Письмо Фотия

1.

         У входа в участок на свежевыкрашенной лавке сидел его начальник Башир. Слегка подавшись вперёд, надёжно упёрся руками в широко расставленные колени и что-то основательно втолковывал коренастому сутуловатому полицейскому.
         Бежевая малолитражка с городским номером, въехавшая во двор, не вызвала у него никакой видимой реакции. Лишь когда Филипп вышел из машины и потянулся, разминая спину, он неспешно поднялся, отряхнул сзади брюки и исчез в дверном проёме. Подставленная на мгновение лучам клонящегося к морю солнца, блеснула его загорелая лысина. Филипп пошёл следом.
        – Кабы не мои ребята, его там совсем бы прибили,– почёсывая шею, повернулся к нему Башир. – Народец-то у вас резвый… А староста,– так тот вообще лично,– он поднял указательный палец,– припёрся убедиться, что я тебе звоню. Жуткая бдительность… А ты чего сам-то прикатил, подослать что ли некого? Туго с кадрами?
         – Размяться решил. Засиделся – надоело.
        – Это правильно, работа у вас временами сидячая,– ухмыльнулся Башир. – Ну смотри сам – нужен он тебе или нет. А то передам по своей линии. Эй, Фархад! – обратился он к сержанту за стойкой.– Давай того, который египтянин, на допрос.– И, не вынимая рук из карманов, подбородком указал Филиппу на обитую железом дверь в начале коридора. – Вон та, что приоткрыта… Можешь занимать.
         В помещении оказалось душновато. Сырости, однако, не ощущалось. Маленькое окно под потолком было забрано ярко-жёлтой решёткой.
        «А ты, право, пижон, начальник»,– подумал Филипп.
        Башир появился, неся несколько чистых листов бумаги.
         – На, а то…
         – Вот спасибо,– Филипп расположился за столом. – Ну, где?
         – Сейчас…
        В сопровождении полусонного сержанта появился высокий, худощавый малый, годами, пожалуй, чуть моложе Филиппа. Поношенная коричневая униформа на нём была местами порвана. Бледное, отёкшее, в синяках лицо оттеняла растрёпанная шапка густых, жёстких, чёрных волос. От углов губ к подбородку тянулись едва засохшие кровавые ссадины.
         – Садись! – Башир поморщился и перевёл взгляд на Филиппа.– Оставляю я вас. Если что – вон там, да, правильно, там – кнопка. Вызовешь… Пошли, Фархад.
         Когда звук шагов в коридоре стих, задержанный, западая на один бок, подошёл и осторожно опустился на привинченный к полу табурет.
        – Я представляю власти общины деревни, в которой тебя повязали,– сказал Филипп. – Говорить в состоянии?
        Парень утвердительно кивнул.
        – Полное имя? – Марк Рубин,– после некоторой паузы, сглотнув слюну, произнёс тот.
        – Марк Рубин… – Филипп перестал писать… – Известная у тебя фамилия… – Это моя фамилия!
        Филипп и затылком ощутил вспыхнувший ненавистью взгляд чёрных, чуть навыкате, глаз.
        – Ну это я понимаю, что, может, не украл ты её…
        – Чего ты понимаешь?– лицо парня искривилось. – Урия Рубин – мой отец!
        Филипп отложил ручку и откинулся на спинку стула.
        – То есть ты хочешь сказать, что ты – сын человека, который выдал Ордену Соломона, Первого Пастыря нашего?
        – Нет.
        – Тогда – не понял…
        – Он не выдавал.
        – Не выдавал?
        Обескураженный столь неожиданным поворотом, Филипп с минуту рассеянно смотрел на броскую решётку. И вдруг вспомнилось… Фотография. Отец показывал ему её не раз – Первый Пастырь среди ближайших соратников по Движению. Рядом с отцом там – Урия Рубин… А ведь парень похож! Этот убогий – похож! Или так просто кажется?
        – И что, ты в деревне пытался это доказать?
        Марк Рубин зло усмехнулся.
        – Ну уж нет! Просто хотел посмотреть, что у вас тут теперь за кооперативы, с людьми поговорить. Сказал, что журналист из Египта… Однако они вот решили, что я – шпион.
         – Ты знаешь, можно подумать и это,– заметил Филипп.
         – Ну а мне-то что ж так вот сразу открылся?
         – А думаешь, я не понял, откуда ты? – в тон ему спросил Марк.
        – Я же слышал, как они требовали, чтобы полиция связалась с вашей Когортой. Чего тут скрывать-то?..
         Последние слова он произнёс тихо и невнятно. Опустил голову, глубоко, хрипло дыша.
        – Тебе плохо?
        – Подожди,– почти простонал Рубин, не разжимая зубов,– сейчас…
        Он довольно быстро пришёл в себя, окинул комнату мутным взглядом.
        – Курить будешь?
        Филипп выложил на стол сигареты.
        – Давай.
         Привстав, Рубин прикурил от протянутой зажигалки.
        – Продолжим? – Филипп налёг грудью на стол, подпёр голову кулаками. – Говоришь, стало быть, понял, откуда я? Ну допустим – оттуда. Ты рад?
        Рубин не удостоил его ответом, лишь тяжело ухмыльнулся одной половиной лица.
         – Ты считаешь, что твой отец – не предатель? Так?
        – Так. – Твоё появление здесь с этим связано?
        – Да. – Рубин откровенно оценивающе посмотрел на собеседника. – Я приехал сюда, чтобы добиться его реабилитации.
        Искреннее разочарование выразилось на лице Филиппа. Он обречённо вздохнул и покачал головой. Ему стало не интересно: судя по всему, начиналась дешёвая игра.
        «Парня нетрудно понять,– подумал Филипп,– куда как несладко быть отпрыском столь печально знаменитого папаши. Тут волей-неволей станешь выискивать доказательства его невиновности. И отыщешь. Наверняка. Даже если их и нет вовсе. А может, он просто валяет дурака? И не сын Урии совсем, а какой-нибудь афер или придурок? Или… Но ведь – похож!»
         Он посмотрел на Марка со снисходительной укоризной. – При тебе не обнаружили документов. Где они?
        – В городе. Отель «Сидон». Номер 1805. Я ведь и правда – из Египта приехал. Наша семья перебралась туда после смерти отца. Точнее, бежала. От ваших. А вообще-то, мы жили в Иерусалиме.
         – Ладно. Давай дальше.
        – Дальше? – зло переспросил Марк.
        – Нет – раньше! Самое интересное случилось задолго до нашего отъезда. Сразу после окончания процесса Первый Пастырь Фотий передал своему адвокату письмо, которое предназначал для преемника, нынешнего вашего благодетеля Никандра. В том  письме ясно было сказано, что отец мой ни в чём не виноват.
        Филипп продолжал уныло смотреть на Рубина, постукивая пальцами по столу.
        – Откуда же Фотий мог об этом знать? – как бы нехотя проговорил он, наконец.
        Рубин явно понимал, сколь не убедительны оказались его слова, но это нимало его не смутило.
        – Тебе, наверно, известно,– несколько развязным тоном произнёс он,– что незадолго до приведения приговора в исполнение с Фотием имел беседу премьер Иудеи Сапир. Ну вот, он и снёс что-то лишнее. Об этом, кстати, тоже есть в письме. Не знаю уж, случайно ли или хотел вашего Пастыря придавить напоследок. Какая разница!
        – Ну и где это письмо? – Филипп страдальчески завёл глаза под потолок.
        – У меня.
        – Да ну?
        – Не здесь, конечно,– в надёжном месте. Копия в отеле. И кстати,– прибавил Марк,– если я через девять дней не вернусь в Александрию, это самое письмо будет предано огласке.
         – А-а-а,– оживился Филипп,– короче говоря, мне лучше отпустить тебя от греха подальше. Так что ли?
        Рубин расслабленно ссутулился.
         – Можешь считать меня за дурака – это ничего не изменит. А отпустить – не отпустишь. Да не этого мне и надо.
         – Интересно! Что же тебе нужно?
         Марк хмыкнул.
         – А встретиться с вашими верховодами.
        – Думаешь, они захотят тратить на тебя время?
        – Думаю – захотят.
        «Маньяк,– решил Филипп. – Однако, придётся его забрать. Доложу по инстанции – пусть разбираются».
        Он почувствовал приятное облегчение и желание как можно быстрее отделаться от этого странного типа.
        «Но почему? – пришла мысль. – Что он мне? Э, Филипп, да ты – боишься! А если его слова вдруг окажутся правдой? Однако – к чёрту! Надо с этим заканчивать».
        Он быстро прикинул, какую необходимую информацию ещё не получил.
        – Как,– произнёс заинтересованно,– попало к тебе ЭТО?
        – Мой тесть, находясь год назад на Сицилии, узнал, что в Рим прилетел Ленц, тот, кто был у Фотия адвокатом, и что ведёт он переговоры о продаже одному еженедельнику материалов, связанных с Урией. Тесть позвонил мне, и я решил, что стоит на всё это хотя бы взглянуть. Приехал в Рим. Тот дядя очень испугался, узнав – кто я. Так и вытряс из него это письмецо. Прочитал – не поверил. Потом сделали экспертизу. У матери сохранилось кое-что из переписки отца с Фотием. Оказалось – подлинник.
        – Так почему этот адвокат не передал в своё время письмо по назначению?
        – Я спрашивал… Он сказал, что не нашёл сначала никого из нужных людей – всех загнали в подполье. А потом испугался.
         – Чего?
         – Ну отца уже не стало. Вот и испугался. Мол, опоздал. Да и Никандра опасался, знал, что тот с отцом был не в ладах. Хотел я этого Ленца поначалу попросту прибить. Да что-то остановило. А потом он исчез, скотина.
        – А тесть твой кто?
        – Тоже адвокат.
        – Вон как! А не спрашивал ты у Ленца, чего это он через столько лет вдруг надумал всё-таки письмо сплавить?
        – Спрашивал – сказал, что деньги понадобились. Собрался за океан перебираться.
        – Складно,– задумчиво протянул Филипп. – А тебе сколько лет-то?
        – Двадцать четыре.
        – И чем ты в Египте занимаешься? – Спортивный комплекс содержу. Так, небольшой.
        – Ага. А здесь, в Финикии, давно?
        – Три недели.
        Теперь у Филиппа было достаточно сведений для оперативного дежурного по второму отделению Кагорты Общинного Спокойствия. Осталось заглянуть в отель – и всё. Дальше – вперёд, кому там положено. Он нажал сигнальную кнопку. Вместо конвоира в дверях появился сам Башир.
        – Я его забираю,– сказал Филипп, поднимаясь.
        – Под расписку,– начальник участка зевнул, демонстрируя безразличие.
        – Давай под расписку. Пусть его приготовят. Пойду, позвоню, чтобы конвой выслали.
         Закончив разговор, Филипп вышел во двор. По периметру обсаженный орехом и кипарисами, тщательно выметенный, он был, пожалуй, даже слишком опрятен для здешних мест. Кусты вокруг бетонного с плоской крышей здания подстрижены умело и со вкусом – прямо дача, а не полицейский участок.
        «Говоришь – из Иерусалима? – мысленно вернулся Филипп к разговору с Марком. – Может, и жил рядом… Так, где тут у нас юг?» Он оглянулся, ориентируясь по солнцу.
         Совсем недавно Филиппу довелось побывать в Иерусалиме, городе, где он родился, провёл первые семь лет жизни, где не бывал с той поры уже два десятилетия.
         Командировка оказалась срочная и не из приятных. Но взамен Филипп получил возможность осуществить то, о чём мечтал особенно часто в последнее время – хотя бы на короткий срок вернуться на родину.
        Он долго бродил по Иерусалиму. Всё сделал так, как задумал ещё перед поездкой: не спеша прогуливался в тени массивных древних стен, с тревожной радостью ощущая под ногами вечную мощь каменных плит мостовых Нижнего города. Заглядывал на некогда шумные, теперь же притихшие и потускневшие рынки. Он побывал едва ли не во всех столь памятных ему закоулках. Но чувство внутренней целостности, слияния с городом, со всем окружающим миром, чувство, щемящая память о котором жила в нём все эти годы, не вернулось к нему.
         В детстве он с интересом глазел на приезжих туристов. Теперь их галдящие толпы раздражали его. Казалось, что это обвешанное фотоаппаратами, жующее сладкую резину стадо вторглось на его неприкосновенную территорию. И не хотелось думать о том, что ныне сам он здесь нежеланный, едва терпимый гость.
        «Так после многолетнего перерыва иной раз встречаются старые приятели. И натянуто пытаются вспомнить былые дни – ведь только прошлое и осталось у них общим»,– заключил Филипп воспоминания и закурил. На фоне невысоких, поросших лесом ближних гор надменно тянулись вверх щербатыми башнями развалины старинного замка. А дальше там, очень далеко, уже вошёл, да, скорее всего, уже вошёл в песчаные берега Иордан. И вновь, который год подряд, отступив и смирившись, растеряв силу, принесённую зимними дождями, равнодушно несёт вниз по долине коричневатые воды, словно наперёд знает, что, впустив в солёную свою утробу, Мёртвое море спокойно их переварит и преснее при этом нисколько не сделается.
        В дверях показался начальник участка, остановился на пороге.
         – Слышь, Башир! – Филипп щелчком послал окурок в сторону вычурной мраморной урны.
         – Чего?
        – Воздух у вас тут – одна прелесть.

 2.

         Саймон Розенберг возвращался домой после второй отсидки. Поезд набрал скорость. Яблоневые и апельсиновые сады, оливковые рощи, виноградники, что чуть отстраняясь, тянулись вдоль дороги, сливались за исчерченным мутными дождевыми брызгами окном в сплошную, обесцвеченную предзимьем ленту. Ехать ему было скучно. Подчеркнуто благопристойные соседи то и дело бросали на него подозрительные взгляды. Когда скучать вконец опротивело, Саймон решил подыскать себе более подходящую компанию. Вышел в проход и медленно двинулся по вагону, разглядывая пассажиров. И обратил внимание на расположившихся ближе к выходу, что-то увлечённо обсуждавших молодых людей. И на нём остановился тяжёлый взгляд одного из них, сидевшего к нему лицом, хмурого малого с повязкой на чёрных кудрях.
         Отвернуться и пройти мимо – такое для Саймона было ниже достоинства. Он с деланной невозмутимостью опустился на покрытое рельефными надписями сиденье рядом с бритым наголо крепышом.
        – Не помешаю?
        – От тебя и зависит,– усмехнулся третий, развалившийся у окна, худощавый, с едва отросшей бородой.
        – Как отбывалось-то, Розен… берг, что ли?
        – Ого! – опешил Саймон,– «берг» – точно. Как это ты догадался?
        Спутники худощавого тоже удивленно переглянулись.
        – Да был я в Хайфе, когда тебе впаяли срок после забастовки докеров,– пояснил худощавый. – На суде тоже присутствовал. Года три назад, да?
        – Два с половиной.
         – Вот! Я тебя сразу приметил, когда в поезд садился. Домой что ли?
        – Ну! В Хайфу. – И что делать теперь собираешься?
        Саймон отвёл глаза, подумал: «И чего навязался»? Спросил с насмешкой:
         – А ты предложить чего хотел?
        Худощавый пристально посмотрел на него изпод припухших век.
        – Сходить сейчас,– напомнил бритый.
        – Вот видишь – сходить нам,– кивнул на окно худощавый.
        – Как тебя по имени-то? – Саймон.
        – А меня – Фотий. А это,– он хлопнул по плечу черноволосого – Урия. А вот этот, гладко выбритый по всей поверхности,– Иаков. Будь здоров, Саймон Розенберг, может, ещё увидимся. Тем более - ты у нас из Хайфы.
        И, поднявшись, все трое направились к выходу.
        «Ребята ещё те,– подумал Саймон, глядя им вслед. – Да! Те ещё ребята».
        Первый срок он получил, едва закончив школу: попались с приятелем, когда разбирали на запчасти угнанный у казино дорогой автомобиль. Потом два года на свободе, тухлой этой свободе,– и снова…
         Сын переселенцев из далёкой страны на северо-востоке, с детства познал Саймон прелести бытия в земле Иудейской. Ни покойные родители, ни сам он так и не смогли вписаться в тутошнюю жизнь. Да он и желания такого не испытывал – вписываться. Мир, его окружающий, был непонятен и противен ему. Противно быть ездящим на спине себе подобных и противно быть оседланным. Противно быть нашедшим промежуточное положение – полноценным, средним, вечно трясущимся гражданином – и противно быть бессильным. Жизнь понималась Саймоном как игра с нечестными правилами. И правила эти он то и дело с чистой совестью нарушал.
        И хотя осталось у него после той встречи в поезде смутное предчувствие грядущих в его жизни перемен, не мог Саймон представить, как скоро судьба снова сведёт его с Фотием, как несколько дней тот будет скрываться от полиции в его, Саймона, доме. Не мог представить, как пятью годами позже вставший во главе движения иудейских низов Фотий будет приговорён к смертной казни по обвинению в антигосударственной деятельности, а преследуемые властями ближайшие его соратники, среди которых окажется и он, Саймон Розенберг, вынуждены будут перебраться в Финикию, чтобы там, в чужой земле, основать свою общину. Он даже и не пытался думать о том, что будет с ним через двадцать лет – просто возвращался домой, где уже произнёс первые слова сын, ещё им не виденный.

 3.

         Вечерело. Свернув с автострады на неширокую, сбегающую к морю улицу, Саймон, именовавшийся уже давненько «Розенберг-старший», притормозил у ажурных металлических ворот, преградивших подъезд к пятиэтажному, отделанному бело-розовой плиткой, дому. Створы бесшумно разошлись в стороны, и Саймон мягко тронул автомобиль с места.
        В пятьдесят лет многие мужчины ещё держатся молодцами, либо действительно не ощущая груза лет, либо усиленно создавая видимость оного. Не таков был Розенберг-старший. К больному желудку и радикулиту теперь добавилось отложение солей, однако напасти эти воспринимались им как должное, без лишних эмоций. Выглядеть бодрячком он не старался: ко всему прочему, это было бы несолидно при его грузноватой фигуре. Но если отклонения здоровья не принимали внушительных форм, Саймон их по возможности игнорировал. При том, что довелось ему претерпеть, судьба, по глубокому его убеждению, обошлась с ним по-божески, не наслав ничего посерьёзнее.
        Не часто выдавались у него свободные минуты: работы у члена Конгресса общины всегда полно. Но работой тяготился Саймон менее всего, ибо она более всего утверждала его отношение к себе как к имеющей смысл существовать части окружающего мира. И это было главным.
         Поднявшись на четвёртый этаж, он позвонил в угловую дверь. Отворил сын.
         – Извини, задержался,– Саймон протянул ему округлый бумажный свёрток и кивнул в сторон у кухни.
        Сын с деланным удивлением покачал головой и удалился. Саймон пристроил плащ на вешалке и, оценив себя в большом зеркале, прошёл в неброско обставленную дорогой мебелью гостиную.
         – Ты что, один, Филипп? – спросил он громко.
        – Да! – отозвался сын.– Вчера отправил своих на Кипр. Тёща всё горела желанием, чтобы мальчики у неё пожили. Боюсь, оно у неё скоро пройдёт. Есть будешь?
        – Нет,– Саймон опустился в кресло,– я ужинал.
        Филипп появился в комнате, поставил на инкрустированный столик бутылку принесённого отцом сухого вина. Достал из бара бокалы. Согнал с кресла кота, сел напротив. Саймон ослабил узел галстука и с сожалением произнёс: – Когда-то мы в последний раз собирались посидеть просто так?..
        – Да, давненько… Мама, кажется, ещё была жива. Но понимаешь, отец, боюсь, просто так и сегодня у нас не получится.
        Филипп виновато улыбнулся.
         – Может, дела пока оставим? – предложил Саймон.
        – Да лучше с этим не тянуть…
        – С чем?
        Филипп отставил бокал, медленно потерев ладони, спросил:
        – Слушай, ты хорошо помнишь Урию Рубина?
        – Рубина? – удивлённо переспросил Саймон. – Ну, в общем-то, да.
        – Можешь описать мне его? Как человека. Ты не волнуйся, моя квартира не прослушивается.
        – Зачем тебе это, Филипп?
        – Объясню чуть позже.
        – Ну, знаешь,– пожав плечами, начал Саймон несколько неуверенно, растягивая слова,– Рубин ведал у нас финансами. Кого угодно на такую должность не назначат. Характер, конечно, не сахар был. Но мы с ним дружили. Да, дружили. Он и дома у нас бывал, когда мы переехали в Иерусалим. Может, помнишь?
         Филипп отрицательно покачал головой.
        – Понимаешь,– продолжал Саймон,– я ничего не имею против Никандра, но вот он никогда слова не сказал в пику Фотию. А Урия иной раз… Видишь ли, Фотий умнейший был человек, но всякий скорее сядет на полированный стул, нежели на шероховатый табурет, пусть он и крепче. Поэтому-то Никандр, а не Урия стал правой рукой Пастыря. Рубин, тот компромиссов не признавал. Ни в чём. И когда всё это случилось, очень трудно было поверить. Очень трудно.
         – Но ты поверил, вы поверили? Были ведь доказательства, да?
        – Были. – Саймон перевёл взгляд в дальний угол комнаты. – Как раз во время процесса над Фотием в газетах появились материалы, свидетельствующие против Рубина. И в это же время на его имя перевели в банк хорошую сумму. Как-то так вышло, что в народе быстро поверили обви- нениям против него. Он, ясно, сильно переживал, но почему-то ничего не предпринял, чтобы защитить себя. Наоборот, порвал со всеми связи. И когда после казни Фотия мы, все кто был к нему близок, собрались вместе, Урии с нами не было. Его просто не могли найти. Получилось, что при обсуждении этого дела взяла верх презумпция виновности. Нечем было доказать ложность обвинений. Никандр тогда так и сказал: «У меня нет оснований не верить». А вы, мол, сами думайте. Стали голосовать. Было нас десять человек. Пятеро оказалось за признание Урии предателем. Остальные воздержались. В их числе я и Никандр.
        – Никандр?
         – Да. А через два дня Урия застрелился.
        – У него были дети? – поинтересовался Филипп.
        – Дети? – Саймон бросил на сына настороженный взгляд. – Были. Две девочки и мальчик – помладше тебя.
        – Насколько? – уточнил Филипп.
        – Года на три-четыре. А что?
        – Да так, из любопытства,– ответил Филипп и задал новый вопрос: – А ты ничего не слыхал о письме, которое Фотий передал своему адвокату незадолго до казни?
         Брови Розенберга-старшего на мгновение приподнялись. Он вдруг вспомнил, что перед ним не просто сын – человек из Кагорты, но в следующий же миг устыдился своего подозрения и ласково улыбнулся.
        – Ты чего? – обеспокоенно спросил Филипп, поражённый такой неожиданной реакцией отца.
         – Видишь ли,– лицо Саймона снова стало серьёзным,– мы планировали устроить Фотию побег. Ничего, как сам понимаешь, не вышло. В Ордене Соломона был наш человек. Он-то, когда дежурил в тюрьме, видел, как Фотий тайком передал адвокату что-то вроде записки. Фотий не знал, что рядом есть свой, иначе, ясное дело, воспользовался бы его помощью, но… Что бы там ни было, мы узнали лишь о факте передачи какой-то бумаги – и только. А когда через две недели после казни разыскали адвоката, он, представь себе, всё отрицал: не передавал ему Фотий ничего – и всё тут. И главное, к тому времени тот наш парень уже был раскрыт. Такие вот дела. Но позволь, Филипп, откуда ты об этом знаешь? Лишь старые члены Конгресса в курсе относительно тех событий. Впрочем, и твой шеф, Ананий, конечно. Это он тебе рассказал?
         – Нет,– Филипп поднялся и подошёл к окну. – Нет, отец. Я сегодня сменился с дежурства. Вчера позвонил один мой знакомый, местный полицейский, и сказал, что на его участке наши общинники из кооператива задержали какого-то подозрительного типа. Знаешь, кем этот тип оказался? Говорит, что он сын Урии Рубина! Да, да! И звать его Марк. Так вот, он вроде как приехал из Египта и утверждает, что у него имеется ТО САМОЕ письмо. Привёз с собой копию. Я вот тут её, в свою очередь, втихаря скопировал. Посмотри!
        Филипп вышел в соседнюю комнату и принёс отцу письмо.
         – Вот, читай!
        Саймон несколько раз пробежал глазами каждую, написанную знакомым, слегка прыгающим почерком строку. После указаний по дальнейшей деятельности Фотий сделал приписку: «Утром меня посетил Сапир. Из беседы с ним я сделал окончательный вывод: Урия не причастен к моему аресту. Здесь дурно пахнет. Обязательно разберитесь».
         Саймон отложил письмо – и снова взял, прочитал ещё раз.
        – А где подлинник? – спросил он возбуждённо.
        – Этот Марк говорит, что в Египте. А ещё он заявил, что если через девять, теперь уже восемь, дней он не вернётся, всё это всплывет наружу. Как тебе такое, а?
        Саймон не ответил.
        – Однако это не всё,– продолжал Филипп,– он хочет, чтобы вы, Конгресс, реабилитировали его папу. Само собой, публично.
        Филипп перешёл с пепельницей на диван, закурил, выжидающе поглядывая на отца.
         Тот лишь коротко кивнул, давая понять, что по достоинству оценил услышанное. А про себя отметил, что не удивлён, будто подспудно ждал такой информации. Действительно, разве не сомневался он тогда? Да что там – уверен был в невиновности Урии. Разве в его виновности не сомневались другие? Окажись он, Саймон Розенберг, твёрже, потребуй чётких доказательств – за ним ведь пошли бы! И всё, может быть, пошло бы по-другому. Он же ждал. Чего? Что кто- то иной возьмёт на себя роль адвоката? Найдись первый – уж он точно бы стал вторым. А ведь, чёрт возьми, наверняка так думали и другие. Каждый по отдельности. Но чего же убоялся он? Пойти против завладевшего толпой убеждения? Делать то, что нежелательно новому руководителю Движения? Или всё же подозревал Рубина? Нет! Это потом, постепенно внушил себе подозрения. Выходит, предал?! Он, Саймон Розенберг, предал? Нет, что-то здесь не то, что-то не так… Он с трудом овладел собой. Встретился взглядом с сыном и сказал:
         – Филипп, понимаешь ли ты, что сейчас означало бы оправдание Рубина? Да просто – публикация этого письма? – Саймон неловко, едва не опрокинув столик, поднялся и тяжело заходил по комнате. – Да подлинное ли оно – сомневаюсь!
         – Кто знает! – Филипп усмехнулся. – Будем проверять. Окажись это так – не завидую я Никандру.
        – Это удар по всей общине! По доверию к нам!
        – По руководству. В первую очередь – по руководству. Но, отец, я хотел бы уточнить один момент: ты, лично ты, считаешь Рубина предателем? Вот сейчас?
         Саймон колебался лишь секунду.
        – Да! – вызывающе сказал он. – Считаю!
        – Но ведь это же туфта – газетные утки, счёт в банке… А если на твоё имя сейчас переведут деньги? На счёт Никандра? Елица? Да ещё слух какой-нибудь пустят? Тогда вас что – того? Значит, если не было уверенности, вы решили на всякий  случай убрать Рубина, так что ли? Для пущей надёжности. Ради большого дела.
         – Перестань! – прокричал Саймон. – Перестань,– повторил он тише.
        – Ты не можешь представить тогдашнего положения. Кругом враги. Отовсюду мы ждали опасности. И изнутри тоже. Тебе легко судить! Вообще, вам, молодым. Вы во всём, что раньше было не так, обвиняете старших, и с каким энтузиазмом!
        – А вы всегда на объективные трудности ссылаетесь! Хотя,– Филипп развёл руками,– если разобраться, это естественно, отец. Промазавший по мишени снайпер грешит на винтовку, хотя, может быть, виноват сам. Тот же, кто наблюдает за ним со стороны, обзовёт его косым, хотя вполне возможно – там и вправду сбит прицел. Придёт время, и наши дети будут пенять нам. За что – найдётся!
        Саймон не принял примирительного тона сына: – Заметь, Филипп, всякая деятельность оценивается по конечному результату. Твой снайпер промахнулся. Но промахнулись ли мы? Вот они, результаты, изволь! Под руководством Никандра мы, ядро Движения, избежали разгрома. Он, Никандр, сумел договориться с правительством Финикии о переселении нас сюда. Теперь нас – триста тысяч здесь и не менее в других землях! Мы – реальная сила. У нас свои заводы и кооперативы. В твои годы я, ты знаешь... Ты родился, когда я сидел за то, что пытался обеспечить своему будущему ребёнку человеческую жизнь. Без грязи и недоедания. И добился-таки этого! Ты  окончил университет, имеешь всё. В результате, обрати внимание, нашей борьбы, Никандра в том числе! – Слушая себя, Саймон всё больше утверждался в своей правоте. От его былой неуверенности не осталось и следа.
        – Не исключено,– произнёс он не без пафоса,– что мы ошиблись тогда с Урией. Да, да! Не делай такого лица, ты вовсе не ошарашен, ты именно это предполагал от меня услышать, хоть и иронизируешь сейчас. Мы действительно делали большое дело и не могли рисковать. Не могли!
        Филипп вздохнул, вытянул руки вперёд, посмотрел на кончики пальцев.
        – Знаешь,– проговорил он,– для меня сейчас главное не в том, есть ли подлинник письма или нет, а в том, что оно в принципе может быть подлинным. И ты меня в этом убедил. Но послушай, что же выходит: правда одного человека может мешать общей большой правде множества людей? Разве так должно быть?
        Саймон недовольно поморщился.
        – Детский максимализм – должно быть, не должно быть. Ты меня удивляешь, сынок. Весь мир несовершенен. Всегда что-то не так, не решено, не доделано. Главное надо видеть, понял? Глав-но-е.
        – А что главное, что? – вскинулся Филипп.
        – Вот Фотий проповедовал всеобщее равенство. И где оно? В общине его последователей? Не вижу. Одни затягивают пояса, у других через пояс пузо свешивается. И первые завидуют вторым, а те прибирают к рукам власть. Это даже хорошо, что в Конгрессе всё решают трое известных тебе лиц, которым наплевать на двадцать семь остальных. А то таких орлов в последние годы наизбирали… Он умолк.
        – Не то что-то с тобой,– устало произнёс Саймон. – Не то. Давай-ка вот что – пойду я. А ты успокойся и не забывай, что ты уже не студент неоперившийся. Ты – офицер! Студентам можно. Тебе нельзя. И… это самое… держи меня в курсе насчёт того, кто называет себя сыном Урии. Проводи меня.
        – Ты обиделся?
        – Дело не во мне – в тебе.
       – Как сядешь за руль, ты же выпил?
        – Ерунда, мышиная доза! Пойдём.
        – Сейчас, оденусь…
        Филипп поймал себя на том, что противится отъезду отца только из вежливости. И осознанная эта неискренность оказалась самым неприятным ощущением, оставшимся после разговора. Они молча спустились вниз.
        – Прости,– сказал Филипп, когда Саймон взялся за ручку двери автомобиля,– не нужно было говорить с тобой об этом. Но,– он невесело усмехнулся,– тогда с кем? Прости.
        Саймон ничего не ответил на раскаяние сына и вдруг спросил:
        – Этот парень похож на отца?
        – Да.
         Саймон кивнул, устроился на сиденье, включил зажигание.
        – Пока.
        – Счастливо.
         Когда машина скрылась из виду, Филипп медленно побрёл к подъезду. Поднялся к себе. Взяв копию письма, вышел на балкон. Облокотился на перегородку и принялся тщательно рвать лист, наблюдая, как плавно летят, исчезают в темноте кусочки бумаги.

4.

         Хождение по камере начало утомлять Марка. Занялся было выколупыванием штукатурки из выбоины в стене, затем сел в углу, заложил руки за голову. Ещё в Египте, обдумывая будущую свою поездку, он допускал, что может угодить в подвалы Когорты общинного спокойствия. Более того, боясь признаться самому себе, вопреки логике, желал этого.
        Он отправился в Финикию, не сообразуясь с доводами разума, будучи терзаем жгучим желанием во что бы то ни стало добиться оправдания отца. У него не было сколь-нибудь чёткого плана действий. Лишь одно знал точно: Это должен сделать лично он, Марк Рубин, и никто другой. В то же время внутренне он сознавал, что воплощение задуманного в жизнь может оказаться делом весьма тяжёлым, и оттого испытывал постоянные колебания. Избавить от них могла лишь ситуация, когда некуда будет отступать, когда он вынужден будет идти только напролом.
        И избитый бдительными, в страхе своём (именно – в страхе, он был уверен), общинниками, Марк не пал духом. Хотя свои намерения сдать его в Когорту те в секрете не держали. Оказавшись в полицейском участке, он принялся, не суетясь, просчитывать возможный ход дальнейших событий.
        Позже, переступив порог камеры Центра КОС, он не сомневался в том, что всё идёт так, как ему бы хотелось. Тот молодой, видимо, перспективный бюрократ, который лениво допрашивал его в участке, конечно, доложил по инстанции. И наверху, возможно, на самом, теперь решали, как приветить сына покойного Урии Рубина. Оставалось ждать.
         Однако здесь, в осязаемых, а не смоделированных воображением, холодных стенах Центрова подвала Марка постепенно стало одолевать ощущение бессмысленности затеянного. Оно постепенно крепло по мере того, как не спешила наступать ожидаемая им развязка. Оно находило себе все новые мысленные подтверждения. Марк выискивал в своих действиях возможные ошибки и с каждым разом находил их всё больше. Очень скоро он начал чувствовать, что теряет над собой контроль.
        Этому способствовала и окружающая обстановка. Камера, куда его поместили, не имела окон. Плоский матовый светильник, прилепившийся к потолку, включался снаружи в разное время и на разный срок. То надолго погружал камеру во мрак, то, как теперь, горел, кажется, целую вечность.
        Довольно скоро Марк перестал ориентироваться во времени. Звуки голосов не достигали ушей с того момента, как за его спиной впервые  клацнула засовами тяжёлая дверь. Его попытки вытащить хоть слово из приносящих еду охранников, оказались тщетны – тех явно проинструктировали не общаться с ним. Замкнутое пространство, в котором находился Марк, вскоре стало ассоциироваться у него с какой-то живой средой. Подобно заманившему в своё лоно хищному растению, оно медленно переваривало его, высасывая всё, питающее жизнь, дающее силы.
        Всякий раз при мысли о том, что задуманное может не сбыться, им овладевал удушливый приступ отчаяния. Он впервые явственно ощутил страх перед смертью. Но неизмеримо больше был страх перед возвращением к прежней жизни – жизни сына предателя. Нет, он не может не добиться своего. Всё, что угодно, только не это! Тем более теперь, когда с детства слышанное об отце оказалось неправдой. Плюнуть всем в рожу! Тем, от кого претерпел он так много унижений, тем, кто просто считал себя вправе презирать его, узнав, чей он сын. Плюнуть, смачно плюнуть в рожу!
        Марк уже не мог определить, что в конце концов для него важнее – восстановление честного имени отца, которого не помнил и которого даже теперь продолжал против разума ненавидеть, или утверждение своего права на месть.
        Снаружи кто-то подошёл к двери, посмотрел в глазок.
        Загремел вставляемый в замок ключ.
        Марк внутренне напрягся, хотя в подобных случаях на пороге неизменно возникал молчаливый страж с миской свекольной или овсяной похлебки и прикрытой куском чёрствого хлеба кружкой воды. Однако на сей раз охранников оказалось двое. Один, полный, судя по чертам лица, финикиец, подошёл к нему.
        – Вставай!
        Марк вздрогнул, опёрся рукой о стену и медленно поднялся, не спуская глаз с охранника. Тот оказался ниже его на голову.
        – Руки вперёд!
        На запястьях щелкнули наручники.
        – Стой так! – финикиец толкнул Марка в грудь, прижал к стене. Отступил на шаг, смерил липким взглядом. Затем кивнул напарнику, и, оставив дверь открытой, оба удалились.
        Через несколько минут в камеру один за другим вошли трое солидной внешности хорошо одетых мужчин.
        Мелкая дрожь пробрала Марка по всему телу. Вот они – живьём, не на экране телевизора. Вот этот, круглоголовый, коренастый, с густой тёмно-каштановой шевелюрой и аккуратной бородой – Никандр, Пастырь общины. Тот, коротко стриженный, широкоскулый, хлёстко смотрящий – это Елиц, фигура №2. А третий, слегка обрюзгший флегматик в очках с толстой оправой, убей Бог, если это не сам Ананий, куратор КОС.
        Он едва сдержался, чтобы не поздороваться.
        Вошедшие остановились в нескольких шагах напротив.
        – Вот и Рубин-младший,– с отчуждённой задумчивостью произнёс Никандр, пристально всматриваясь Марку в лицо. – Что ты хочешь?
        – Хочу справедливости,– сипло пролепетал Марк. Он вдруг ясно понял, что желаемой ини- циативы в предстоящем разговоре ему не видать. Конец ещё одной иллюзии…
        – Справедливости… – усмехнулся Никандр. – Справедливость – это хорошо. Ответь, поведанное привёзшему тебя сюда – это правда?
        – Правда.
        – Как можем мы удостовериться в этом?
        – Я напишу своим,– Марка передёрнуло при внезапной мысли, что писать уже может быть поздно. – Какое сегодня число?
         – Ещё четыре дня до окончания твоего, так сказать, ультиматума.
         – Я напишу своим, и вы сможете послать человека в Египет. Ему покажут письмо. Можете даже получить фрагмент подлинника на экспертизу.
        Никандр задумался, опустив глаза.
        – Ну, хорошо,– он щёлкнул пальцами. – Допустим, письмо есть. И написано рукой Фотия. Что же, ты хочешь, чтобы, основываясь на его содержании, мы объявили твоего отца невинной жертвой?
        – Там же сказано…
        – Пойми,– продолжал Пастырь,– мы не можем не верить Фотию, но тем не менее объяснение всему случившемуся ещё только предстоит найти. Что будет, если сейчас мы, не зная обстоятельств дела, провозгласим Урию безвинно осуждённым? Да просто враги и несведущие, не затрудняющие себя лишней мыслью, станут толковать всё так, как им вздумается. Твоё требование может быть выполнено лишь тогда, когда мы будем знать всё, абсолютно всё об этом. Не забывай, наконец, что твой отец делал одно с нами дело.
         Он замолчал.
        – Договаривай,– вкрадчиво прошептал Марк.
        – И поэтому я предлагаю отложить предание письма огласке и приступить к выяснению недостающих деталей,– закончил Никандр.
        Для Марка это был шанс, шанс выжить и одновременно не завалить дела. «Только бы вырваться! Уж тогда бы я действовал умнее. А Никандр, он врёт. Всё знает лучше других, хочет время потянуть. Хитёр. Но плевать, не это главное»,– с лихорадочной поспешностью размышлял Марк.
        – Если соглашусь, меня выпустят? – спросил он, изо всех сил стараясь не выказать охватившего его волнения.
        Никандр снова задумался. Сказав сейчас «нет», он испортил бы всё. Хотелось ответить положительно, успокоить нервного мальчишку, но и этого делать было нельзя. Он молча посмотрел на Анания. Тот всё понял. Теперь, чтобы оказаться в выигрышной ситуации, необходимо было переложить тяжесть поиска решения на самого Рубина.
        – Это возможно,– сказал куратор КОС. – Но не будем же мы верить друг другу на слово. Где гарантия, что, оказавшись на свободе, ты не опубликуешь письма?
        У Марка перехватило дыхание.
         «Оказавшись на свободе». Она так близко! Что ответить им? Где выход? Должен же он быть!
        – Гарантия одна! – неожиданно прозвучал резкий голос молчавшего прежде Елица. – Письмо!  Письмо должно быть у нас. Ты,– он наставил на Марка палец,– на это не согласишься, конечно. Поэтому выход один: ты пишешь в Египет, чтобы там на неопределённое время задержали предание письма огласке. А сам остаешься здесь, у нас. Понял?
        Остаться?! И неопределённое время ждать неопределённого же результата? При одной этой мысли Марку стало дурно. Желал безвыходной ситуации? Вот она! И нечего искать спасительную соломинку теперь, когда собрался топиться. Её нет. Нет соломинки.
        – Нет! – Прижав кулаки к груди, он подался вперёд. – Не выйдет! Выпускайте меня, и я дам вам срок на поиски этих ваших объяснений! А не хотите – ждите четыре дня! Тыльной стороной ладони он вытер со рта слюну.
         – Учти, что, когда письмо появится на свет, ты с него исчезнешь,– скрестив руки на груди, спокойно произнёс Елиц.
         – Вместе с тобой, урод!
        – Рубин! – возвысил голос Пастырь. – Успокойся!
        Марк остановил на нём бешеный взгляд.
        – Тебе,– тяжело дыша, он двинулся на Никандра,– мой отец… мешал…
        Пастырь машинально попятился. В то же мгновение, опередив изготовившегося встретить нападение Елица, из-за их спин выскочил охранник.
        Несколько секунд Никандр смотрел на скорчившегося в углу Рубина, недовольно покачал головой и, не удостоив спутников взгляда, направился к двери.
        Просторный кабинет Пастыря располагался на предпоследнем этаже похожего на огромный термос высотного здания – штаб-квартиры общины. Никандр привычно занял своё место за большим старомодным столом. Жестом предложил коллегам-соратникам садиться. Взял пачку свежих газет, подержал, небрежно отбросил в сторону.
         – Послушай, Елиц,– произнёс он, не скрывая раздражения,– зачем ты надавил на него?
        – А что оставалось? Что бы ты ему предложил? – Елиц определённо не чувствовал за собой никакой вины. – И помимо этого психологическая атака даёт возможность проверить степень искренности.
        – И каковы результаты проверки? – с издёвкой спросил Пастырь.
        – Кажется, не блефует.
        – Во всяком случае,– Никандр повысил голос,– мы условились, что говорить с ним буду я. Я! Не так ли?
         – Извини…
        – Иногда ты позволяешь себе больше, чем… Не при Анании будет сказано…
        – Хорошо, что не при мне,– охотно согласился куратор КОС,– однако надо ведь что-то решать.
        – И то правда,– воспрянул Елиц. – Следует всё же давить его до конца. Жизнь в обмен на письмо. Договариваться тут бесполезно.
         – Ты предлагаешь пытать его? – уточнил Никандр.
        – Это – частности. Но заметь: он на пределе, почти уже сломался.
        – Позвольте мне,– ненавязчиво, но решительно вмешался Ананий.
        – Ты прав, Елиц, говоря, что с этим мальчиком не договориться. Но ошибаешься, считая, что его можно легко сломать. По-моему, это чрезвычайно сомнительно. Попробуйте встать на его место, представьте себя сыном всем известного предателя. Такой комплекс либо раздавит в дерьмо, либо, напротив, сделает прочнее прочного. Я склонен считать, что с парнем произошло второе. Да, да! Несмотря на нервы и прочее. Далее: что мы успели о нём узнать? Он зять влиятельной персоны, играющей в Египте одну из ключевых ролей в торговле наркотиками. Таким дядям плевать на родословную. Малый, кстати, неглупый, решительный и злой на весь мир, пришёлся этому типу по вкусу. В свою очередь Марк получил то, чего ему недоставало,– точку опоры, деньги и, главное, возможность самоутвердиться. Предположительно он переправлял наркотики в Иудею. Вот вам и месть. Травитесь, мол, сволочи. А потом это письмо – и остриё его ненависти направляется на нас, особенно на тебя, Никандр. Нет,– резким жестом Ананий как бы отмёл последние сомнения,– этот малый будет стоять на своём! И выход мне представляется один – оставшееся время употребить на подготовку к худшему для нас исходу.
         – Ты прав! – Елиц энергично хлопнул по подлокотнику кресла.
         – А уж потом займёмся выяснением нюансов,– закончил куратор КОС.
        – Значит, не предотвратить,– недобро усмехнулся Никандр. – А ты уверен, Ананий, что письмо действительно есть?
        – Уже одна вероятность этого требует принять меры предосторожности. В вероятности, полагаю, никто из нас не сомневается, не так ли? Если же ему подкинули фальшивку, что тоже возможно, мы сумеем опровергнуть её. Одно точно – парень искренен.
        – Кстати, где этот адвокат Ленц? – спросил Елиц. – Умер,– произнёс Ананий тоном, означающим, что подобный исход для него является само собой разумеющимся,– около года назад.
        – Сам?
        – Неизвестно.
        – Он действительно был в Риме?
        – Да, это мы проверили. Был и материалы предлагал. Что конкретно, правда, тоже неизвестно. Начал переговоры, а потом неожиданно передумал и уехал.
        Больше вопросов Никандр не задал и в задумчивости облокотился о стол, закрыл ладонями лицо. На несколько минут в кабинете воцарилась тишина. Наконец, Никандр отнял ладони от лица. Посмотрел на стенные часы, затем на свои наручные. Близилось время начала заседания Конгресса.
        Вечером, вопреки обыкновению, Никандр не отправился домой за город. Отпустив секретаря,  остался поработать. Было уже довольно поздно, когда неожиданно включился селектор, и из динамика раздался голос дежурившего в приёмной телохранителя.
        – Пастырь, здесь брат Елиц.
        – Елиц? – Никандр был неприятно удивлён. – Ну пусть войдёт.
        Второй человек общины уверенно пересёк кабинет. Подошёл, сел напротив.
        «Собран, решителен. Как перед схваткой. Ну же,– мысленно подбодрил его Никандр,– давай, что там у тебя?»
        – Скажи,– произнёс тот,– нас тут двое… скажи, Никандр, ты действительно не приложил руку к обвинению Рубина?
        Никандр презрительно сощурился.
         – Тебе хотелось бы этого? Признайся! – он выдержал паузу. – Молчишь? Так вот, нет! Нет! Слышишь?
        – Я верю тебе,– спокойно сказал Елиц,– поверят ли другие? Когда письмо появится на свет…
        – Не появится! Его нет!
        – Тебе придётся доказывать свою непричастность. Сумеешь ли?
        – Волнуешься за меня?
         – И за тебя тоже. Отрекись от звания Пастыря.
        Никандр подивился спокойствию, с которым воспринял это неожиданное предложение.
        – Вон оно что.
        – Отрекись,– повторил Елиц. – Подумай не о себе – об общине! Если в момент, когда всё это всплывёт, ты будешь находиться у власти, удар придётся по всем нам. Уйдя, ты его ослабишь.
         – Я думаю об общине,– полушёпотом, постепенно повышая голос, проговорил Никандр. – Я думаю о том, что если я уйду, Пастырем выберут тебя. А будет ли это лучше?
        – Будет. Будет! – Взгляд Елица был прям и твёрд. – Тобой не довольны. Богатые, потому, что возможности их кое-как, но ограничены, бедные потому, что появились богатые. При нашей-то общинной собственности. То, что сейчас у нас происходит, зовётся кризисом! И в народе он ассоциируется с твоим именем. Людям нужна сильная и понятная власть! – последние слова он произнёс с нажимом, подняв крепко стиснутый костистый кулак. – Именно сейчас, пока ещё не поздно! Мой приход будет означать перемены. Я дам людям то, что им нужно в жизни – ясность и перспективу. Я к чёртовой матери ликвидирую все социальные противоречия! Прижму у всех на глазах особо зарвавшихся, найду возможность вылезти из нищеты обедневшим, ну а обывателю, тому подавай стабильность и уверенность. И получит! А главное, все вместе люди поверят в то, что одна лишь принадлежность к общине возвышает их над всеми остальными. Этим я сплочу всех!
         Елиц перевёл дух, помассировал пальцами горло.
        – Уйди, Никандр,– повторил он негромко и убеждённо. – Народ пойдёт за мной, да ты и сам в этом не сомневаешься. Вокруг нас объединится вся Финикия! Вспомни, о чем сегодня говорили на Конгрессе: центральная власть ослабла, кругом бардак, каждая община сама по себе. А в  Иерусалиме того и ждут, чтобы мы все тут перегрызлись, как взбесившиеся псы!
        Он умолк. Отвернулся.
         До Никандра давно доходили слухи, что многие в общине желали бы видеть Пастырем Елица. Однако он вынужден был терпеть рядом соперника, поскольку без него, деятельного, неукротимого в работе, куда как труднее было бы справляться с власти предержанием. И вот…
         – Ты всё извратишь, Елиц,– тихо произнёс Никандр. – Ты всё извратишь.
        Он почувствовал себя прижатым к стене, как тот мальчишка в подземелье. Отдать власть? А ведь выждал, выждал-таки свой момент, точно всё рассчитал этот сидящий перед ним параноик, который, дай волю ему, потащит общину к пропасти. Но почему всё так? Ведь не устраивал же он, Никандр, заговора против Урии! Да, в своё время, будучи схвачен, он отрёкся от Движения, от Фотия. Но лишь затем, чтобы спасти себя ради Дела. И Дело продолжил, принеся в жертву пошатнувшийся с тех пор авторитет. Толпа начала боготворить Рубина. А это он, Никандр, собрал разрозненные силы Движения воедино! И создание общины тоже его заслуга. А Урия… Что ж, не препятствовал он падению Урии, но в самом падении не виноват. Не ви-новат! Однако, прав Елиц, кто теперь поверит этому?
        – Подумать только,– сказал он насмешливо,– человек, который двадцать лет назад разгонял митинги сторонников Фотия, теперь метит в их предводители!
         – Хочешь меня задеть? – встрепенулся Елиц. – Но я был искренен тогда и после, когда осознал свою неправоту! В отличие, кстати, от тебя! Думаешь, случайно я оказался в Конгрессе? Разве я карьерист, пройдоха? Нет! – Елиц выставил вперёд ладонь. – Тогда бы не быть мне здесь! Я делом доказал, что полезен общине!
         – Хватит! – выйдя из себя, грубо оборвал его Никандр. – Оставь меня!
        Елиц зло взглянул на него, поднялся и вышел. Никандр откинулся в кресле, болезненно зажмурился. Какое-то странное, подобно самоистязанию, удовлетворение испытывал он, всецело находясь во власти охватившей его тупой безысходности.
         Было совсем поздно, когда он, разбитый и понурый, появился в приёмной. Молодой телохранитель рывком вскочил с мягкого дивана.
        – Пастырь, только что звонили. Вы не велели соединять…
        – Что такое?
        – Пятьдесят минут назад от инфаркта скончался член Конгресса общины Саймон Розенберг.

5.

         Ввалившись в прихожую, Филипп непроизвольно сделал шаг назад, прислонился спиной к двери и некоторое время не двигался, как бы собирая силы для последнего рывка. Потом медленно начал раздеваться: расшнуровал и скинул низкие кожаные сапоги, сбросил пропитанный  потом и грязью комбинезон. Из бесформенной, пахнущей дымом кучи поверженного на пол обмундирования по привычке извлёк отягощённый кобурой ремень, с ним в руках босиком прошёл в ванную.
        Водопроводный кран не издал даже хрипа. Филипп выругался. Отправился в кладовую. Отыскал грязную простынь, обернулся ею, вытер ноги валяющейся у порога рубашкой и вошёл в гостиную.
         Пять дней назад он был срочно отправлен в горы. Там начались перекинувшиеся затем и в город вооружённые столкновения между общиной Фотия и возникшим год назад Фронтом очищения Финикии. Всё это время Филипп действовал как хорошо отлаженный автомат, чётко выполняющий заданную программу. Лишь теперь он мог попытаться осмыслить происшедшее. Однако занятие это оказалось ему не под силу: опустившись на софу, он мгновенно провалился в мягко обволакивающее, туманное забытьё.
         Прошло около трёх часов, когда у него появилось ощущение чего-то мешающего спать. Постепенно, с неохотой пробуждаясь, он наконец понял, что это телефон, надсадно призывающий к себе в другой конец комнаты. Филипп вынужден был подняться и, недовольно бормоча что-то бессвязное, подойти к нему и снять трубку.
        Звонил Ананий.
        Удивительно противным голосом извинился за беспокойство, сообщил, что ждёт к себе.
        – Прямо сейчас? – удивлённо спросил Филипп.
        – Прямо.
        – Я тут весь в грязи, брат Ананий, как не знаю кто. Воды нет.
        – У нас уже включили. Проверь.
        По тону куратора Филипп понял, что отвертеться не удастся. Душ на сей раз разразился мощным, как из брандспойта, ржавым потоком.
        Не прошло и часа, как Ананий уже встречал Филиппа, стоя посреди своего кабинета, пожал ему руку.
        – Отца похоронили вчера вечером, как только перестали стрелять. Сам понимаешь, без особых церемоний. Прими соболезнования.
        Филипп кивнул.
         – Теперь о деле. Ты ещё не знаешь?
        – О чём?
        – Ну да, спал…
        – Спал.
        – Никандр выступил по телевидению,– Ананий принялся покусывать дужку очков, которые держал в руках. – Отрёкся от звания Пастыря.
        – Что?! – Филипп встряхнул головой.
        – Отрёкся? Не понял…
        – Здоровье. У него почки давно ни к чёрту. Теперь ещё и сердце…
        – Всё равно странно.
        – Ладно,– недовольно отмахнулся Ананий,– об этом позже. Сейчас другое. Ты, Розенберг, будешь выпускать на свободу Марка Рубина. Понятно?
        – Не совсем.
         – Это решено с Елицем.
        – С Елицем? Ах, да с Елицем… – усмехнулся Филипп и осёкся: лицо Анания сделалось каменным. – А зачем выпускать?
         – Сейчас объясню,– с оттенком угрозы произнёс куратор. Он явно был задет и ещё не определил, как наилучшим образом прореагировать на бестактность подчинённого. – Главное, не спи, Филипп! – Голос его стал резким и настойчивым. – Не спи! Соберись и внимай.
        Когда получивший необходимые инструкции Филипп Розенберг удалился, Ананий не сдвинулся с места, уставился на только что закрывшуюся дверь. Намёк, сделанный сыном покойного Саймона, порядком вывел его из себя. Он вдруг ясно понял то, что прежде лишь смутно проступало из подсознания. Показалось, будто посторонним неожиданно стала известна хранимая им тайна, и сделался он беспомощным и уязвимым. Знали бы чиновники из администрации Яффского университета, кем через неполные три десятка лет станет исключаемый ими за участие в студенческих волнениях третьекурсник факультета юриспруденции Ананий, который и в бунтовщики-то затесался совершенно случайно. Но даром предвидения отцы-преподаватели не обладали, и судьба будущего куратора КОС была решена.
         Позже, работая в небольшой типографии, более от обиды, нежели в силу убеждений, примкнул он к Движению Фотия. И неожиданно для  себя стал со временем играть в нём заметную роль. Отвергнутый обществом сытых, здесь, в обществе бедных, обрёл он признание и авторитет.
         Когда в Финикии решали, кто займёт в создаваемом Конгрессе место Рубина, за Анания проголосовали единодушно. А вскоре быстро растущая община стала нуждаться в особой группе людей, которая была названа Когортой общинного спокойствия. И Анания назначили её куратором.
         Он сумел поставить дело – отбирал людей, посылал учиться. Ни одному из планов уничтожения общины, коих немало разрабатывалось в Иудее, не суждено было осуществиться. Система, Ананием выпестованная, сбоев не давала. Теперь, через двадцать лет, ему не было стыдно за результаты своей работы. В том, что община не только устояла, но окрепла и усилила своё влияние, заслуга его была немалой.
         В Конгрессе Анания уважали, а некоторые и побаивались. С ним всегда советовался Никандр, который через каждые пять лет регулярно переизбирался Пастырем, старался сблизиться и Елиц.
        С ним, с Елицем, история вышла необычайная. Через год после основания общины, он, известный лидер молодых иудейских штурмовиков, неожиданно объявился в Финикии и предстал перед Конгрессом. Просьба его повергла всех в глубокое изумление. Елиц, ярый враг Движения, умолял простить его, уверял, что осознал правоту Фотия и готов все силы свои отдать на его дело.
         Настороженно встречено было покаяние Елица, иные не скрывали враждебности, кто-то предложил перебежчика попросту удавить. И неизвестно, чем бы всё кончилось, не вмешайся вовремя Ананий. Смекнул проницательный куратор, что немало пользы сможет принести этот молодой, энергичный и перспективный иудей. Сумел настоять на своём. И не ошибся.
        Уже вскоре Елиц заставил говорить о себе с уважением. Удивляли его работоспособность, редкий талант организатора, железная воля. А через одиннадцать лет Елиц, к тому времени создавший за границей несколько дочерних общин, был избран в Конгресс. Ананий внимательно присматривался к набирающему силу управленца Елицу. Не сомневался – в отличие от многих членов Конгресса предан тот делу Фотия до фанатизма. Да что там предан – явно видит здесь особое своё предназначение и рвётся к власти.
        Вот при этой-то мысли неизменно начинал куратор КОС Ананий испытывать изрядное беспокойство. Понимал: хороши такие люди, как Елиц, лишь до определённого предела. Понимал. Но ничего не предпринял. И вот теперь сомнений нет – станет Елиц, а не он Пастырем.
        «Но почему так неожиданно, не предупредив, ушёл Никандр? – подумал Ананий. – Станет Елиц Пастырем. А ведь я этого боюсь»...

 6.

         Снова заскрежетала отпираемая дверь. Марк, вздрогнув, сел на кровати. В камеру с облезлым стулом в руках вошёл Филипп. Поставил стул (спинкой вперёд) у противоположной кровати стены, оседлал и, положив на спинку руки, уставился на заключённого.
        – Видок, однако, у тебя не ахти,– констатировал он. – Но ничего. – Филипп повернулся к стоящему в дверях охраннику. – Давай его в караулку, пусть приведёт себя в стоящий вид. Только быстро. Ты не против, сын Урии? Одежду я тебе привёз. Вперёд!
        Марк воздержался от вопросов и не стал мешкать, тотчас же вскочил с кровати. Филипп остался в камере один. Его клонило в сон. Две двойные порции кофе слегка взбодрили, но ненадолго. Голова трещала. Он зевнул. Когда через полчаса экипированный по последней моде Марк снова очутился в камере, Филипп спал, уронив голову на руки. Караульный осторожно тронул его за плечо.
         – А? – Филипп сразу проснулся. – Всё? Хорошо, ребята, оставьте нас, я позову.
        Он протёр глаза.
        Марк оперся плечом о стену.
        – Тебя решено отпустить,– сказал Филипп. – Не настораживайся. Не просто так, конечно. Контракт заключим. Да? Взгляд что такой тупой? Слышишь меня?
         – Слышу,– пробормотал Марк.
        – Ну слушай дальше. До истечения названного тобой срока осталось два дня. Через сорок  минут – самолёт на Александрию. Я тебя провожаю – ты летишь. Устраивает? А вот на-ка, подпиши теперь это,– Филипп протянул Марку сложенную вчетверо бумагу.
        Тот подошёл, с нарочито равнодушным видом взял её, небрежно развернул.
         – Никаких оговорок,– продолжая зевать, предупредил Филипп. – Ты помогаешь нам – мы помогаем тебе. Согласен, что ли?
        Марка так и подмывало крикнуть: «Да!». Он уже и представить себе не мог, что останется в этом сыром каменном мешке хотя бы ещё на день. Нет, он не верил этому потускневшему, при всей видимой развязности чем-то явно подавленному общиннику. Не верил, всеми силами пытался выискать подвох, но рука сама, помимо воли, потянулась за предложенной Розенбергом авторучкой.
        Минуло два месяца. Люди Анания, занимающиеся делом Рубина, не продвинулись вперёд ни на шаг. Ничего не было слышно о письме Фотия. Как в воду канул Марк.
        Однажды возвращавшийся с очередного совещания куратор КОС Ананий обнаружил у себя в приёмной Никандра. Одетый в дорогой модный костюм, тот своим видом удивил его: выглядел свежим и собранным. Да и увидеть его в роли смиренно ждущего посетителя было столь непривычно, что Ананию стало немного не по себе.
        Никандр понял это.
        – Найдёшь для меня несколько минут? – поднявшись, спросил он холодно.
         – Конечно,– Ананий пропустил его вперёд.
        Едва куратор захлопнул за собой дверь, Никандр резко повернулся к нему.
        – Ответь, всё это было задумано, чтобы убрать меня?
        Ананий застыл на месте, всё ещё держась за ручку двери. Никандр тоже остановился и отрезал ему путь вглубь кабинета. Так что весь их краткий диалог состоялся у двери.
         – Что ты? Ты думаешь, что я… – куратор запнулся, не в силах подобрать нужные слова.
        Губы у него дрожали.
        – А что мне думать, по-твоему?
        – Я никогда бы… – Ананий рубанул рукой воздух.
        Никандр ничего не сказал, отстранил его от двери и вышел.
         Ананий прошёл к столу и, швырнув на стол папку с бумагами, упал в кресло. Ему стало душно. Дрожащими пальцами освободился от галстука, расстегнул тесный ворот рубашки. «Надо успокоиться,– думал он. – Чёрт возьми, надо успокоиться!» Он прикрыл глаза ладонью и вдруг вспомнил про Никандра: он ушёл! Надо вернуть, немедленно! Но того уже поблизости не было.
         В тот же вечер Никандр, бывший Пастырь общины Фотия, присутствовал на концерте известного пианиста. После концерта вернулся домой и, сидя перед телевизором, выстрелил себе в рот.
        … В начале ноября, когда в горах выпал первый снег и море с небом, разом помрачневшие, вымещали злость на побережье, Филипп получил бандероль со штампом Афин. Внутри он обнаружил два конверта: один обычный, почтовый, другой – большой из плотной бумаги. Сверху лежал исписанный кусок обёрточного картона, оказавшийся посланием Марка.
        «Привет тебе, назвавшийся Филиппом. У тебя теперь, наверно, неприятности по службе. Но крепись. Выбравшись из Финикии, я, конечно, не собирался больше иметь с тобой и твоими коллегами никаких дел. А уж письма писать и подавно. Однако вышло вот как… Короче – по порядку. Первое время по возвращении я всё пытался засечь ваш хвост, не верилось, что всё так просто. Сам понимаешь. Когда убедился, что его нет (или был?), стал думать, что делать дальше. И тут из газет узнаю, что в Иудее вчистую прогорела одна фирма, где заводилой был один старикашка по имени Цви Шифрин. Понял, да? Тот самый, что в интересующее нас с тобой время был во главе Ордена Соломона. Нашёл я к нему подход. И предложил продать нужную мне информацию, если он ею, ясное дело, владеет. А он, и правда,– владел. И согласился, запросив сумму, которую не называю, чтобы не тревожить твоё воображение. Изыскал-таки я её. И в результате заимел то, что ты можешь обнаружить в большом конверте. Выходит так, что дело с отцом состряпал Орден. Считали его опаснее Никандра. А Фотия вообще никто не выдавал – сами взяли. Там всё изложено подробно. Теперь далее. Шифрин этот сказал мне, что действительно письмо Фотия к Никандру было, но его, письмо, тогда же у адвоката и отобрали. Шифрин искал его в архиве, но не нашёл. Ещё бы… Оно же в это время уже находилось у меня. Выходит что? Выходит – мне его подсунули. Старик-то лет десять как в отставке, не в курсе нынешних дел. Думал – там письмецо, куда положено… А нет! И ведь смотри, какая штука. Я же был прав, добиваясь оправдания отца. Прав! А стал пешкой в игре Ордена против вас. Муть какая-то! Да, вот ещё что. Деньги для уплаты Шифрину я довольно подлым образом позаимствовал у своих партнёров без их на то согласия. Теперь надо возвращать. Так что я пока скрываюсь. Знаю своих – они шутят только при хорошем настроении. Во втором конверте – письмо Фотия. То самое. Не ожидал? Я – тоже. Но пусть будет так. До едва ли возможной встречи. Сын Урии Рубина Марк».
         Через три дня в выпуске теленовостей передали сообщение о неудавшейся попытке ограбления банка в Эфесе: «Все четверо участников нападения убиты в перестрелке с полицией. Личности выясняются…».
        На следующее утро Филипп Розенберг отправился в Главное полицейское управление. За два квартала до помпезного его здания пришлось остановиться и несколько минут ждать, пропуская колонну марширующих по мокрому асфальту юношей в синих куртках. Одним из первых детищ нового Пастыря стала молодёжная фаланга.
         В управлении франтоватый ретивый сотрудник показал ему недавно присланные из Эфеса  фото. На нескольких снимках Филипп узнал запечатленного в различных ракурсах изрешечённого пулями Марка. Тот лежал на боку в неестественной позе, зажав в руке автомат. Отсоединённый магазин валялся рядом.
         – Не успел перезарядить,– кивнул на снимок полицейский,– да и вообще – порядочное дерьмо эти иудейские автоматы. Вы не находите?
        – Это точно,– согласился Филипп,– легко засоряются.
        Ананию Филипп передал лишь содержимое большого конверта.
        Вскоре после этого оба они были вызваны к Пастырю общины.
        – Я ознакомился со всем этим,– сказал Елиц, перекладывая бумаги на столе. – Но что же само письмо, где оно?
        – Этого мы не знаем,– развёл руками куратор.
        – Жаль! А как вы добыли эти документы?
        – Удалось подкупить кое-кого из Ордена.
        – Молодцы,– на лице Пастыря промелькнула едва различимая усмешка.
        – Ну, а как твой,– обратился он к Филиппу,– Марк? Сгинул?
        – Он умер.
         – Вот как! Это точно?
         – Абсолютно, Пастырь,– заверил Филипп.
        – Тогда что же мы предпримем? А? – Елиц выпрямил спину, сложил руки на груди.
        – Я полагаю,– начал Филипп, не обращая внимания на предостерегающий жест начальника,– что теперь есть смысл обнародовать то, что не вызывает сомнения…
        – А вот и нет,– возразил Елиц. – Этого-то делать ни в коем случае нельзя. Единственно разве что в случае, когда толпа узнает о письме Фотия. Его вы давайте ищите. Слышишь, Ананий? Ищите!
        Он тяжело опустил на стол ладони с растопыренными пальцами, давая понять, что считает разговор исчерпанным.
        В коридоре Филипп ожидал нотаций, но Ананий лишь выразительно посмотрел на него и, покрутив пальцем вокруг виска, повернулся и направился к лифту.
        В декабре Филипп Розенберг был в командировке в Афинах. Уже перед отъездом, когда всё необходимое было выполнено, он позвонил с телефона-автомата знакомому ещё по университету журналисту из популярного политического издания.
         – У меня тут есть для тебя ужасно занимательная бумажонка,– сказал Филипп после обычных приветствий. – Встречаемся через час. Где и в прошлый мой приезд. Валяй, жду.

                1986г.