Гуманитарная маца

У нас на плацдарме, на этом самом левом берегу, где от Днепра пахнет и соленой почти морской сыростью, и порохом, был один оригинал – Борода.
Причем позывной соответствовал ему на все, что называется, 200 процентов.
Потому что борода у него была не простая, не окопная колючка, а настоящая, практически раввинская – густая, темная, с проседью – как будто его предки носили ее еще в тех самых местечках, что когда-то тут, в Херсонской степи, и стояли. Говорили, он в Херсонской синагоге работал вплоть до вынужденной осенней эвакуации 2022 года. Конечно, не раввином, но кем-то вроде его помощника по всем вопросам.
И была в этом была какая-то железная, неоспоримая правда: Борода, Херсон, синагога – как одно целое, как Тора и комментарии к ней.
Борода был человеком спокойным, основательным, и в глазах его читалась многовековая печаль кочевых народов, внезапно осевших где-то в посадках на Левобережье Днепра.
Он все делал обстоятельно: и окоп копал, как будто готовил фундамент для будущего дома – не просто землю кидал, а совершал некий ритуал. И кашу варил с таким видом, будто это не тушенка с гречкой, а фирменное гефилте фиш.
А в глазах у него читалась многовековая печаль нашего края, где смешались и еврейские корни, и казачья вольница, и советская история, и вот теперь – Это.
Иногда, редко, нас отводили с передка в тыл – отдохнуть, поспать сутки. И вот в одну из таких передышек, после недели, когда небо над Днепром гудело, как улей, а земля содрогалась, Борода подошел к нашим волонтерам.
Волонтеры эти были крымские – две женщины из Симферополя, Айше и Люда, которые могли, казалось, найти для нашей прифронтовой зоны всё – от аккумуляторов до свежих фруктов. Только шепни.
Борода поправил свою роскошную бороду, вздохнул тем самым своим, идущим из-под земли басом и неожиданно для всех сказал:
– Девушки, а мацу не найдете? Песах же не за горами.
Айше и Люда закивали с такой стремительностью, будто он попросил не мацу, а личную аудиенцию у президента.
– Бородич, родной! Все будет! – защебетали они. – Устроим! У меня в Крыму знакомые есть, мы все решим!
Я тогда подумал: «Ну, привезут пару пачек. Разделим на всех. Похрустим в память об исходе из Египта. Символично, учитывая, что мы тут, в этих посадках, тоже чувствуем себя немного евреями, блуждающими по пустыне в поисках земли обетованной».
В нашем случае речь шла об «исходе» в Херсон. То есть о возвращении на правый берег Днепра.
Этой задаче была посвящена вся боевая работа отряда, в котором служил Борода – и который носил имя легендарного генерала Маргелова, освободившего Херсон от фашистов в марте 1944 года.
Но… я же не знал Айше и Люду.
Проходит несколько дней. Стоим мы в той же деревушке, греемся на первом по-настоящему весеннем солнце. Слышно, как где-то далеко, за Днепром, по тому берегу, который нам как кость в горле, работает арта. Вдруг видим – пылит наш уазик, а за ним… микроавтобус «Фольксваген» – белый, весь в пыли, но с каким-то торжественным, почти пасхальным видом. С крымскими номерами.
Останавливаются. Выскакивают сияющие Айше и Люда:
– Борода! Выходи! Гуманитарка для тебя пришла!
Борода вышел из хаты, поправил броник – и посмотрел на микроавтобус с видом человека, который попросил стакан воды, а ему привезли Черное море, да еще и с крабами.
Открываем заднюю дверь «Фольксвагена». А там… там горы. Белые, хрустящие горы. Коробки. Пакеты. Рулоны. Целая тонна мацы. Она занимала все сиденья, она была сложена до потолка. Казалось, все еврейские общины Крыма (а, быть может, и соседнего Краснодарского края) вложили в этот микроавтобус всю свою кулинарную душу.
Воцарилась тишина. Только с того берега доносился приглушенный гул.
Борода молча подошел, взял один лист, аккуратно надломил его. Хруст разнесся по всей улице, словно эхом отразившись от стен окружающих домов и техники.
– Кошерный хруст, – с глубоким удовлетворением констатировал он.
А потом посмотрел на нас, на это изобилие, развел руками и произнес с той самой, идущей из глубины веков философией:
– Ну что, хлопці… Будем исходить. Как наши предки.
И мы исходили.
Мы ели мацу с тушенкой. Мы ели мацу с салом – это, кстати, очень вкусно, я вам скажу. Мы ели мацу с крымской сгущенкой, которую Айше прихватила заодно. Мы крошили мацу в чай, когда заканчивалось печенье. Мы делали из мацы бутерброды с плавленым сырком. Наш дроновод Саня даже приспособил лист мацы как подставку под горячий казан – идеально, не прогорает.
Это было самое странное и самое душевное пасхальное печенье в моей жизни. «Заседаем» мы как-то вечером, в той самой хате, хрустим мацой, слушаем, как по крыше барабанит первый весенний дождь. Борода сидит, задумчиво рассматривает лист.
– Ты знаешь, – говорит он мне, – в синагоге я эту мацу раздавал. А тут… – он обвел всех нас рукой, – тут мы ее вместе едим. Моя бабушка говорила, что маца – это хлеб бедности. Но она же и хлеб свободы. Мы ее едим, чтобы помнить, что были рабами, и чтобы ценить, что стали свободными.
Я киваю. Свобода – это, по-моему, когда тебе крымские волонтеры привозят целый микроавтобус мацы только потому, что ты попросил. И когда твои боевые товарищи, в которых нет ни капли еврейской крови, с удовольствием хрустят ею, сидя в хате на Херсонщине, потому что это вкусно. И потому что это – наше. Общее.
А наутро мы с Бородой пошли к Айше и Люде.
– Девушки, – сказал Борода, – спасибо. Вы сделали мне настоящий Песах. Вы – маца-не-жданица.
А я добавил:
– В следующий раз, если будете заказывать, возьмите с маком или с халвой. Для разнообразия.
Айше и Люда снова закивали с той же стремительностью. Я уже начал бояться, что в следующий раз они привезут целую кондитерскую фабрику из Бахчисарая.
Но… это будет в другой раз. А пока мы хрустели мацой и смотрели на Днепр, за которым был наш город. Херсон. Который нам еще предстояло исходить. Ногами.
Правда, для этого в него еще предстояло входить.
Но это будет уже совсем другая история.