Зерколо тьмы глава четыре

                Глава 4
Дмитрий подошел к столу с осторожностью сомнамбулы, боясь резким движением развеять этот извращённый сон. Его пальцы сомкнулись на коже дневника, впиваясь в переплёт, оставляя на нем влажные отпечатки. Холод кожи слился с холодом его ладоней.

— В эту игру могут играть двое, — прошептал он, и слова прозвучали не как угроза, а как клятва, данная в пустоте.

Он положил дневник обратно, и в этот миг в его сознании, словно отложенная граната, сработала мысль. Не мысль — озарение, жгучее и унизительное в своей простоте.
—Точно. Какой же я идиот. Архив.

Он рванулся с места, не удосужившись даже захлопнуть дверь. Его кабинет, это святилище хаоса, остался позади с распахнутой дверью — символом его собственной распахнутой, уязвимой сути.

Он ворвался в архив, и его лёгкие наполнились воздухом, густым, как бульон, — смесью пыли, тлена и неподвижного времени. В полумгле, за столом, под зелёным абажуром настольной лампы, сидела пожилая женщина и неторопливо завтракала. Увидев Дмитрия, она не вздрогнула. Она медленно прожевала свой бутерброд, тщательно проглотила и, не меняя выражения лица, изрекла хриплым, насквозь прокуренным голосом:

— Если тебе что-то надо — иди. Если намусоришь — уберёшь. Сами знаешь где что.

Она снова откусила, демонстративно повернувшись к нему спиной. Её равнодушие было почти священнодейственным. Она была хранительницей не бумаг, а праха прошлого, и её не могла поколебать ярость смертного.

Он влетел в архив, не удостоив хранительницу даже взглядом — её игнор был лишь частью пыльного пейзажа. Он нырнул вглубь, к стеллажам, где покоились дела его прошлого — тяжёлые, как надгробия.

С тем же странным, почтительным трепетом, что и год назад, он потянул на себя ящик с маркировкой «С-98». Открыл его. И замер.
Вместо семи дел,отчётливо отпечатавшихся в памяти, лежало шесть.
Пустота на месте седьмой папки зияла,как свежевырванный зуб. Холодная струя адреналина ударила в виски. Он был не просто прав. Он опаздывал.

С лихорадочной скоростью он принялся листать то, что осталось, пробегая глазами по знакомым, но чужим историям. Шесть грехов, застывших в протоколах:

1. Гордыня. Самоубийца в раковине. Маньяк с раздутым ЧСВ, ухитрившийся утопиться в тюремной раковине. Жалкая пародия на гордыню.
2. Похоть. Некрофил-неудачник. Тот, кто осквернял мёртвых, но был пойман на банальной краже еды из магазина. Жалкое отсутствие приоритетов.
3. Зависть. Борец со справедливостью. Кричал, что убивает богатых из-за того, что им повезло. «Это несправедливо, что у них всё есть, а у меня — нет!». Обычная зависть, возведённая в абсолют. Слабость.
4. Чревоугодие. Каннибал-обжора. Пожирал своих жертв заживо, но умер в камере от банального ожирения. Его единственная страсть обернулась против него. Патология, лишённая духа.
5. Лень. Лентяй. Убил и заснул на месте преступления. Даже в своём безумии он не нашёл энергии для его полноценного воплощения.
6. Алчность. Патологический вор. Не убивал, но его одержимость вещами, ему не принадлежавшими, была столь маниакальна, что он оставлял после себя больше опустошения, чем иной убийца. Его арестовали, когда он попытался выкрасть урну с прахом из крематория — просто потому, что она ему понравилась.

Один за другим, эти папки падали на пол с глухим шлёпком. Не это. Ни в одном из них не было того, что он искал — ни намёка на тот особый, хирургический почерк, на эту одержимость формой и символом.

Он отшатнулся от стеллажа, его взгляд снова прилип к зияющей пустоте. Пропавшее дело. Седьмое.
И тут его осенило.Шесть дел. Шесть грехов. Гордыня, Похоть, Зависть, Чревоугодие, Лень, Алчность.
Не хватало лишь одного.Самого мощного. Самого разрушительного.

Гнева.

Значит, он был здесь. И он учился не на всех моих делах. Он выбрал для изучения единственный, отсутствующий файл. Дело, в котором бушевала чистая, неразбавленная ярость. Он учился на нём самом.

Он выполз из архива, отягощённый не столько пылью, сколько гнетущим чувством смятения. Маньяк всегда был на шаг впереди, словно тень, привязанная к его пяткам, — часть его самого, знающая все его тайные ходы. Он ушёл, не обернувшись, не удостоив внимания крик смотрительницы: «Ты даже не убрал за собой! Больше сюда не приходи, пока я жива!» Её слова разбились о его спину, как горох о броню. Ему было плевать.

Он просто шёл, и в его измождённом мозгу стучала одна навязчивая мысль, ясная и неоспоримая: Мне нужно кофе. Нет. Мне нужно два кофе.

Он направился в ту самую кофейню, ожидая снова увидеть за стойкой того жалкого, дрожащего червя, чей страх был хоть каким-то топливом. Но, переступив порог, он замер.

За кассой, в одиночестве, стояла она. Та самая девушка. Та, что обменяла записи с камер на два стакана с бурлящей горечью. На её лице застыло то же холодное, отстранённое выражение, которое она даже не пыталась скрывать за маской вежливости.

Небольшая очередь перед ним растаяла на глазах, как будто крестьяне расступались перед своим уставшим и раздражённым королём, чувствуя исходящую от него волну опасности.

— Мне два чёрных. Без ничего. И побыстрее, — его голос прозвучал хрипло и устало, но с привычной, не терпящей возражений остротой.

Не дожидаясь ответа, он направился к своему столику и грузно опустился за него, одним взглядом разогнав компанию испуганных подростков, сидевших там. Они срывались с места, словно опальные пажи, оставив после себя недопитые стаканы и гулкую тишину.

Девушка вздохнула так, словно её в сотый раз попросили собрать один и тот же разбросанный конструктор. Без суеты, с отточенными движениями робота, она начала варить кофе. Несколько минут ожидания растянулись для Дмитрия в мучительные недели, каждая секунда отдавалась гулом в его висках.

Она поднесла ему два стакана с чёрной жидкостью, не произнеся ни слова, и так же молча вернулась за стойку. Её взгляд, холодный и скользящий, изредка задерживался на нём — не со страхом, а с усталой бдительностью, как у учителя, который из-под полуприкрытых век следит за главным хулиганом в классе, ожидая неизбежной выходки.

Дмитрий поднёс стакан к губам. Густая, обжигающая горечь опалила ему язык и горло, но он даже не поморщился. Физическая боль была ничем по сравнению с ядовитой горечью непонимания, что разъедала его изнутри. Он пил, вглядываясь в темноту за окном, пытаясь силой воли разглядеть в ней контуры головоломки, которая была явно сложнее, чем любой шифр или логическая цепочка, которые он мог постичь. Он имел дело не с замыслом, а с хаосом, облечённым в форму гения

Дмитрий медленно потягивал свой кофе, когда в кофейне начали гасить основной свет, сигнализируя о закрытии. У него всё ещё оставалась добрая половина чашки, и он даже не думал ускорять свой мрачный ритуал. Воздух сгустился, стал вязким и тяжёлым.

Девушка, обслужив последнего клиента, не стала его выгонять. Вместо этого она подошла и села за его стол, прямо напротив. Она пристально, без единой эмоции, уставилась ему в глаза, пока Дмитрий медленно допивал остывшую, маслянистую горечь.

Минуту, другую. Тишина была оглушительной.

Наконец, она произнесла всё тем же ровным, бытовым тоном, будто сообщала о скидке на выпечку:
—Кофейня закрывается. Допивайте побыстрее.

Дмитрий всматривался в неё, в это гладкое, невозмутимое лицо, ища хоть щель, хоть трещинку в её ледяном фасаде. Ничего. Абсолютно чистое, отполированное спокойствие.

Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать — что именно, он и сам не знал, — но в этот миг дверь в кофейню с оглушительным треском распахнулась, сорвавшись с доводчика.

На пороге, шатаясь, стоял мужчина. Обычного сложения, но изувеченный до неузнаваемости. Лишённый всех пальцев на руках, без носа, с зияющей впадиной вместо правого глаза. Но самое жуткое — это был огромный, аккуратный разрез на его животе, точная форма кинжала, из которого почти не сочилась кровь. Он рыдал, но не от боли — его тело, накачанное адреналином и эндорфинами до состояния эйфории, уже не передавало сигналы страдания.

Он сделал шаг вперёд, его взгляд, полный нечеловеческого ужаса, упал на Дмитрия.
—Т-там... м-монстр... — успел он выдохнуть хриплым, захлёбывающимся шёпотом.

И рухнул на пол. Тело дёрнулось в последней агонии, и на кафель дотекли последние, скудные остатки его крови.

Дмитрий резко вскочил, стукнув кулаком по столу. Его взгляд метнулся к девушке.

Она сидела всё так же прямо. Её спокойный, оценивающий взгляд скользнул с Дмитрия на тело, с которого на её идеально чистый пол медленно расползалось алое пятно. На её лице не было ни паники, ни отвращения, ни даже любопытства. Лишь та же отстранённая ясность, будто для неё это была рядовная помеха — пролитый стакан или внезапный дождь за окном.

«Теперь придётся мыть ещё и пол, — сказала она тем же ровным, бытовым тоном, смотря на расползающуюся лужу крови. — Босс меня точно уволит.»

Её взгляд, холодный и лишённый всякой эмпатии, скользнул с трупа на Дмитрия, застывшего в ступоре.

— Что ты стоишь? Ты же коп. Вызывай своих, пусть расследуют.

С этими словами она спокойно поднялась, надела своё пальто, поправила воротник и, не обернувшись ни разу, вышла за дверь. Звонок над входом прозвенел так же беззаботно, как и в любой другой вечер.

Дмитрий смотрел ей в спину, и в его голове на мгновение всё застыло. Это было почти нереально. Она — хрупкая девушка, явно не видавшая в жизни ничего страшнее голливудских триллеров, отреагировала на падение изуродованного тела так, будто кто-то просто пролил латте. Ни крика, ни истерики, ни даже намёка на испуг. Лишь раздражение менеджера по поводу лишней работы.

Но шок, как волна, отхлынул так же быстро, как и накатил. Его сменила знакомая, чёрная, как смоль, решимость. Кто-то посмел осквернить его кофейню. Место, где он пил свой горький кофе и вёл свою войну. Это было уже не послание — это было вторжение. Публичное, наглое, рассчитанное именно на него.

Он с силой, от которой хрустнул пластик, набрал номер.
—У нас труп, — прорычал он в трубку, его голос был низким и вибрирующим от сдержанной ярости. — Присылайте команду. Мою команду.

Маньяк наблюдал из тёмного переулка, прильнув к стене, как тень. Картина была почти идеальной: сирены, суета, испуганные лица. Лишь одно пятно диссонанса портило совершенство — спокойная фигура девушки, вышедшей из кафе. Она не вписывалась в его спектакль, но он не придал ей значения, отбросив как случайный шум.

Он лизнул лезвие своего ножа, смакуя солоноватый вкус свежей крови, и острое лезвие больно царапнуло язык. Боль была приятной, наградой.

— Пре-кра-сно, — пропел он шёпотом, полным детского восторга. — Он сделал всё, как я сказал. Прекрасно!

Но тут же его лицо помрачнело, будто на ясное небо навалились свинцовые тучи. В глазах погас огонёк, сменившись обидой и решением.

— Ты не хотел играть по правилам... — прошипел он в сторону невидимого Дмитрия. — Но я поставлю тебя на истинный путь. И когда ты поймёшь...

Его хмурая маска вдруг рассыпалась, сменясь озорной, безумной улыбкой.

— ...Тогда мы воссоединимся!

И он, легонько подпрыгивая на ходу, как школьник после удачной проделки, растворился в тёмной пасти переулка, оставив за собой лишь эхо своего обещания.
.