Разумность. Дневной, вечерний красоты Пекин 2147

Александр Денница

ПРОЕКТ «РАЗУМНОСТЬ» (Фрагмент)

КЛИП. «НОЧНОЙ (ДНЕВНОЙ) ПЕКИН 2147год.» (ч.2)

ФАНТАСТИКА. РАССКАЗ: «ДНЕВНОЙ (ВЕЧЕРНИЙ) КРАСОТЫ ПЕКИН 2147 год»

Утро в Пекине 2147 года начиналось не с шума будильников, а с тихого переливания света. Первые лучи яркого солнца, нежные или острые, и разные, скользнули по отполированному куполу Храма Неба, превратив его в гигантскую золотую линзу, собирающую свет нового дня и поджигая этот день. Ночные голограммы, еще недавно пылавшие в небесах, растворялись, как сон, уступая место ясной, сказочной реальности будущего. Уличные фонари-«шаровые молнии» довольные своей ночной работой, гасли один за другим, передавая энергетическую эстафету солнечным панелям, искусно вплетённым в ткань асфальта и фасадов. Город просыпался, и его пробуждение было столь же технологичным, сколь и прекрасным.

По мере того, как солнце поднималось выше, фасады небоскрёбов начинали «просыпаться». Умное стекло не просто проецировало статичные изображения -- оно впитывало солнечный свет, чтобы к полудню запустить на своих поверхностях медленное, гипнотическое течение цифровых вихрей, похожих на золотых карпов кои, бесшумно плывущих в стеклянных стенах.

Мы переносимся в парк «Шёлковый код», где воздух уже дрожит от ровного гула медитации. Здесь ночные призраки -- голограммы пожилых мастеров тайцзи -- окончательно растворились в солнечном свете, уступив место реальным людям. Их движения, отточенные веками, теперь были незримо синхронизированы с ритмом самого города -- каждый плавный взмах руки рождал в воздухе кратковременный, переливающийся след светящихся частиц, похожий на след от невидимой кисти.

А вот и школа «Луч», хранящая память о том, что когда-то здесь был храм Конфуция. Сквозь струящийся свет из высоких окон и прозрачных стен в одном из классов мерным шагом, взирая на потомков, прохаживалась между партами исполинская голограмма императора Цинь Шихуанди. Его цифровые одежды, сотканные из света и тени, шелестели неслышимым шёлком, а за ним тянулся едва уловимый, но стойкий шлейф аромата сандалового дерева. Дети в лёгких нейро-перчатках с восторгом «строили» Великую Стену -- их точные жесты рождали в воздухе миниатюрных, но невероятно детализированных голограмм древних строителей, сгибавшихся под тяжестью огромных виртуальных гранитных блоков.

Воздух в классе был не только школьным, а скорее, морским -- его наполняли ароматы солёного ветра и смолы древних кораблей. Эти запахи послушно генерировали умные очки, пока дети погружались в изучение эпохи Великих географических открытий. Гидрогелевые линзы сами подстраивали яркость, стоило ученикам слишком увлечься, наблюдая сражения глазами императоров. На партах лежали планшетники-листы -- стоило прикоснуться, и формулы оживали, превращаясь в миниатюрные лаборатории и дымящиеся пробирки, а строки древних поэтов звучали голосами, доносящимися из прошлого. Во время перемен, вдруг, прозрачные стены жадно запоминали воздушные рисунки пальцев детей, превращая их в сиюминутные, мерцающие фрески.

А когда с лёгким, почти птичьим шелестом прилетал автолёт-журавль с завтраками, даже невозмутимый робот-панда, бдительно следивший за осанкой школьников, на секунду отвлекался -- ему тоже нравилось, как «бао» (пирожок) на его сенсорах меняли вкус с крабового на трюфельный, а сама упаковка таяла в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкий, сладковатый аромат жасмина.

На стене класса висел портрет молодого Кай Ма с лаконичной, но многое объясняющей подписью: «Настоящее -- это будущее, которое кто-то (Вы) однажды придумал». И будто в подтверждение этих слов, школьный звонок прозвучал не привычным трезвоном, а спокойным, бархатным голосом ИИ: «Знание -- это сила и единственная валюта будущего».

Над входом в старую чайную, что соседствовала со школой, висела голограмма дымящейся чашки, где пар, извиваясь, на мгновение складывался в иероглиф «покой», приглашая зайти и остановить время.

Рядом, в Пекинском университете, в «Саду технологий», будущее творилось руками студентов. Кто-то испытывал био-чернила, меняющие цвет в зависимости от эмоционального всплеска художника, и лист бумаги на его столе то полыхал алым гневом, то успокаивался до лазурной задумчивости. Другой, на специальной платформе, имитировал ходьбу по Марсу, и его шаги, неестественно замедленные низкой гравитацией, отдавались в реальном мире тягучим эхом.

А в центре сада находился живой, дышащий арт-объект -- «Дерево-Хроники». Его листья-экраны из гибкого голографического сплава в реальном времени отображали данные со всех уголков кампуса: график занятий, уровень энергии в сетях, даже настроение студентов, выраженное в виде меняющихся цветовых аур вокруг ствола.
В «бескнижной» библиотеке стены проецировали тексты и схемы прямо на сетчатку глаз, а на крыше мощные телескопы в режиме реального времени показывали положение спутников, носящих имя учёных, -- крошечные огоньки на бархате Великого космоса.

Дух созидания, царивший в университете, находил свое практическое воплощение неподалеку, в стенах больницы «Белый журавль»...

На улицах город оживает иначе. У входа в больницу «Белый журавль» росло необычное дерево с «листьями-диагнозами». Пациенты срывали их, и на матовой поверхности проступали не пугающие, а обнадеживающие прогнозы и рекомендации, словно шепот заботливого доктора. Внутри, в стерильной операционной, творилось немое чудо: «нанодождь» из тысяч микророботов в форме изящных лепестков хризантемы выполнял ювелирную работу без единого разреза, заплетая живую плоть в невидимый узор. В углу, как символ спокойствия и преемственности, дремал робот-няня в виде умиротворённой панды, укачивающий на руках цифровых младенцев -- тренажёров для будущих родителей.

На «Аллее ста ремёсел» время текло по-своему, сплетая нити прошлого и будущего в причудливый узор. В «Лавке памяти» седой старик с мудрыми глазами продавал самое невесомое -- запахи прошлого: терпкий запах школьного мела, мокрый асфальт далёких 2000-х, даже холодный аромат первых орбитальных космических станций прошлого.

У театра теней 2.0 виртуоз-кукольник руками управлял сложными голограммами, и его традиционные кожаные герои вступали в горячий философский спор с персонажами, рождёнными искусственным интеллектом и не только, о самом смысле прогресса и природе души.

И вот среди этого великолепного, отлаженного хаоса случилось нечто простое и оттого особенно поразительное. У лотка с баобами, которые теперь готовились с начинкой из витаминных наногелей, стоял, ничем не выделяясь из толпы, сам Кай Ма. Его никто не узнавал, он был просто человеком, покупающим себе завтрак, как самый обычный горожанин. Он стоял как и все, в очереди, и его рука с фирменным браслетом на мгновение касалась валидатора, который мигал не привычным зелёным, а сапфировым светом -- тихим, никому не видимым знаком высшего уровня доступа, печатью создателя, растворившегося в своём творении.
Продающий робот-манипулятор, выдавший ему булочку, на секунду замер, а его сенсоры вспыхнули тёплым перламутровым светом -- безмолвным знаком глубокого уважения, которое одна машина может выразить другой, вернее, её гениальному создателю. Это был миг подлинной, незапрограммированной -- «Разумности».

К вечеру над городом зажигались первые фонари -- уже знакомые ночные голограммы начинали свой вечный, завораживающий танец, замыкая круг суток. На автостанции робот-диспетчер объявлял маршруты на следующий день, и его голос был странно, но неуловимо похож на голос Юна.

Где-то в узком переулке, в последних лучах заходящего солнца, рыжая кошка с ошейником «Пекин-Мяу», лениво облизывая лапу, провожала взглядом последний автолёт, уносившийся в густеющие, наполненные обещаниями чудес, сумерки.
И в этот миг ровно в миллионе точек города -- на фасадах, мостовых и даже в каплях вечерней росы на листьях -- вспыхнул и погас единый голографический иероглиф: «Гармония».
Это была ежевечерняя подпись города, его кредо и его заветная мечта, обращённая к каждому жителю...

На улице уже вечерело. В деловом районе фасады небоскрёбов зажигали сложную подсветку -- динамические узоры, реагирующие на движение.
И тогда по всему вечернему сказочному, футуристичном огромному  и красивому городу, будто по команде невидимого дирижёра, началось великое пробуждение вечернего идущего в ночь Пекина.

Небоскрёбы вспыхнули тысячами огней. Строгая «Башня Единства» превратилась в реку из золотых иероглифов, несущую послания о мире и прогнозах погоды. «Био-Сфера» задышала глубоким сиянием, выпуская в прохладный воздух ароматные облака жасмина и озона. Авангардные башни в стиле Захи Хадид, днём бывшие сдержанными, теперь пылали сине-розовыми и изумрудными каскадами света, их струящиеся формы подчеркивались контурной подсветкой, словно они были сотканы из жидкого неона.

Транспорт преобразился. Трамваи на антигравитационной подушке, парившие в 10 см от земли, теперь были похожи на призрачные аквариумы, плывущие по улицам. Их сине-фиолетово-белая электрическая подсветка отбрасывала на асфальт мерцающие блики, смешиваясь с золотом фонарей. В небе зажглись «ожерелья» маршрутов автолётов -- бирюзовые и алые огни такси «Лотос», угрожающие вспышки полицейских «Чёрных Драконов» и белые стрелы частных яхт.

Просыпалась ночная жизнь. На крышах «Зеркального Бамбука» раскрылись террасы умных кафе, где столики сами подплывали к гостям, а голограммы-официанты принимали заказы. У подножия небоскрёбов заработали кинетические фонтаны, чьи струи танцевали в такт электронной музыке, доносящейся из подземных клубов-трансформеров. Фасады кинотеатров стали гигантскими экранами, с которых сходили трёхмерные герои боевиков и мелодрам, на секунду замирая, чтобы сфотографироваться с прохожими.

В парках зажглись светящиеся дорожки, а над головами у влюблённых парочек закружились фонарики-дроны, рисующие в воздухе иероглифы «любовь» и «вечность». Даже рыжая кошка на балконе, чей ошейник «Пекин-Мяу» сменил дневную надпись на ночную «Не сплю -- охочусь на звёзды», с интересом следила за этим фантасмагорическим карнавалом.

И в этот миг, когда город достиг пика своего сияния, на фасаде «Башни Единства» вспыхнул и медленно погас главный иероглиф вечера -- «Гармония». Но через секунду он вспыхнул вновь -- и каждая черта иероглифа ожила. Горизонтальные штрихи поплыли как реки времени, вертикальные проросли древом познания, а изгибы сложились в знак бесконечности. На три секунды иероглиф превратился в живую вселенную, где звёзды рождались в точках соединения линий, а в её сердцебиении угадывался ритм самого Пекина.

Затем по всему городу -- на стенах зланий, мостовых -- вспыхнули миллионы микроскопических голограмм. Каждая показывала улыбающиеся лица детей разных национальностей, а затем складывалась в единую картину -- цветущее дерево, чьи корни уходили в Пекин, а крона касалась звёзд.

И тогда случилось невозможное. Само небо над Пекином дрогнуло, превратившись на мгновение в гигантский аквариум без стекла. Сотни светящихся китов-голограмм, каждый размером с дирижабль, проплыли прямо сквозь облака, их полупрозрачные тела переливаясь бирюзовым и серебряным светом. Они плыли бесшумно, оставляя за собой сверкающий след из древних китайских иероглифов и математических формул -- послание, которое никто не мог прочесть, но все понимали сердцем. Это длилось всего несколько секунд, но, когда призрачные исполины растворились, оставив лишь обычные звёзды, миллионы людей на улицах замерли в немом восторге.
Это была не реклама и не шоу. Это была сама Ночь, напоминающая великому  городу о его месте во Вселенной.

Пекин 2147 года -- вечно молодой и красивый, реальный и сказочный, футуристичный и необычный, живой и дышащий портрет будущего, где техника и технология, наконец, обрела человеческое лицо и мудрость... Пекин засыпал, чтобы снова проснуться...

КОНЕЦ