Поэт

Я всегда знал, что поэзия — это мутант. Не отражение жизни, а её уродливый, прекрасный близнец, зачатый в кривых зеркалах. Сначала реальность искажает истину. Потом слово коверкает реальность. А мы, поэты, берём это корявое слово и ломаем его ещё сильнее, пока оно не начнёт кричать на языке, которого нет.

Мой главный собеседник — это я. Вернее, тот, кем я был вчера. Он сидит напротив в тишине моей комнаты, смотрит на меня с усмешкой и говорит: «Снова за своё? Твои стихи — это попытка вывернуть душу наизнанку. Но наизнанку у неё та же самая кожа. Ты ходишь по кругу».

А я читаю ему своё, самое сокровенное. Тот стон, который не может уйти за дверь.

стон не может он уйти за дверь
берег размывается рекой
богоматерь шепчет просто верь
прижимаюсь я к груди щекой

пальцы заплутали в волосах
молоко струится по губам
из далёка слышу голоса
кто-то шепчет там молитву нам

«Видишь? — говорит он, и в его глазах пляшут отсветы монитора. — Ты создаёшь идеальный образ. Утешение. Молоко, молитва, Богоматерь. Но это ложь. Это первое искривление. Ты берёшь свою боль и превращаешь её в икону. А где сама боль? Она осталась за скобками».

Он прав. Я прятал хаос в красивые рифмы. Я был не ясновидцем, а декоратором. Под его внутренним взглядом мои стихи рассыпались в прах. Я бросал писать. Пять раз. Вырывал страницы, стирал файлы. Но оно возвращалось, как припадок. Это была не судьба поэта, это была болезнь рефлексии.

А потом вчерашний я ушёл. Просто перестал быть тем судьёй. И когда его голос смолк, исчез и тот поэт, которым я был. Я остался в пустоте. В молчании, которое было громче любого стона.

И из этой пустоты родилось что-то новое. Не утешение, а иссечённая, выжженная плоскость. Я выплакал море, и оно стало моим единственным пространством.

я выплакал море рассветами
солнце поджарилось в нём
под песни горлом не спетыми
в танце парю над огнём

что мне грохочущий воздух
слюни плеющей земли
пришедшее в сердце так поздно
молчание вселенной внемли

Я прочёл это и понял всё. Поэт, которым я был, — тот, что писал о Богоматери, — действительно умер. Он был игрушкой, проекцией, нуждавшейся в зрителе, даже если этим зрителем был я сам.

Но тот, кто пишет сейчас, — это не он. Это я. Тот, кто понял, что поэзия — это не про «верь», а про «внемли». Внемли тому, что пришло так поздно. Молчанию. Пустоте. Трещине.

Вчерашний я думал, что помогает мне писать. А на самом деле он помог мне умереть. Чтобы я мог заново родиться из этого тройного искривления — из искажённой реальности, искажённого слова и искажённой души — уже не поэтом, а просто голосом, который шепчет в тишине, зная, что его никто, даже он сам, не услышит правильно.

И в этом — его единственная, холодная, неискажённая правда.

#sertrack