Поездка в один конец. И был день. 2

                И был день. 2






   Самолёт взлетел без рывка, ровно, почти нежно — будто понимал, кого он несёт. Пожилую пару, которая уже не ждала чудес, а просто возвращалась туда, где всё началось и где всё, возможно, закончится.

Наталья держала подлокотник так крепко, будто пыталась удержать землю, остающуюся внизу. Алексей смотрел вперёд, не мигая. Он не любил взлёты. Не любил неизвестность. Но любил движение — оно хотя бы давало ощущение, что ты ещё жив.

— Высоко, — сказала она шёпотом, будто боялась спугнуть облака.
— Лучше не смотреть вниз, — ответил он. — Там уже ничего нашего нет.

Стюардесса улыбалась вежливо, но мимоходом — как улыбаются тем, кого видят последний раз. Она поставила чай, пластиковые стаканчики чуть дрожали от вибрации.

Алексей взял свой, подержал в руках.
— Тепло. Хоть что-то тёплое.

Наталья попробовала сделать глоток. Обожглась.
— Горячо.
— Значит, живы, — сказал он. — Холодное только мёртвое.

Когда самолёт вошёл в облака, шум стал тише, будто они провалились в вату. Наталья закрыла глаза.

— Я боюсь не долететь, — призналась она.
— А я — долететь, — сказал он. — Там ведь всё настоящее. Никаких оправданий.

Она слабо улыбнулась. У них было так: она боялась конца, он — начала.

Через некоторое время капитан объявил о снижении. Москва приближалась снизу, как старая знакомая, которую не видел сорок лет и теперь стыдно встречать в своём виде.

Шасси ударили по полосе. Сухо. Резко. По-русски.

Самолёт катился по бетонке, вокруг промелькнули ангары, грузовики, старые лестницы — всё как будто из другого времени.

— Мы дома? — шёпотом спросила Наталья.
— Не знаю, — ответил Алексей. — Сейчас узнаем.

Они вышли в коридор аэропорта. Воздух был тяжёлый, пах чем-то железным и влажным — как в подвалах их детства.

Путь до паспортного контроля был длинным. Вокруг — молодые, быстрые, чужие. Они шли медленно, как идут по снегу.

Паспортный контроль

Пожилый офицер взял паспорта. Долго смотрел на них, потом на них двоих.

— Возвращаетесь? — спросил он.
— Да, — сказал Алексей.
— По какой причине?
— Дом. Могилы. Старость.

Офицер молча вернул документы.
— Проходите. Россия каждого принимает, но не каждого ждёт.

Наталья вздохнула. Алексей почувствовал, что эта фраза была правдой, без злобы, как диагноз.

Их чемоданы ехали по ленте самые последние. Как будто и они, и их вещи боялись выходить первыми.

Алексей поднял чемодан, спина хрустнула — громко, обидно.
— Осторожно, — сказала Наталья.
— Да я всю жизнь осторожно, — буркнул он. — Только жизнь — не осторожная.

Они вышли на улицу. Свежий российский воздух ударил в лицо — сырой, терпкий, честный, без оттенков канадской вежливости.

— Холодно, — сказала она.
— Значит, точно дома, — ответил он.

Перед ними была Москва. Сырая, большая, шумная. Чужая и родная одновременно.

Алексей взял Наталью под руку. Мимо проехало старое такси, потом новое. Дорога звала — та, что начиналась здесь и вела туда, к могилам, к прошлому, к тому, что всё ещё болит.

— Ну что, Лёша? — спросила она.
— Поехали, — сказал он.
Такси неслось теперь уже увереннее — словно город, разглядев их как следует, перестал относиться настороженно и просто позволил им двигаться по своим артериям. Машины вокруг шумели ровно, без злобы; люди спешили, но не толкались. Москва жила без них много лет и всё же оставалась собой.

Алексей смотрел на дома, которые выросли там, где раньше были пустыри. На новые остановки. На вывески, что мелькали слишком быстро, чтобы прочесть.

— Не успеваю узнавать, — сказал он.
— Мы и не должны, — мягко ответила Наталья. — Мы возвращаемся, а не догоняем.

Её голос был спокойным, но в глазах читалось и другое — лёгкая растерянность, будто она пыталась вспомнить город, который когда;то знал её лучше всех.

Такси свернуло глубже, в старые кварталы. Тут время будто замедлилось. Дома стали ниже, деревья — раскидистее, воздух — плотнее, влажнее.

— Вот такой Москва была, — сказала Наталья, глядя на облупленные подъезды, на стариков, сидящих на лавке под тентом магазина.
— Да, — согласился Алексей. — Здесь мы жили, а там… выживали.

Молодой водитель впервые посмотрел на них прямо:
— Давно уехали?
— Сорок лет, — ответил Алексей.

Водитель присвистнул.
— Ну вы герои. Я бы за сорок лет в Канаде русским уже не остался.
— Мы и не уходили, — сказал Алексей тихо. — Мы просто потерялись.
Такси выехало на старый мост, под которым тянулась тёмная, почти чёрная вода. Над ней висели остатки тумана.

Наталья наклонилась вперёд, глядя в боковое окно:
— Какая тишина.
— Вода всегда помнит, — сказал Алексей. — Даже когда город забывает.

Она взяла его руку поверх своей.
— Лёша… как будто молодость вспомнилась.
— Это потому что мы едем. Когда едешь — всё живое кажется ближе.


Они проезжали мимо входа в метро. Ранние прохожие текли потоком — быстрые, сонные, равнодушные. Среди них была молодая женщина с ребёнком в коляске, мужчина с букетом, подростки с наушниками.

— Смотри, — сказала Наталья. — Люди идут, как будто им есть куда спешить.
— У всех есть, — ответил Алексей. — Мы просто давно никуда не спешили.

Она кивнула, прикусив губу. Ей стало немного стыдно — не за возраст, не за годы эмиграции… за то, что они слишком долго жили вне движения.

Такси снова ускорилось. Снег падал уже уверенно. Крупнее, плотнее. Лёгкий туман висел в воздухе, делая огни фонарей размазанными, мягкими.

Алексей почувствовал, как в груди стало тепло — не от удовольствия, а от узнавания. Впервые за много лет он не ощущал, что чужой. Москва не обнимала их — но и не отталкивала.

— Лёша… — сказала Наталья тихо, почти шёпотом.
— Здесь?
— Да. Я чувствую. Мы вернулись.

Он посмотрел на неё внимательно. Её глаза были влажными, но без слёз — просто слишком много всего сразу.

— Вернулись, — повторил он.

Такси плавно выехало на широкий проспект, на котором жизнь текла своим руслом — быстрым, шумным, живым.

Такси мягко свернуло с проспекта, будто уходя с главной магистрали не только города, но и их собственных воспоминаний. Район стал тише, плотнее, уличные огни — ниже. Москва постепенно сдавалась, переставляя перед ними свои менее парадные, но более честные стороны.

Наталья смотрела на проходящие мимо дома, будто пыталась прочитать чужие судьбы по окнам. В каждом окне — своя жизнь: кто-то варил суп, кто-то спорил, кто-то просто сидел, уткнувшись в телефон.

— Люди живут, — сказала она.
— А мы — возвращаемся, — ответил Алексей.

Она слегка сжала его руку.
— Главное, что вместе.
— Это да, — тихо сказал он.

Старая площадка

Такси притормозило возле небольшого сквера. Она раньше не была здесь, но почувствовала знакомое — запах мокрой коры, тяжесть воздуха перед снегопадом.

— Остановите на минуту, — сказала Наталья.

Водитель пожал плечами и припарковался.

Они вышли. Воздух был густой, пахнущий зимой не календарной, а настоящей, русской — той, что идёт прямо в горло и разговаривает без слов.

Наталья огляделась. На скамейке сидела бабушка в платке, кормила голубей. Молодой паренёк курил под деревом, слушая музыку в наушниках. Мимо прошла женщина с сеткой — в ней звякали банки.

— Это всё… живое, — прошептала Наталья. — Здесь даже тишина — живая.

Алексей стоял рядом и тоже смотрел вокруг. Он чувствовал — место их принимает. Без вопросов, без проверок.

— Поехали дальше? — спросил он.
— Да, — сказала она. — Я просто хотела вдохнуть. Чтобы поверить.

Они вернулись в такси. Снег ложился уже плотнее, но дорога сохраняла мягкость.

— Вы надолго в Москву? — спросил водитель так, будто всё это время удерживал вопрос.
— Навсегда, — сказал Алексей.
— С родственниками увидитесь?
— Если они нас вспомнят, — ответил он.

Водитель усмехнулся:
— Вспомнят. Москва людей не отпускает. Только делает вид.

Наталья тихо рассмеялась — первый раз за весь день.

— Молодой вы, — сказала она. — Но говорите, как старый.
— Так это город такой, — ответил водитель. — Учитель. Не нянька.

Набережная

Такси плавно выехало к реке. Вода была тёмной, сизой, но не мёртвой — дышащей. Над ней висел лёгкий пар — остаток дневного тепла.

Алексей наклонился ближе к стеклу.
— Когда-то я здесь гулял… двадцать лет мне было.
— И мне было, — улыбнулась Наталья.

Он повернулся к ней.
— Мы сильно изменились.
— А Москва — нет, — сказала она. — Она просто стала старше вместе с нами.

Её слова были мягкими, но ударили точно. Алексей почувствовал — не боль, а силу, будто что-то внутри наконец-то перестало сопротивляться.

Такси свернуло в узкие улочки. Здесь было тихо — только шаги, редкие фары, снег, падающий на крышу машины.

— Лёша… — тихо сказала Наталья.
— Я.
— Я не думала, что когда-то ещё увижу всё это.

Он накрыл её руку своей.
— Значит, надо благодарить дорогу.

Она улыбнулась.
— Да. Дорогу.

Они ехали дальше — медленно, осторожно, будто боялись пропустить что-то важное, что Москва показывала им без громких слов.

Автомобиль выехал на более широкую улицу — не проспект, но уже и не дворик. Тот самый промежуточный московский простор, где ещё дышится свободно, но уже слышно, как город ускоряется впереди.

Наталья смотрела в окно и тихо удивлялась каждой мелочи. Её глаза снова стали похожи на глаза женщины, которая когда;то мечтала о жизни, а не о лекарственной дозировке.

— Лёша, гляди… аптеку перестроили. Раньше тут зелёная вывеска была.
— Ага. И магазин, видишь? Его раньше не было.

Она улыбнулась устало, но светло:
— Мне страшно, что я всё забываю.
— Это нормально, — сказал он. — Мы же не туристы. Мы — потеряшки.

Она тихо засмеялась.
— Вот именно. Вернуться — это не то же самое, что приехать.

Такси свернуло ещё раз. Перед ними открылась простая, ничем не примечательная улица — но Алексей заметил, как у Натальи дрогнули губы.

— Ты помнишь? — спросил он.
— Да… хотя думала, забуду.

Тут не было ничего особенного: старые дома, кривые деревья, лавка, на которой кто;то оставил пакет с хлебом. Но именно здесь, много лет назад, они впервые гуляли вдвоём. Держась за руки. Молча. Неловко.

Теперь руки были дряхлые, холодные, но всё равно — рядом.

— Как будто и не уходили, — прошептала она.
— Может, и не уходили, — ответил Алексей. — Только путь был длинный.

На углу стоял дом с облупившейся жёлтой штукатуркой. Окна в нём были разные — кто что вставил за годы. Наталья опёрлась плечом о стекло, глядя на него медленно, будто боялась упустить что;то нужное.

— Там жила тётя Вера… помнишь? — сказала она.
— Да. Кричала на всех. Но пироги пекла так, что весь подъезд собирался.

Она вдохнула глубже.
— Лёша, мы ведь были такими… живыми.
— Мы и есть, — ответил он резко. Слишком резко.

Она посмотрела на него.
— Я знаю, что ты боишься.
— Чего?
— Что мы вернулись не туда.

Он отвернулся к окну. Снег плавно ложился на двор, на крыши, на память.

— Я боюсь только одного, — сказал он. — Что времени меньше, чем дорог.

Телефон у Натальи резко вибрировал в сумке. Она вздрогнула — звук был чужой, хищный, слишком современный.

— Кто это? — спросил Алексей.
— Номер российский… я не знаю.

Она нажала кнопку. Голос на другом конце был молодой, вежливый, неуверенный:

— Это… Наталья Ивановна?
— Да. А кто говорит?
— Я… Дима. Внук Марины Петровны. Вы же были у нас… много лет назад.

Алексей поднял голову.

— Он что хочет? — шепнул он.

Наталья слушала внимательно, морщила лоб, будто пытаясь сложить лицо собеседника из фрагментов.

— Да… да, помню… конечно… мы в Москве…

— Хорошо. Мы приедем.

Она отключила звонок.

— И что? — спросил Алексей.

Наталья выдохнула медленно, будто подставляя душу под тот первый московский снег.

— Нас ждут.

Он моргнул несколько раз. Словно не верил.

— Кто?
— Люди. Настоящие. А не тени.

Такси мягко повернуло в сторону нового маршрута. Водитель даже не спрашивал — он будто понял сам.

Алексей положил ладонь поверх её руки.

— Ну что… едем?

Наталья кивнула.

— Едем, Лёша.