Зркало тьмы третья глава

Третий час ночи застрял в горле, как кость. Дмитрий очнулся, вжавшись лбом в холодную столешницу. Он не спал — он выключался, проваливался в короткие, прерывистые провалы, больше похожие на обмороки, чем на сон. Мозг, перегретый за день, продолжал молоть пустоту, производя только шум и статику.

Он поднял голову. В тишине кабинета часы отбивали каждый удар с назойливой чёткостью дознавателя. Тик-так. Тик-так. Звук впивался в виски стальными щупальцами. Чёрт. Уже утро.

Он поднялся, и тело отозвалось одеревеневшей болью — протестом костей и мышц против него самого. В ванной щёлкнул выключатель. Резкий свет обжёг расширенные зрачки. Он сунул лицо под ледяную струю, вода хлынула за воротник, стекая по шее ледяными ручьями. Он вглядывался в своё отражение в потёкшем зеркале, в запавшие глаза с тёмными провалами под ними. Не своё лицо искал он там, а тень другого. Призрак, стоящий за плечом.

Как же тебя найти? — мысль прозвучала с безмолвной яростью. Зеркало молчало, возвращая лишь его собственную, измождённую маску.

И тут — щелчок. Тихий, почти метафизический, будто в голове переключили шестерёнку. Он не раздумывая, с размаху ударил кулаком по стеклу. Зеркало треснуло, его лицо распалось на десяток искажённых осколков.

— Точно, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо, отливаясь в тишине холодным металлом. — Я мыслю слишком прямолинейно. Ловлю дым руками. Мне нужно... стать им.

Он замер, пытаясь поймать ускользающую мысль, вывернуть собственное сознание наизнанку. Но в голове была лишь густая, вязкая пустота, похожая на мазут. И вдруг — озарение, не мысль, а вспышка, ослепительная и безжалостная, как удар ножа под рёбра. Всё встало на свои места. Не логика, а инстинкт.

— С этого момента, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а холодная, хищная уверенность, — я буду думать, как он.

Он быстро собрался и вышел через чёрный ход, в подворотню, где пахло мочой и влажным камнем. И тут его взгляд, уже настроенный на иную частоту, выхватил из полумрака инородный предмет. Конверт. Он был прикреплен к шершавой стене ржавым гвоздём, торчащим под странным углом, будто его вбивали впопыхах, дрожащей рукой.

Сердце Дмитрия не дрогнуло, не забилось чаще. Оно, казалось, наоборот, замерло, превратившись в комок льда. Он сорвал конверт. Внутри лежала фотография. Снятая глубокой ночью, с высокой точки, она была зернистой, но неумолимо чёткой. На ней был тот самый пустырь, где когда-то его мимолётный взгляд разогнал хулиганов. И посреди этого асфальтового пятачка, в том самом месте, лежало новое тело. Постановочное, выверенное. Послание.

А на клочке бумаги, вложенном в конверт, дрожал неровный, рвущийся почерк, будто слова выводила рука, не помнящая себя:

«Вспомни меня.»

Какой же ты наглый. Ты вообще границы перепутал.

Кулак Дмитрия со всей гигантской силой обрушивается на шершавую стену. Кровь сбивает пыль с костяшек, но боль не доходит до сознания — её опережает холодная, кристаллизующаяся ярость. Это не жажда убить. Это потребность доказать своё превосходство, вбить его в глотку, как тот самый гвоздь.

— Никто... Никто не смел проявлять ко мне такую наглость, — его шипение сливается с шелестом крошащейся штукатурки. — Когда я тебя найду...

В кармане разрывается телефонный звонок. Дмитрий с силой, способной раздробить пластик, подносит трубку к уху.

— У нас... новый труп, — доносится испуганный голос Паши.

— Я знаю. Уже еду.

Он бросает телефон на асфальт, и тот разлетается на осколки, зеркаля его ярость. Рывок к машине, дверь с треском отскакивает от упора. Он вгрызается в руль, и машина срывается с места с визгом шин, оставляя на пустыре два чёрных следа — словно шрамы от когтей.

Вся поездка прошла в гулком мраке его ярости. Дмитрий не вёл машину — он изливал её на улицы города, словно лаву. Ему было плевать на правила, светофоры, на испуганные гудки и визг тормозов. Единственной реальностью была точка на карте, куда ему нужно было врезаться.

Он летел, и мир расступался. Водители, готовые высунуться в окно с проклятием, взглянув на его лицо, застывшее в каменной маске бешенства, резко отворачивались, сжимались в креслах, желая лишь одного: раствориться, оказаться подальше от этого движущегося обещания расправы.

На месте его уже ждали. Улицу оккупировали синие мигалки, превращая ночь в судорожный спектакль. Фигуры в форме копошились вокруг, как муравьи на раскалённой сковороде. Паша стоял в стороне, прислонившись лбом к шершавой стене, что-то беззвучно бормоча — заклинание против собственного страха.

Дмитрий вывалился из машины, и его голос, резкий и рвущийся, как удар бича, пронёсся по кварталу, заглушая вой сирен:
—БЫСТРО РАЗБЕЖАЛИСЬ! Оставьте меня одного!

Приказ сработал с магической силой. Толпа оперативников и криминалистов рассыпалась за секунды, словно их стёрла невидимая ладонь. Но один остался. Молодой полицейский, застывший в ступоре. Его лицо резануло Дмитрия смутным, подкорковым ощущением дежавю, но ярость не оставила места для анализа.

Дмитрий сделал шаг в его сторону, и воздух сгустился до состояния раскалённого железа.
—Если ты бессмертный, — прорычал он, и в его голосе зазвенело стекло и сталь, — то можешь остаться. Если нет — сгинь."

Молодой полицейский вздрогнул, будто эти слова были физическим ударом. Он съёжился, стал визуально меньше, пытаясь найти спасение в уставе, как в последнем укрытии.
—Э-это не по протоколу, — выдавил он, и голос его сорвался на фальцет. — Вы уже... уже несколько раз нарушали...

Фраза повисла в воздухе и рассыпалась прахом. Под ноги Дмитрию покатился полицейский жетон, сорвавшийся с дрожащих пальцев. На тусклом металле угадывалось имя: «Рядовой Иннокентий».

Парень замер, внутренне сжавшись в комок, приготовившись принять удар — словесный или физический, неважно. Он уже чувствовал на коже обещанную боль.

Но её не последовало.

Вместо этого Дмитрий, не удостоив его даже взгляда, бросил сквозь зубы, отшвырнув жетон носком ботинка:
—Не мешайся под ногами.

Это было хуже любого удара. Это было абсолютное, тотальное игнорирование. Иннокентий, всё ещё дрожа, подхватил свой значок и пулей бросился прочь, в спасительную темноту, чувствуя, как жгучий стыд подступает к горлу.

А в его голове, отчеканивая каждый шаг, стучала одна-единственная, одержимая мысль: «Я ещё не дорос до твоего хаоса. Но я разгадаю твой секрет. Я научусь тебя понимать.»

Дмитрий же уже забыл о нём. Он повернулся к тому, что осталось в центре оцепления. Его мир снова сузился до двух точек: до него и до нового послания, что ждало его в ночи.

Дмитрий медленно приближался к телу, и его восприятие раскалывалось на три взаимопроникающих реальности.

Во-первых, он видел творение. Художественный объект, созданный специально для него, единственного зрителя, способного оценить этот мрачный гений. Каждый разрез был мазком кисти, каждый изгиб — штрихом, сложенным в жуткое послание.

Во-вторых, это была головоломка. Сложная, изощренная, которую он видел впервые, но инстинктивно жаждал разгадать. Его ум, обычно работавший с фактами и уликами, теперь скользил по линиям, ища не логику, а скрытую гармонию безумия.

И в-третьих, это был враг. Существо, посмевшее перейти все мыслимые и немыслимые границы, превратив его жизнь в театр абсурда, где он был одновременно и главным зрителем, и актёром, насильно втянутым в пьесу.

Он наклонился над телом. Рёбра на спине были вывернуты и растянуты в форму солнца — не сияющего и животворящего, а хищного, колючего, словно чёрная дыра, излучающая не свет, а тьму. Работа была филигранной. Дмитрий, никогда не ценивший искусство, с лёгкостью мог сравнить её с рисунками Леонардо да Винчи — та же одержимость анатомической точностью, та же безупречная геометрия, служащая тёмному откровению.

Он медленно, почти с робостью, прикоснулся к холодной коже на груди трупа. Движение было неестественно бережным, будто он боялся сломать хрупкую реликвию, любимую вазу, хранящую память о чём-то давно утраченном. Его палец повторил контур вырезанного символа — бога-солнца, Хорса. Он водил по линиям, завороженный идеальной симметрией, математической выверенностью каждого миллиметра. Это не был почерк мясника. Это был почерк гения, сошедшего с ума от собственного откровения.

И тут взгляд Дмитрия, скользящий по периметру, зацепился за движение вдали. На крыше старого, облупленного здания, у самого парапета, лежала одинокая фигура. Следящий бинокль поблёскивал в отсветах городских огней, как холодный зрачок.

Он наблюдал. Наблюдал за всей разворачивающейся сценой с невозмутимым, почти отеческим удовлетворением. С гордостью гения, впервые представившего миру лекарство от всех болезней. Он видел, как Дмитрий склонился над его творением, как замер, как прикоснулся к нему с почти религиозным трепетом.

На губах маньяка расплылась широкая, беззубая улыбка.
—Да-да... Он признал меня, — прошептал он, и голос его звенел от счастья. — Он вс; признал!

Но тут же в его сознании, как удар грома, прозвучала другая мысль. Улыбка исчезла, сменившись капризной, детской гримасой разочарования.
—А вдруг... не вспомнил?

Он с тихим стоном повалился на спину и начал кататься по пыльной кровле, как трёхлетний ребёнок, которому в магазине отказали в покупке. Его кулаки долбили по ржавому железу, а в горле стоял ком обиды.

И вдруг — щелчок. Он замер, затем резко сел, с обидой тыча пальцем в далёкую, но такую ясную фигуру Дмитрия. И снова — его лицо озарилось восторгом. На этот раз ясным, безоблачным, почти ангельским.

Он весело улыбнулся, поднялся и, спускаясь по скрипящей пожарной лестнице, замурлыкал под нос незатейливую, только что рождённую песенку, отбивая её ритм каблуком по ступенькам:

«Он вспо-о-мнил, вспомнил, то-о-чно вспомнил!
Он же бо-ожество,он то-о-чно вспомнил!»

Настроение его взлетело до небес. Игра продолжалась, и его бог шёл навстречу.

Спустившись с пожарной лестницы, он не пошёл — он затанцевал. Его тело двигалось сквозь вечернюю толпу, обтекая людей, как вода обтекает камни. Движения были с одной стороны точными и выверенными, как у автомата, а с другой — плавными и невесомыми, как у призрачного мима, танцующего под музыку, что звучала лишь в его голове.

На пике этой странной радости его осенило: «Да! Я оставлю ему подсказку. Идеально.»

Он сменил маршрут, его танец приобрёл новую цель. Он двинулся к полицейскому участку. Солнце уже заходило, заливая улицы густой, почти фиолетовой кровью. Прохладный ветерок ласкал его разгорячённое лицо, и он воспринял это как знак одобрения свыше.

Подобно тени, он оказался у чёрного хода. Окно кабинета Дмитрия было приоткрыто — то ли впустить свежий воздух, то ли выпустить накопленную ярость. Он проскользнул внутрь с лёгкостью падающего ночи.

Внутри он замер, вдыхая спёртый воздух. Для него он пах не пылью и старым деревом, а священным фимиамом, дымом от алтаря его божества. Его взгляд упал на простую рамку с фотографией усталой женщины. Он почтительно кивнул ей, как соратник, знающий всю глубину её боли.

С почти религиозным трепетом он положил чёрный дневник на стол, аккуратно, рядом с фотографией матери Дмитрия. Создав диптих: прошлое и настоящее его кумира. Его миссия была выполнена.

Из коридора донёсся щелчок открывающейся двери и тяжёлые, узнаваемые шаги. Он не испугался. С лёгкой, почти шутливой улыбкой он юркнул обратно в распахнутую тьму за окном, растворившись в надвигающейся ночи.

Дмитрий вошёл в кабинет, грузно бросил ключи на стол и замер.
Его взгляд,скользнув по привычному хаосу, наткнулся на два нарушения идеального беспорядка. Распахнутое настежь окно, в которое вползал вечерний ветер. И чёрный кожаный блокнот, лежащий рядом с фотографией матери.

Тишина в кабинете стала густой и звенящей, как натянутая струна. В этот раз внутри него не вспыхнул пожар ярости. Вместо неё по жилам разлился жидкий азот — холодное, безмолвное понимание. Игра перешла в новую фазу. Святилище было осквернено.