Глава двадцать вторая. Страсти накаляются

Книга четвёртая. В объятиях рынка.
Глава двадцать вторая. Страсти накаляются

 В редакции раздался телефонный звонок. Разговор начался относительно вежливо:
 – Мне корреспондента газеты!– грубый мужской голос называет фамилию Егора.
 – Его нет, вас слушает редактор.
 – Ну, как, разобрались?..
 – В чём?
 – Я тут звонил, разговаривал с вашим корреспондентом…  Ходил он в аптеку?
 – Простите, а с кем имею честь разговаривать? Вы не только не представились, но и не поздоровались?..
 – Ветеран войны я (нечётко называет фамилию)… – и сразу же грубо, с напором,– мне должны бесплатно выдавать лекарства в аптеке, а не дают!
 –  Я в курсе. Разобрались. Таких лекарств, что требуете вы, в аптеке сегодня нет. Это я вам говорю точно. Но вам ведь предлагали аналогичные лекарства, подобного действия?
 – Да, не нужны мне они!
 Кричит:
 – Пусть дают мне, что в рецепте!
 – А если их нет? Что делать, где их взять? Придётся подождать, когда будут и получите... Запишитесь в очередь, ведь не одному вам такие лекарства требуются?
 – Как нет? Почему нет? А почему в коммерческих ларьках и частных аптеках это лекарство есть? Перепродают всё!
 – Я бы так не стал утверждать и говорить то, что не знаю. Знаю только одно, что мы живём сегодня, действительно, в условиях рынка, и сам видел, как в коммерческих частных аптеках торгуют лекарствами. Но это ни от работников поселковой аптеки зависит и ни от меня лично. Единственно, что могу вам посоветовать, если вам так очень нужно иметь, именно, это лекарство, что указано в вашем рецепте, то его можно купить в коммерческой аптеке. Там, где вы его видели…
 – Вот ещё! Мне положено лекарство бесплатно, то и пусть дают бесплатно! Пусть берут его, где хотят! И ждать я не должен! Я кровь проливал,–  и голос на другом конце провода перешёл на крик, – ты слыхал, как снаряды и бомбы рвутся?! Как твоя фамилия?! Я жаловаться буду!
  – Не надо меня пугать и кричать на меня,– фамилию же мою можете прочитать на последней странице газеты,– но я вам ещё раз объясняю, что в стране очень сложное экономическое положение. Вы, что телевизор не смотрите и газеты не читаете? Везде и повсюду дефицит, в том числе, и с лекарствами. Так вам лучше всего купить лекарства в частном ларьке, военная пенсия у вас сейчас, наверное, неплохая…
 – Ты мне не указывай, что мне делать, я кровь проливал, а ты…
 – Согласен, я родился после войны.  Хотя у меня отец тоже воевал.  Но рубаху на груди никогда не рвал и кулаком по столу не стучал…
 – Отец, но не ты воевал…
 – И не дай Бог! За меня он сполна хлебнул. И не надо меня упрекать в том, что я после войны родился, а то мог бы и не родиться. Вы лучше равняйтесь с фронтовиками и, поверьте, не все они такие бесцеремонные. Мой отец не раз горел в танке, несколько раз был ранен, последний раз тяжело в Берлине. Домой пришёл на костылях и хромой, но ничего никогда для себя не требовал, а работал. Так вот уже четырнадцать лет, как его нет. А то я предложил бы ему потолковать с вами. По-фронтовому, как ветерану с ветераном.  Ведь у него тоже два ордена. Один Красной Звезды, другой Отечественной войны, медали за Варшаву, Берлин, Победу над Германией и за восстановление промышленности Юга и Центра страны. И, думаю, что он не разговаривал бы, так неуважительно, как вы…
 – Так это отец, а не ты…
 – Да, жаль, что он умер. Многих фронтовиков уже нет в живых. А у той женщины, заведующей аптекой, на которую вы так бесцеремонно и грубо накричали и чуть ли ни в лицо совали рецепты, а лекарства швыряли, которые они вам предлагали, вообще-то, отец погиб, не вернулся с фронта! Погиб в Прибалтике, в Даугавпилсе. Вы-то домой пришли живым и здоровым, раз до таких лет дожили. А он погиб! Так у него двое детей остались без отца. И растила их одна мама. Хорошими людьми вырастила. Сын стал учёным, кандидатом технических наук, главным инженером ТНИТИ, затем его забрали работать в Министерство в Москву, он награждён орденом «Знак Почёта». А дочь погибшего солдата, тоже, кстати, награждённого орденом «Красной Звезды», стала провизором, которой вы по какому-то праву стали грубить и совать рецепты прямо ей в лицо и кричать: уволю, накажу, напишу, куда следует… Вы же фронтовик, да как же вам не стыдно? Да, разве она виновата, что в стране так трудно с лекарствами? Зачем же вы её так обидели, да ещё в самый канун женского праздника Восьмое марта?!
А в трубку опять дикий крик:
 – Ты что там пьяный, водки обожрался?!
 Сергей бросил трубку телефона. От таких слов и неимоверной наглости слегка оторопел, даже растерялся. Всё-таки, ветеран войны, как говорит, фронтовик. А нас всех с детства учили уважать фронтовиков.
 Разволновался Сергей и расстроился. Совершенно испортилось у него настроение. Невозможно было работать. Думалось: «Ну, есть же такие люди, которым всё выложи, да положи! Своего не упустят! Да, разве мой отец был таким?! Или же его друзья-фронтовики?..». 
 Нет, конечно, нет. Никаких льгот у них столько лет не было, как сейчас. Они и тогда, после войны, не выставляли свои заслуги напоказ. Даже ордена не всегда на грудь вешали, только скромные «колодочки», да значок участника войны.
 С детства отец учил всех своих четверых детей скромности и уважительному отношению к старшим, а тут он вдруг сорвался, заспорил с фронтовиком. Стыд-то какой!
 У Сергея ещё больше испортилось настроение. Но тут он одумался: "Получается, что и фронтовики тоже все бывают разные? Может тех, которых я знал, и на земле уже давно не осталось, как и моего отца? Они-то не позволяли себе так хамить!..". Перевелись они что ли?
 И вспомнился тогда Сергею его отец, Семён Савельевич. До слёз вспомнился! Четырнадцать лет прошло, как его уже нет на белом свете. Не дожил он до этой проклятой перестройки. Хоть в этом есть какое-то успокоение.
 Честно он прожил свою жизнь, которую чуть не оставил в Берлине. Честно трудился  шофёром после войны, сначала в автохозяйстве комбината на грузовике, затем личным водителем председателя Крутояровского райисполкома. Долгое время был водителем маршрутного пассажирского автобуса в Туле. В последние годы жизни работал на ЗИЛу с полуприцепом что в первой автобазе Тулы. И никогда ни от кого Сергей ни разу не слышал о нём плохого слова. Как и от него самого о людях.
 Взволнованно он ходил по редакции и уже вслух продолжал возмущаться прерванным разговором. Егор с Лифляндской с тревогой наблюдали за ним. Сергей остановился перед столом Егора и с недоумением спросил:
 - Неужели же, и наш отец стал бы таким? Как этот хам! Стал бы тоже он требовать свои льготы у тех, от кого это не зависит? Нет, вряд ли! Не тому он нас учил, своих детей, да внуков. Да и хамить-то он не умел!
 Его сотрудники понимали его состояние и молчали, Сергей продолжал изливать своё возмущение:
 - Не смог бы он, конечно, не смог, взять человека за горло и требовать: «Отдай моё!». Кричать в лицо молодой женщине, по возрасту в дочери ему годится: «Куда мне за лекарствами ехать, в Америку?».
 Что может она ему на то сказать, как и сейчас Сергей по телефону:
 - Да хоть в Японию! Если, конечно, деньги есть!
 Сергей так подумал, но не сказал. Сдержался. Хотя, не все сегодня ветераны бедствуют. Пенсии у них очень даже неплохие по нашей жизни.
 Конечно, и их тоже понять можно, раз закон о бесплатных лекарствах существует. Да только вот лекарств таких в наличии нет. Но они-то существуют, раз продаются в частных ларьках и аптеках! Как это понять? Неужели же это и есть рыночная экономика?
 Но всё равно, нечего, даже ветеранам, свою злость срывать на людях, от которых ничего сегодня не зависит, волей судьбы оказавшихся крайними при нынешнем всеобщем дефиците.
 В чем виноваты рядовые работники аптеки, как и он Сергей с сотрудниками многотиражной газеты комбината. Ни купить те бесплатные лекарства для них, в тех же ларьках, или же произвести они не в силах.
 Написав заметку, в взволнованном состоянии и решив её тут же опубликовать, Сергей вспомнил и о том, что ему ещё рассказывала на днях Нина. Работать в большой производственной аптеке, единственной в Крутом Яру, стало просто невозможно.
 Разгневанные ветераны готовы были костылями побить витрины, требуя положенные им бесплатные лекарства. А один, вовсе и не ветеран, а мужчина средних лет, привёз свою жену в областную администрацию свою парализованную жену на коляске для инвалидов, оставил её и ухал домой. Так он выразил свой протест против нехватки лекарств.
  Но этот неприятный эпизод в жизни Сергея ещё не закончился. После публикации этого материала под названием: "А хамить-то зачем?", в редакцию ворвался разгневанный мужчина и минуя секретаря-машинистку в её "предбаннике" сразу к столу редактора:
 - Как ты можешь трубки бросать, когда с тобой разговаривает человек! Какой же ты редактор, если ты так обращаешься с людьми!
 За столом сидел, как раз, не Сергей, а Егор. Он что-то писал. С удивлением он смотрел на ворвавшегося в редакцию человека. На ветерана он был мало похож. Пожилой, но довольно крепкий и сильный, с круглым мясистым лицом, на котором маленькие злые глазки, казались, ещё меньше. Большие кулаки его были крепко сжаты, из расстёгнутого ворота его рубашки виднелась тельняшка.
 Сергей вскочил из-за другого стола, к которому он привык за время своей работы в редакции, за которым он макетировал очередной номер:
 - Я редактор! Как вы смеете так вести и разговаривать! Если вы так будете себя вести я вызову охрану комбината и сдадим в милицию!
 - Ах, это ты!
 - Не ты, а вы!
 - Меня, ветерана войны в милицию. Молод меня пугать!
 - Так чем вы недовольны? Почему так хамите?!
 - Почему в аптеке нет льготных бесплатных лекарств?
 - Вам уже объяснили в аптеке. А здесь не аптека, а редакция газеты. Будьте добры и покиньте помещение.
 - Выгоняешь! Найду и на тебя я управу!
 И уже уходя бросил:
 - Не ты должен быть редактором, а вот он,- и указал на Егора. Потом протянул руку Сергею:
 - Ну, ладно, мир!
 И протянул руку. Желая разрядить обстановку, Сергей пожал её. Егор отказался. Сергей подумал: "Молодец!". Ему было неприятно, что он сейчас сделал, но на нём лежала большая ответственность за судьбу редакции, Он не хотел нового разбирательства в кабинете директора комбината.            
А.Бочаров.
1994.