Папины дочки

                Повесть
               Посвящаю своему отцу и всем детям войны,                               
                пережившим годы  немецкой оккупации в период (1941-1945 г.г.)
                Сюжет повести основан на реальных событиях из семейной  летописи автора.               
                Марен.   Город  Киль (Германия) 2004 г.
      У   Марен рыжеватые волосы и девчоночья   россыпь веснушек  на лице, хотя она и  в возрасте моих родителей. Ее одноэтажный, но вполне благоустроенный дом -  в двух шагах от  моря. Балтийское  волнистое море в начале июня в немецком городке  Киль  радует глаз, но отнюдь,  не   тело (вода обжигающе холодная!). Я, окунувшись пару раз, более не искушаю судьбу. Ибо завтра еще один концерт, не хватало  мне еще подхватить простуду и охрипнуть.
Марен  с  Отто  расположились  в двух  полузакрытых пляжных шезлонгах, укутавшись в   клетчатые  мохнатые пледы и оживленно беседуя.  А  мы с переводчицей Людмилой играем в фотографа и модель. Я пытаюсь позировать, но чувствую, что  опыта явно маловато.  К тому же,  излишне ветреная и прохладная  погода мало подходит  для пляжного фото.  Над нами  всерьез сгущаются  сиреневатые облака,  в любой момент может пойти дождь. Быстро переодевшись, собираю    разноцветные морские камушки и   перламутровые ракушки  на память  о своем  необыкновенном путешествии.
В  Киль  (предпоследний пункт нашего двухнедельного вояжа по городам Германии) мы приехали ближе к полудню. Нас предупредили заранее, что хозяйка  дома  Марен, обычно отличающаяся гостеприимством и добрым нравом, все же, с определенной долей настороженности  относится к  русским. Впрочем, ничего странного. По дороге в город  наш любезный гид Отто   рассказал нам  о причине такого отношения.  Ее  отец погиб в декабре 1941 года в России в чине лейтенанта, оставив сиротами двух детей (пятилетнюю Марен  и ее трехлетнего брата Ганса).
Ближе к вечеру все собираются в небольшой зале с камином за небольшим круглым столом, где от  изысканного фарфорового  чайничка  поднимается ароматный пар от свежезаваренного зеленого чая (ведь русские не могут жить без чая!).  На блюде  - нарезка вкуснейших разномастных сыров, купленных непременно в фермерском магазинчике.   И неизменно щедрое   изобилие  свежих овощей  и  фруктов. Марен  разливает в хрустальные  бокалы  красное сухое вино и произносит с теплой интонацией -  Gutten Appetit!.* Отказаться от такого угощения просто немыслимо, да и невежливо, к слову.
- Можно повторить  что-то из программы завтрашнего концерта, вместо репетиции. Отто  попросил, - шепчет мне на ухо  неизменно дипломатичная и уравновешенная  переводчица Людмила. А я, в свою очередь,  с сомнением поглядываю на хозяйку дома. Не повторится ли история с демаршем  мужчин – русофобов, как  на той самой первой  встрече в предместье Берлина? Тогда перед началом программы  в зале остались только женщины. Мужчины же, узнав, что я русская, демонстративно покинули помещение, неодобрительно посматривая в мою сторону и переговариваясь между собой.
 Впрочем, Марен, отвечая  весьма сдержанной улыбкой на мой мысленный посыл, выглядит заинтригованной. Попробую. На миг сосредотачиваюсь,  интуитивно остановив выбор первой песни на своей  авторской «Колыбельная  дочери».  Кажется, ей нравится. Они с Отто переплелись руками, как молодые влюбленные, и оба откровенно блаженствуют. Землячка Валентина, с которой мы  уже вполне сдружились за время путешествия,  расплывшись в улыбке, ободряюще поднимает большой палец вверх, значит все хорошо.
*приятного аппетита (перевод с немецкого)
Вот и славно. После фрагмента   пьесы  Баха, перехожу на поэзию и романсы М. Цветаевой.   И, вот оно - чудо! Наконец-то  вижу и ощущаю теплоту в серо-зеленых глазах широко улыбающейся    Марен. Сейчас она выглядит, пожалуй,  лет на десять  моложе своего возраста. Не от того ли, что   оттаял – таки первоначальный ледок недоверия к нам, «страшным  и злым русским варварам»? Дабы не упустить благой момент, решаюсь вступить в диалог с хозяйкой дома, хотя и несколько робею.
Дело в том, что на стене комнаты, в которой нас с Валентиной разместила Марен, висит довольно  колоритное   семейное фото в рамке. На нем – традиционная немецкая семья. Молодая белокурая женщина в красивом платье с брошью, обнимающая детей: девочку и мальчика. И рядом с ними немецкий офицер в очках (рыжий и веснушчатый), видимо муж. Младшенький – уменьшенная  копия отца, даже взгляд похож. А вот дочери от отца  досталась только  рыжая масть, а черты лица – материнские.
На просьбу - рассказать о своей семье и истории фото,  Марен реагирует вполне благожелательно.  Ее маме на этом фото – 27 лет, отцу – 32 года, самой Марен – пять  лет, а ее брату Гансу  - всего три  года. Фото сделано в июне  сорок первого. Тогда,  у ее отца – офицера Вермахта случился краткий пятидневный отпуск, после которого он должен был возвращаться на место службы. Мама, видимо поддавшись голосу интуиции, уговорила его сделать семейное памятное фото перед отправкой на фронт.
Марен отлично помнит этот день. Они не только сфотографировались в лучшем фотосалоне, но и зашли в кондитерскую, где детям  позволили заказать любимые пирожные и шоколадное мороженое. После посещения салона и кафе детей оставили дома с няней, а родители пошли на вечерний сеанс фильма - с  Гретой Гарбо  в главной роли. Спустя два дня отец уехал на фронт. И больше семья его никогда не видела. Письма сначала приходили регулярно. Потом все реже. Последнее письмо пришло в начале декабря. А в канун Нового года пришло извещение со скорбной вестью о гибели лейтенанта.
После долгих вечерних посиделок, когда все разошлись по комнатам,  вновь пристально разглядываю фотографию. На  сей раз мое внимание привлекает  лицо главы семейства. В нем видится нечто узнаваемое, хотя и довольно смутно.  Круглые очки сильно меняют облик. Но его черты, эти рыжие волосы, пусть и на косой пробор, россыпь веснушек на лице. Сходство некоторое  отмечаю… Несомненно, оно  случайное. Или я выдаю желаемое за действительное?
Теперь  мне остается только  узнать у хозяйки дома еще одну деталь о месте  гибели ее отца.  Поскольку Марен после первого вечера выглядит  более открытой  для общения,  обращаюсь к ней через переводчицу  Людмилу. Услышав мой вопрос,  Марен, заметно омрачившись, сухо  отвечает:
- Mein vater starb in Charkow...*
*Мой отец погиб в Харькове.
                Папа
Слово «папа» с раннего детства немыслимо без местоимения  «мой». Наши с Генкой папы были военными, оба ходили в форме и  любили своих чад. Генкин был рад долгожданному сыну (кроме Генки в  его семье была еще старшая благопристойная  дочь Лена). А мой папа (в отличие от прочих пап) всегда хотел дочку. И я это чувствовала.
Волосы у папы были рыжеватые и слегка вьющиеся, кожа вся в веснушках, на щеках играл девичий румянец, которого он порой  стеснялся.  Мы с Генкой иногда вступали в  яростный спор, пытаясь доказать друг дружке, чей  папа лучше, сильнее, красивее. Как правило, подобные дебаты оканчивались легкой потасовкой, из которой победителем чаще всего выходила я. Генка все-таки  был старше на полгода, ему уже стукнуло целых четыре с половиной. Он по рыцарски «сдавался» и всегда первым протягивал мне мизинец-  своеобразный пакт о заключении перемирия (мирись-мирись и больше не дерись). К тому же, наша с ним дружба имела и мелодраматический оттенок, ввиду регулярных его заверений в том, что он любит меня одну  и когда станет большим, непременно женится.
Наши родители, дружившие семьями, по праздникам  традиционно собирались за общим застольем. И поскольку в стране царила  достославная эпоха  хрущевской оттепели и «шестидесятников»,  детские  поэтические чтения  на табуретке считались хорошим тоном. Генка, в отличие от меня,  от этого действа категорически отказывался. А вот я, стоя на импровизированном подиуме,  с удовольствием, громко,  с   активной жестикуляцией читала на память все подряд, от Агнии Барто до Маршака, вызывая у взрослых, в зависимости от ситуации, то умиление, то  заливистый смех. Памятен случай, когда в  поэтической строке « и золотые шишки на ёлочке висят…», в слове «шишки» я не справилась с шипящей согласной, произнеся вместо  буквы «ш» - букву  «с». Реакция слушателей последовала моментально. Правда, в силу  своего малолетства, я  в тот момент  так  и не поняла причины  всеобщего веселья...
Мой папа во все периоды моей жизни относился ко мне с неизменной теплотой и уважением, никогда не повышал на меня голоса и (тем более)  не поднимал руки. С ним я  никогда не скучала.  Я  просто обожала те моменты, когда  папа привозил меня на санках из садика,  развлекая дорогой  веселыми историями, играми и загадками.

В период моего школьного харьковского детства многое изменилось. Папа целыми сутками пропадал на службе в должности начальника роты охраны. Приходил поздно, нередко утомленный, когда я уже спала. Но если случалось по выходным выбираться с  родителями на прогулку в парк или на природу, непременно наступало время  для активного общения, стихов и интересных историй. Папа был мастером импровизации, любил читать наизусть стихотворения, впрочем,  и мама от него не отставала.
Пройдут годы,  и я не единожды вспомню те блаженные мгновения, осознавая важность момента, когда именно родители живым примером (а не только учебные заведения и литературные источники) прививали своим детям любовь и интерес к отечественной культуре и творчеству.
Родился папа в небольшом городке Балаклея харьковской области в июне 1938 года.  В детские годы я нередко вместе с папой  приезжала в дом его родителей из Харькова. Бабушка Оля и дедушка Вася всегда сердечно радовались нашему приезду. Жили они просто, сроднившись до конца своей жизни с неизменным крестьянским бытом, печным отоплением,  колонкой с ключевой водой, садом-огородом и всевозможной  домашней живностью. Была там и славная мудрая корова Репка, сама себя пасущая и умеющая открывать калитку рогом, и кролики, и куры с петухами. Мне, обожающей живую природу,  здесь исключительно нравилось. Благо, что моих ровесников в соседских дворах хватало сполна для веселых забав и игр. Многие дети разговаривали на суржике. Перевод мне не требовался, ибо все десять лет обучения в школе помимо русского языка и литературы, мы изучали и украинский язык. За несколько недель пребывания на малой Родине папы я умудрялась овладеть местным диалектом настолько, что в первые,   после возвращения домой,   дни  родная мама  меня иногда не понимала.
Помню ли я тот день, когда впервые услышала от отца историю его чудесного спасения от неминуемой смерти? Полагаю, да.  Сначала, в силу своего еще недостаточно сознательного возраста, я,   не слишком внимательно слушая папу, восприняла только сюжет о шоколадке, которую он получил из рук какого-то  немецкого солдата. Но взглянув на отца, я вдруг всем сердцем ощутила, что пропустила что-то очень важное. 
-Вот здесь мы и стояли, - негромко промолвил папа, выйдя на небольшое кукурузное  поле неподалеку от дома. - Сестренка спала, ничего не слышала.  Никогда не забуду, как мать держала Надю одной рукой, другой опиралась на костыль. Тогда у нее еще не было протеза для ноги. После несчастного случая на железнодорожных путях прошло всего несколько месяцев. Я видел, как напряжены жилы на ее руках. Хотел помочь подержать сестренку, пока она спит. Но взглянув на мамино лицо,  увидел, что она беззвучно плачет и что-то тихонько шепчет.  Прислушавшись, я  узнал слова молитвы, которую она  всегда читала перед сном, целуя маленький церковный крестик.

               


                Лейтенант Кай Берг.
                ( выдержки из дневника лейтенанта)
                Вечер 21 июня 1941 года

Поздним вечером всему младшему командному составу объявили сбор. Нам было объявлено  буквально  следующее: - «Завтра нам предстоит вступить в битву с мировым большевизмом. Советский союз собирается нарушить мирный пакт и напасть на Германию». Лично я был просто поражен, это было, как снег на голову. Я невольно вспомнил тот самый  выпуск  кинохроники «Дойче вохеншау»,  в котором сообщалось о заключенном договоре. Это был предпоследний день моего  отпуска. Мы с Мартой решили сходить на последний сеанс  фильма с Гретой Гарбо. В этот раз время летело слишком быстро. Мне не хотелось уезжать. Я так сильно привязан к жене и детям.  А тут эта война, которая теперь грозит стать нескончаемой! Я не мог и представить, как это мы пойдем войной на такую большую страну. Приказ фюрера вызвал удивление и недоумение  не только у рядового состава, но и у офицерского. Сегодня написал письмо Марте и детям. Разумеется, они ни о чем не должны знать, да,  и не положено об этом писать…
                Октябрь 1941 г. Украина

Давно не делал заметок. Времени очень мало, едва хватает на короткие письма домой
Вспоминаю, как  многие из тех солдат, кто успел захватить уже почти всю Европу, принялись обсуждать, когда закончится кампания против СССР. Мой давний знакомый Бенно Цайзер,  выучившийся на военного водителя, заявлял: «Все это кончится через каких-нибудь три недели, ну, от силы  через 2-3 месяца». Среди нас нашелся один, кто считал, что это продлится целый год.  Мы, разумеется, его на смех подняли: «А сколько потребовалось, чтобы разделаться с поляками? А с Францией? Ты что, забыл?» Он замолчал, но с нами не согласился.
Пожалуй, сейчас уже я с ним соглашусь. Даже, невзирая на то, что мы наступаем, а русские отступают, все не так просто. Они сражаются, как звери. Я своими глазами видел, как русский  солдат, на котором в окопе загорелась одежда, продолжал  стрелять в нас, пока не сгорел. Как такое возможно?
У меня не выходит из головы  разговор с моим  начальником (он  вдвое старше меня), состоявшийся накануне нашего наступления на СССР. «Я воевал с русскими еще в 17 году» - сказал он мне с мрачной интонацией,- « и  здесь, на этих бескрайних просторах, мы  все найдем свою смерть, как Наполеон, запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии». От этих  его слов у меня  резко засосало под ложечкой. Это слишком  похоже на правду…
Бог пока хранит меня (легкое ранение – не в счет, поверхностная рана плеча). Должно быть, обо мне  усердно молится жена Марта. Но я уже столько увидел, что писать об этом  больно. Сколько моих сослуживцев  нашли свою смерть в этих землях! Некоторые  изувечены, лишившись конечностей.  Русский солдат, даже плохо вооруженный,  очень опасен и непредсказуем в бою.
Мы все уже не те, что были раньше. С местным населением поступают слишком жестко. Это все из-за партизан, которые  в этих краях действуют  неожиданно, нападая на конвои, убивая, отнимая оружие, продукты. Расплачиваются за их преступления   местные, в основном женщины, старики и дети. Вот и в сегодняшней воспитательной  акции в небольшом  украинском городе  наше подразделение  участвовало в оцеплении вместе с бригадой чернорубашечников (так мы именуем группы СС). Причиной явилось следующее. Здесь пару дней назад несколько партизан подкрались к дому, где ночевало наше командование,  и подожгли его. Трое из командного состава погибли от взрыва гранаты и ожогов на месте, двое – тяжело ранены. 
Задачей нашей ответной   акции было устрашение и показательное наказание всех, кто мог быть  причастен к убийству командного состава. Солдатам дали карт-бланш на убийство какой-то части местных и уничтожение их домов. Цыган и  евреев было приказано  расстреливать на месте по национальному признаку, остальных – по особым обстоятельствам. В качестве таковых выступали доносы местных жителей, согласившихся на сотрудничество с нами.
С самого раннего утра мы пошли по дворам в составе групп по два-три человека на одно хозяйство. Часть нашей группы заняла точки наблюдения в окружении, чтобы избежать побега виновных.  Моим напарником в акции должен был стать мой земляк  Франк Гюнтер, с которым мы вместе добирались до места отправки из отпуска. У нас с ним сложились нормальные отношения. Но ему повезло в этот раз, у него ночью  началась почечная колика, его оставили в лазарете.
Я наблюдал, как солдаты заходят в  те дома,  на которые указали  им наводчики. Через некоторое время начинается  жуткий шум, крики,  плач, стрельба. Из дома выносится все ценное, затем жилище поджигается. Убивали всех, даже грудных детей прямо на глазах у матерей.  Из одного такого дома выскочила испуганная  до смерти  темноволосая девочка подросток, пытаясь  спрятаться от  преследования. Это был мой участок. Я сделал резкий разворот в сторону, делая вид, что не вижу ее,  надеясь, что она успеет где-нибудь спрятаться сама. Однако, из той же  калитки выскочил местный наводчик и, указывая на нее пальцем, громко  подозвал солдата, который  передернув затвор, хладнокровно и методично, словно перед ним не ребенок, а куропатка,  убил ее одним выстрелом в голову. Девочка  замертво упала с открытыми глазами в пяти шагах от меня. У меня  мгновенно пересохло в горле. Вот только что она кричала, дышала, могла бы вырасти в настоящую красавицу. Эти огромные синие глаза…
 Зачем? А если вот так расстреляют Марту с детьми? Да нет, чепуха. Это немыслимо. Причем тут Марта? Они в безопасности. Их защитит Германия…
Я стоял несколько минут, как заторможенный, пока до меня не дошло, что со мной разговаривает тот самый солдат, убивший ребенка.
- Гер лейтенант, нам пора идти по другим адресам. Проверьте соседний дом. Там по сведениям не все чисто. Если что, справитесь сами?
Его взгляд показался мне откровенно  наглым и насмешливым. Вероятно, он считал меня трусом и слюнтяем.
- Да, разумеется. Можете идти. Все под контролем.
Я   постарался придать своему голосу  твердости и спокойствия, но получилось не слишком убедительно. Не хватало еще попасть в черный список к этим «мордоворотам» из группы СС.
Я вошел в указанный двор, обрамленный фруктовыми деревьями и кустами смородины. Осмотрелся. Небольшое крыльцо. Толстая деревянная дверь. Толкнул и удивился тому, что не заперто. Впрочем, это было бы хуже для тех, кто в доме. Увидел перед собой стол, лавку, кадку с водой. Машинально  зачерпнул ковшиком воду, отдающую колодцем,  и с жадностью начал пить, пытаясь обрести утраченное душевное равновесие.
                Витя. Город Балаклея. Октябрь 1941 года
Он проснулся от грохота. На улице было шумно и дымно. Горел дом по соседству. Витя знал, что там живет  большая многодетная семья молдаван. Мать сидела на кровати и  молча кормила двухмесячную Надю, его сестренку. После того, как отец  в самые первые дни войны уехал на поезде в составе железнодорожных войск, он редко слышал ее голос. Витя, хоть и мал годами, да сообразил. Мама боится, что без ноги никак ей не управиться   с хозяйством и с двумя малыми детьми. Сердобольные  соседи, чей дом сейчас горит, иногда  присылали в помощь свою тринадцатилетнюю  дочку Олесю, которая привычно (поскольку из девочек в семье была старшей) помогала его маме по хозяйству и даже нянчилась с Надей, пока мать стирала пеленки.
Витя считал себя большим по сравнению с Надей. Поэтому и никогда не плакал громко, даже когда толстый  Митька  из Цветочного переулка подставил ему подножку и толкнул в лужу, он не только не заплакал, а поднявшись, схватил хворостину и  кинулся к расслабившемуся Митьке, ударив его между лопаток со всего маху. Митька от неожиданности ухнул задом в ту же самую лужу, к всеобщей радости детворы. С тех самых пор толстый Митька, чей отец после прихода немцев стал на них работать, затаил злобу на Витю.
На улице что-то происходило. Витя приник к окну и увидел немецкого офицера с автоматом, который стоял почти напротив их дома.  Внезапно он увидел соседскую девочку Олесю, страшно напуганную, заметавшуюся по улице в поисках убежища. Он стал махать ей рукой и звать ее. Но Олеся вдруг  резко упала на спину с открытыми глазами и больше не шевелилась. А к стоящему  офицеру подошел немецкий солдат в черной форме с автоматом наперевес и отец Митьки с черной повязкой на рукаве. Солдат стал что-то говорить офицеру, кивая в сторону их дома. Все это произошло так быстро, что Витя даже не поверил своим глазам, надеясь, что это просто кошмарный сон,  и он сейчас проснется.
Мать окликнула его из другой комнаты, чтобы он подал ей костыли. Он хотел ей сразу обо всем рассказать, но не стал, глянув на ее  бледное, осунувшееся лицо. Она только  успела положить уснувшую Надю в люльку. Через пару минут в сенях кто-то  резко стукнул входной дверью, послышались чьи-то шаги. Дверь в комнату жалобно заскрипела. В хату вошел тот самый офицер, которого Витя видел из окна.
Немцев он видел и раньше. Они заходили во двор, хватали кур, забирали яйца и картошку. Набирали воду из колонки, громко разговаривали на своем языке и смеялись. Но их с матерью  пока не трогали. Однажды Витя, затаившись в сторонке от двух солдат, увидел, как один из них ел шоколад (которого он  сам никогда не пробовал), а другой курил и что-то веселое  рассказывал товарищу. Витя не понимал, почему они так быстро дошли  до их дома, и ведут себя здесь, как хозяева. И втайне надеялся, что скоро  придут наши военные и прогонят их прочь.
Толстый Митька  обожал дразнить  немецким шоколадом  местную вечно голодную детвору. Издевался над самыми маленькими ребятишками,  смеясь и поедая лакомство у них на глазах. Митьку не любили и  даже проклинали тайком, но в глаза никто ничего не говорил.  Боялись его  отца - полицая, который мог  сильно  навредить  из-за одного  косого взгляда или слова, брошенного со стороны.
Первое, что сделал немец, войдя в дом, был тщательный осмотр помещения. Пройдясь по трем маленьким комнаткам и убедившись, что кроме них  в доме никого нет,  что-то  негромко сказал   матери, кивнув головой  на Витю и кинув взгляд на люльку с сестренкой.  Мать дрожащими руками накинула платок и едва слышно запричитала. Немец нахмурился и уже более резким тоном приказал:
- Матка, шнель!*- показывая рукой на двери. Витя, глядя на рыжего офицера, вооруженного и недовольного, тем не менее,  невольно пытался защитить от него и маму, и сестру. Он искал глазами маленький перочинный ножик, которым мать  обычно счищала копоть с кастрюли, но не находил его. Офицер тем временем, дождавшись,  когда мать взяла на руки спящую Надю, подал ей костыль и помог спуститься с крыльца. Потом он повел их через двор к небольшому  кукурузному полю, расположенному недалеко от железнодорожных путей.
Витя шел, держась за мамину юбку,  и не понимал, куда и зачем они идут. Дальше ведь   только ельник и железнодорожная насыпь. Поле было почти убрано, хотя  кое-  где местами еще торчали кукурузные стебли с  поздними початками. Солнце, светившее с самого утра,  внезапно зашло за тучи. Во дворе было зябко,  сильно пахло гарью и дымом. Накрапывал мелкий октябрьский дождик, земля стала мягкой и скользкой. Он уже давно сильно проголодался, в животе урчало от голода. Но знал,  что с едой сейчас, после прихода немцев, стало совсем  плохо. 
Наконец, офицер сделал  им знак оставаться  на месте. А сам, оглядевшись, отошел от них на несколько шагов. Мать  крепко прижимала к себе Надю, прикрыв ее личико своим теплым платком. Витя слышал, как тоненько посапывает и вздыхает во сне его сестренка, а мама, не переставая, молится сквозь слезы, тяжело опираясь на костыль и шатаясь от напряжения.
Немец передернул затвор автомата и на миг замер, направив дуло прямо на них. И тут Витя вдруг понял, что сейчас с ними будет.  Сердце его забилось, как у зайца,  и больно сжалось от  накатившего внезапно страха и ужаса.  Он беспомощно всхлипнул и   отчаянно заплакал навзрыд, жалея  себя, мамку и сестру…
-Не бойся, сынок. Мы сейчас просто  ляжем и уснем, ты не кричи только, пусть она поспит, - причитала мама. А он в этот момент вспоминал тот миг, когда соседка Олеся упала от выстрела, как подкошенная. Но она вовсе  не уснула, а умерла…
* Мать, быстро
                Лейтенант Кай Берг.
                ( выдержки из дневника лейтенанта)
Декабрь 1941. Украина. Харьков.
Мы уже две недели, как  в Харькове. Это довольно крупный город, который мы взяли практически без боя. Я опять работаю в штабе, очень много бумажной работы. Дневник не брал в руки с октября. Вчера получил письмо из дома. У Марты и детей все хорошо, молюсь, чтобы  так  было и дальше. После того случая, мне изрядно потрепали нервы, протащив через  все кабинеты среднего командного состава СС. Если бы не мой друг Франк и не протекция моего командира, меня бы вполне могли поставить к стенке.  К счастью, я отделался только строгим  нареканием и понижением в должности. Я лишен карьерных амбиций, поэтому воспринял всю эту мышиную возню вполне  спокойно.
Завтра поработаю шофером моего начальника, его водитель ранен, пока  лежит в госпитале. Я очень скучаю по семье. Не будь у меня этой общей фотографии, я бы чувствовал себя еще более одиноким. И все- таки, как он поразительно похож на моего сына! Тот мальчишка был, как близнец моего дорогого  Ганса.  Даже взгляд, как у него.
Мог ли я после  всего этого  убить детей и их безногую  мать, исполняя волю молодчика из группы СС? Окажись, он рядом, я бы скорее прикончил бы этого детоубийцу без колебаний, даже под страхом смерти. Она (смерть) здесь и так  на каждом углу. Я уже устал бояться. Устал от  этой бессмысленной жизни, от бесконечных смертей, расправ, показательных казней. Иногда мне снится мой дом, Марта с детьми. Мы  с ней сидим за столом, разговариваем, пьем чай. Я обнимаю детей и на душе такой покой… 
Но сон проходит быстро. И пробуждение  всегда ужасно. Что я успел в этой жизни? Когда-то я мечтал стать писателем, написать красивый  исторический роман о славных героях прошлого. Литература и музыка меня всегда привлекали. Но чего я достиг здесь, в этом городе, в это незнакомой  стране кроме  глубокого разочарования в идеях рейха?
Да, я выстрелил. Но не в них, резко  направив дуло автомата в сторону. Они упали, видимо, от страха  и неожиданности. Заплакал грудной младенец. Я осознавал, что все это могли увидеть  посторонние наблюдатели и доложить, куда следует. И решил действовать быстро, на свой страх и риск. Я помог им добраться до погреба (который был рядом с домом в саду), жестами объяснив, что дом придется сжечь. Мне надо было замести следы. Я понимал, что без еды и воды они долго прожить не смогут. Все, что у меня с собой было – плитка шоколада. Больше этим несчастным я ничем не мог помочь. Я отдал шоколад дрожащему ребенку и  прикрыл дверь погреба за ними. Затем я сжег их дом. Это было самым простым. Ибо огонь и дым пожарищ были всюду. Вот и все. Что было с ними дальше, не знаю. Может, задохнулись, сидя в погребе, или умерли от истощения. Не знаю. Знаю одно, я не стал бы стрелять в этого мальчишку с лицом Ганса, даже если бы это был вопрос моей жизни или смерти. И от этого моей несчастной душе немного легче.
Слухи поползли не сразу, а когда мы уже подходили к Харькову. Меня вызвал  к себе командир. Сообщил, что поступил сигнал о моем неисполнении приказа. Я не стал юлить. Все ему выложил, как есть. Мы с ним проговорили больше часа. После этой беседы, я знал, какой версии мне стоит держаться, даже под пытками. Спасибо командиру, его мудрая выдержка и опыт спасли мне не только жизнь, но и честь. Хотя в Гестапо меня слегка потрепали (одним передним зубом меньше)…
                Марен.   Город  Киль (Германия) 2004 г.
После небольшой паузы, Марен промолвила уже более эмоционально:
-Я так любила своего отца! Мечтала его увидеть сначала на Рождество. Позднее, узнав, что он не сможет вырваться в отпуск к Новому году, очень скучала. Папа был добрым и заботливым отцом. Играл со мной и Гансом, читал нам сказки, покупал нам игрушки. Он был ласков с нами, никогда нас не ругал. За это мы его любили и всегда радовались его приходу. Но вышло так, что он уехал от нас в далекую  Россию. Стал участником   этой неправедной войны. И трагически  погиб там же. Его сослуживец Франк Гюнтер написал нам письмо, в котором были сведения о том, как и где  именно  погиб наш отец. Оказалось, что они условились об этом сразу. Если кого-то  из них не станет первым, сообщить об этом близким, чтобы они могли разыскать его могилу.
В тот день, по поручению своего командира он повез какие-то  важные документы в центральный штаб. Ему оставалось проехать еще пару городских кварталов по охраняемой дороге, но время поджимало. Он решил сократить путь, чтобы доставить пакет к указанному времени. Свернул в какой-то проулок, в  итоге  попав в  тупик. Машину обнаружили спустя сутки. Он не успел даже развернуться. Ему прострелили висок. Говорили, работал снайпер, которого, разумеется, не нашли. Но после этого несколько подозреваемых были повешены на балконах одной из  центральных улиц  города.
Какое-то время  после рассказа Марен мы сидели молча. И я все-таки решила рассказать ей, что мой отец – уроженец Харьковской области. И ему  в раннем возрасте пришлось пережить настоящее потрясение в период  немецкой оккупации. Однако, времени для обстоятельной беседы нам с Марен явно  не хватило. Пора было уезжать в  город Хоф – наш последний пункт пребывания в этой удивительно живописной германской земле. Да и концерт, запланированный напоследок, требовал предварительной подготовки.
Мы с Марен крепко обнялись на прощание. Очень хотелось верить, что наша встреча и общение, если и не изменила в корне ее предвзятое отношение к русским, то хотя бы навела на размышления о том, что не все в этом мире столь однозначно.
               
                Папа
- Как же вам тогда удалось спастись среди пожара, папа?
Ответил он не сразу, задумавшись на несколько минут и будто не слыша моего вопроса. А потом ответил:
-Нас спасла тетка Мария, мамина двоюродная сестра. Ее дом уцелел.  Жила она в то время около речки, на окраине поселка. Тетка прибежала к дому через несколько дней после расправы карателей, искала нас, кричала, звала. Я первым ее услышал. Матери было очень плохо, она вся горела, уже не могла держать Надю, которая к тому времени плакать перестала от бессилия, холода  и голода. В погребе не было света, только керосиновая лампа. Но керосина было мало. Немецкий шоколад, конечно, был съеден. Но пить хотелось больше, чем есть. И еще этот запах гари. Было тяжело дышать.
Папа  глубоко вздохнул и приложил руку к левой стороне груди. Я почти физически ощутила его  боль. Но он  все-таки продолжил  свои воспоминания:
-Немцы на какое-то время ушли, оставив после себя выжженное поле. Мы всю оккупацию прожили у тетки Марии. А дом наш восстанавливали уже после войны, когда вернулся отец.  И тетке заодно построили новый дом. Тогда всем миром строили, быстро и дружно. С того самого времени я не люблю вкус шоколада. Слишком горькие воспоминания связаны с этим  сладким вкусом.
Со школьных лет папа, как и многие его сверстники, мечтал стать военным летчиком. Не случилось. Причиной стала ранняя гипертония, выявленная медицинской комиссией. После школы была  обязательная служба в Армии. А после окончания срока службы в Запорожье  папа стал курсантом Камышинского   артиллерийского технического училища, осуществив свой профессиональный выбор окончательно.
Дети войны взрослеют быстрее  собственного возраста. Это данность. При этом   лишь некоторым  из них удается дожить до глубоких седин. К сожалению, мой отец не оказался в стане долгожителей. Первый инфаркт настиг его в 45 лет. Юбилей он отмечал в реанимации. Спустя еще пять лет та же ситуация повторилась. Третий ( ставший роковым) инфаркт  произошел с ним    в начале девяностых, на том же самом поле, неподалеку от родного дома в городе Балаклея. Выстрел из сорок первого все-таки достиг своей цели.
 Был теплый весенний день начала апреля. Папа копал землю для посадки раннего картофеля, помогая своему старенькому отцу на огороде. Он, разумеется, знал о  строгой медицинской рекомендации:  не заниматься подобным видом огородных работ. Но у деда Васи, которому тогда исполнилось 86 лет, кроме  моего отца никого из близких людей  не осталось в живых. Я жила со своей семьей в России. Бабушка Оля давно лежала в могиле, как и младшая сестра - Надя, умершая в молодом возрасте от рассеянного склероза.
Повлияла ли та давняя, трагическая история их  чудесного спасения на срок их жизней? Несомненно. Не всегда душевные ожоги проходят с годами. Моего папы не стало в 54 года. Хорошо, что успел обнять родную внучку. Но вот поговорить, как следует с отцом, узнать больше о его чаяниях, мечтах, взглядах и воспоминаниях я так и не успела. За что, признаюсь,  до сих пор себя укоряю.
К теме  той далекой войны я ранее не прикасалась в своей песенной поэзии. Но, переосмыслив папину историю спасения, все – таки  решилась на создание своей авторской версии, которую назвала «Баллада о войне».  Впервые она прозвучала в 2008 году на фестивале-конкурсе в городе Жирновске «Мы твои внуки, Победа». Помню свое  паническое волнение  с первого же взятого  мною аккорда. И вот  тогда  я мысленно обратилась к ним, представив их стоящими на  кукурузном поле перед дулом автомата в том далеком октябре  сорок первого года.
  - Для вас, мои  родненькие,-  прошептала я, а затем  запела:
У войны   глаза    слепы,    душа   черна.
Наплевать  ей ровным счётом, чья вина.
Убивать   - её    работа     до           темна.
 Такова её  забота, такова!

По    украинским,   по хатам
ходят   чёрные        бригады
славной  армии  рейхсфюрера  СС.
Мать  детей    своих     качает,
к сердцу крепко прижимает.
Вот и к ним  ворвался немец,  словно бес.

"Матка, шнель", - кивком на двери,
 зорко держит            на      прицеле.
И младенца крик  - беспомощный        такой!
Ей цепляется  за юбку старший сын, ещё малютка.
 -Ну, не  плачь, сынок, не бойся, я - с тобой!"

На дворе искрится солнце,
и  над маленьким оконцем
сладко пахнут яблони в саду.
На вихрастого трёхлетку
 и на женщину с младенцем
точит Смерть бессменную косу.
А вокруг  пылают хаты.
Приказание     вермахта
выполняют изуверы – палачи.
Все, кто расы   не     арийской
и породы  не австрийской,
права   жить  -  сегодня лишены!

И    стоит   у     белой   хаты
 хлопчик  Витя, конопатый.
Миг один - и  ляжет в землю    ниц.
Тут,  прищурясь  близоруко,
поразился  вдруг чему-то,
глядя на мальчонку,  рыжий  фриц.


-Ты не бойся, мой сыночек,
Будет больно лишь разочек,
А потом мы крепко все уснём.
Умирать   совсем   не    больно,
Ты вздохни по -глубже, вольно
И глаза закрой как перед сном.

Грянул выстрел автоматный
И огнём   взметнулась   хата,
Что-то крикнул им сурово  рыжий фриц.
Удивлённо  смотрит     Витя,
Мама с Надей,      поглядите -
 Живы обе, хоть и пали ниц!

Тут   дрожащему  ребёнку,
как на кадре    фотоплёнки,
протянул немецкий офицер
плитку чёрную,   большую,
шоколадною         глазурью
выделены  буквы "Фон Мигель"

И   смеясь  весёлой     шутке,
уходил он    с     прибауткой:
-Матка,  ты  его благодари!"-
тычет пальцем он на    Витю,
 сам  показывает фото,
 где он, фриц, в кругу своей семьи.

Рыжий  Гансик   конопатый,
в синей курточке, вихрастый,
словно Витин брат родной, близнец
улыбается наивно с этой благостной картины.
рядом фриц, видать - родной      отец.

Есть и мама и сестрёнка,               
(только кличут её Fr;ulein*).               
На груди у ней  - красивый медальон.
Вот такая вот разгадка,               
да в придачу - шоколадка.               
Вот тебе и смерти  батальон.               
 
               
Долго так они стояли,               
 и друг друга обнимали               
среди дыма, крови и огня.               
Только пряди золотые
серым пеплом - смертным снегом               
опалила страшная война…

У войны глаза слепы, душа черна.
Наплевать ей ровным счетом - чья вина.
Отдохнуть  бы  ей    чуток, закрыть глаза.
Только  нет  у   ней  - ни отдыха, ни  сна.
                Эпилог
     Мой отец похоронен на своей малой родине в окрестностях города Балаклея Харьковской области. Я  очень давно не была на его могиле. В   данный момент  это невозможно ввиду военных действий, связанных с СВО. Украинские земли  вновь попали в зону оккупации. Но на сей раз  враг  (в  лице блока НАТО и США) оказался более прозорливым, коварным и изворотливым, сначала подчинив себе политическую и государственную  структуру бывшей союзной республики, извратив и выхолостив ее подлинную историю. И уж затем перелицевал  политику Украины  в - откровенно  враждебную нам.
Когда-то в советские 70-е мы учились по одним учебникам, изучали отечественную  историю, литературу (как русскую, так и украинскую), не придавая  никакого значения национальности.  Рядом с нами  за партой  были представители практически всех союзных республик. Харьков всегда был интернациональным, русскоговорящим городом. Я  до сих пор с особым трепетом и любовью вспоминаю свои школьные и университетские годы в этом зеленом, уютном, красивом городе с уникальными памятниками культуры, тенистыми парками и аллеями. У меня остались  школьные и университетские друзья в этом городе, которые не поддались на уловки и ложь продажного режима.
Я верю, что добро вновь обязательно победит зло, как бы наивно это не звучало.  Ведь истинная Победа всегда на стороне правды. Именно за правду и справедливость сражаются сейчас наши воины -  внуки той нашей далекой и Великой Победы, защищая и освобождая исконные земли Малороссии. Это их предки сломали хребет фашизму, освободив  от этой напасти не только собственную страну, но и всю Европу, которая  в свое время  легко сдалась и распласталась перед фашистской идеологией. Я  верю  в нашу  Победу. Потому, что мы один народ. У нас общий генетический код, общая история. А значит, и Победа вновь будет общей!
УкрАина - окраина волнующего детства,
Когда горбушка сладкая делилась по соседству
со стайкой беспокойною веселой детворы
в момент извечно радостной и заводной игры.

Так радовали запахи травы недавно скошенной
под ивою  плакучею над озером заброшенным…
Там на лугах эдемовых встречали мы рассвет,
и солнышко, играючи, дарило дивный свет.

Запомнилась певучая украинская речь
и бабушкина белая, натопленная печь.
Налив блаженный, яблочный, в прозрачных сотах –мед.
Из лабиринтов памяти все это не уйдет!

Разделена ль на клеточки славянская душа?
По-русски ль, по–укрАински   дурна, иль хороша?
Делить ее, иль целою на жертвенный алтарь
нести  тяжелой мерою суровых споров гарь?

Славянство, братство светлое растворено в крови.
В отдельно взятой клеточке - истоки все мои.
Все думы и все чаяния, что заповедал Род.
Вот так и  воплощается души славянской код…
 Автор повествования : Черных М.В.  27.11.2024 год Камышин