Птичий базар

Птичий базар
Кишинёвское солнце, словно раскалённый медный таз, висело в зените, слепя глаза и превращая рыночную пыль в золотистую кисею. Воздух трепетал от птичьего многоголосья — переливчатые трели щеглов сплетались с хрипловатыми выкриками торговцев в причудливую симфонию, где ленивое повизгивание щенков за решётками клеток служило капризным контрапунктом. Барахолка дышала своей вечной жизнью: меж клеток с попугаями-франтами и волнистыми попугайчиками недотрогами притаились свадебные фаты, поблёскивающие как брилианты словно слезы несостоявшихся невест. Казалось, что даже ветер здесь дул  и порхал, как на цыпочках, чтобы не потревожить хрупкое равновесие между хаосом на рынке и надеждой купить подешевле ,и продать подороже.
Фотограф
У края этого пестрого муравейника, прислонившись к столбу с облупленной афишей цирка-шапито, замер я с альбомом под мышкой. Кожаный переплёт, отполированный до бархатного блеска сотнями пальцев, хранил улыбки чужих невест — застывшие в янтаре времени моменты, где белизна платьев растворялась в дымке шампанского.
Конкуренты-фотографы, словно коршуны у падали, кружили у палаток. Среди них особенно бросался в глаза Анатолий Спиридонович Рошка — верзила с фотоаппаратом «Практика» на брюшке-дыне, чья русско-молдавская болтовня, густая как молдавское вино, завораживала клиентов куда сильнее его мутноватых снимков. Он умел говорить так, будто продаёт не фотографию, а билет в лучшую версию их собственной жизни.
Я же стоял в тени столба, высматривая клиентов.
Беседа у пустых клеток
— Ну что, коллега? — раздался за спиной голос ,словно скрип несмазанных  качелей. Семён Лайветман, худощавый как журавль-пересмешник, щурился на солнце, поглаживая свою Minolta 9000 — чёрный лакированный фотоаппарат, мечту любого фотографа .
— Опять японской «пушкой» хвастаешься? — усмехнулся я, кивая на камеру, что сверкала бронзовыми бликами, будто церковная дароносица.
Он лишь вздохнул, доставая из кармана смятую пачку «Космоса».
 В свое время за такую технику полжизни отдали бы. А теперь — погляди, даже голуби на крылышках камеры носят. Скоро и воробьи будут свадьбы снимать.
Мы рассмеялись. Смех наш смешался с криками торговцев, с шелестом клеток, с хлопаньем крыльев — и стал частью общего рыночного гула. Семён затянулся, глядя куда-то поверх рядов.
— Слушай, — сказал он, — иногда думаю: мы ведь не фотографы. Мы — ловцы теней. Люди хотят, чтобы мы поймали их счастье, а оно — как дым. Только коснёшься — и всё.
Я хотел ответить, но рядом заорала торговка, ругаясь с покупателем, и мысль Семёна растворилась в воздухе, как недосказанная  история.
Мираж у ворот
Когда тени поползли вдоль рядов, вытягиваясь в багровые нити, мы брели к выходу мимо опустевших клеток. Птицы уже дремали, спрятав головы под крыло, и даже попугаи-франты устали от собственной болтливости. Воздух густел, наполняясь запахом пыли, жареных семечек и вечерней усталости.
И тут…
У ворот, в ослепительном контражуре заката, замерла Лада-«копейка». В её распахнутом окне, будто в театральной ложе, восседала богиня — льняные кудри до пояса переливались струями мёда в янтарном свете. Она сидела неподвижно, словно позировала невидимому художнику. Мы застыли, будто глиняные горшки под ливнем. Сердце глухо бубнило: «Вот она — живая Венера с обложки “Огонька”!»
Семён даже приподнял камеру, но не решился нажать на кнопку — красота была слишком внезапной, слишком хрупкой, чтобы её трогать.
Но когда машина вздрогнула, из распахнутой двери вырвалось… трёхголосое «Гав-гав-гав!». Афганская борзая, грациозно свесив розовый язык, смотрела на нас янтарными глазами, где плясали солнечные зайчики-насмешники. Богиня же оказалась всего лишь хозяйкой-собакой, спрятавшейся в тени салона, и её силуэт мгновенно потерял магию.
Послесловие
Семён первым рассмеялся — смехом, похожим на треск.
— Вот тебе и невеста! — шлёпнул он меня по плечу, отчего Minolta 9000 звякнула, будто присоединяясь к фарсу.
А я глядел, как машина растворяется в сумеречной дымке, увозя с собой этот живой урок: жизнь — тот же птичий рынок. То, что кажется фатой невесты, может оказаться собачьей попонкой, а золотое сияние — всего лишь рыжей шерстью под кривым зеркалом заката. И всё же, подумал я, именно такие миражи делают наше ремесло терпимым: пока мы верим в чудо, мы продолжаем нажимать на спуск, надеясь поймать хоть отблеск истины.


Новая глава: «Клиент из тени»
На следующий день рынок встретил меня непривычной тишиной. Даже попугаи, обычно орущие как пьяные матросы, сидели, нахохлившись, будто ждали чего-то. Я расставил свой штатив, протёр объектив и уже собирался открыть альбом, когда заметил его.
Он стоял у клетки с канарейками — высокий, сухой, в сером плаще, который казался слишком тяжёлым для июльской жары. Лицо его было узким, как у человека, который всю жизнь слушает шёпот сквозняков. Он не подходил ближе, но смотрел на меня так, будто я был не фотографом, а часовщиком, способным починить время.
— Вы… делаете снимки на память? — спросил он, и голос его был мягким, как шаги по ковру.
— На память, на документы, на свадьбы, на похороны, — пожал я плечами. — Что пожелаете?
Он приблизился. Пахло от него старой бумагой и чем-то ещё… будто влажным клеем.
— Мне нужен снимок, — сказал он, — но не меня.
Он достал из кармана маленькую коробочку, обтянутую тёмной кожей. Открыл — внутри лежал старинный серебряный медальон. На крышке — выгравированная женская фигура, почти стёртая временем.
— Хочу, чтобы вы сфотографировали… то, что внутри, — произнёс он.
Я кивнул. Странная просьба, но не самая странная в моей практике. Я видел людей, которые приносили фотографии своих собак, кошек, попугаев, даже любимых тракторов. Но когда он открыл медальон, я понял, что это — другое.
Внутри не было портрета. Лишь пустая овальная рамка, гладкая, как зеркало без отражения.
— Здесь… ничего нет, — сказал я осторожно.
— Вы ошибаетесь, — тихо ответил он. — Она там. Просто не всем видна.
Я хотел рассмеяться, но что-то в его голосе остановило меня. Он говорил не как сумасшедший — скорее как человек, который слишком долго живёт с тайной.
— Сделайте снимок, — повторил он. — А потом покажите мне.
Я настроил макрообъектив, щёлкнул пару кадров. Он стоял неподвижно, будто боялся спугнуть невидимую гостью.
Когда я проявил дома плёнку,   сердце у меня ухнуло. На негативе, в пустой рамке, проступал силуэт — женский, тонкий, словно нарисованный дымом. Лицо было размытым, но взгляд… взгляд, был живой.
Я вышел из лаборатории  к клиенту. Он взял снимок, не удивившись ни на секунду.
— Она всегда появляется, когда кто-то смотрит на неё с уважением, — сказал он. — Спасибо.
Он положил деньги — больше, чем стоила вся моя аппаратура — и исчез в толпе так тихо, будто растворился в солнечной дали.
Комический финал
Я  снова пришел на рынок и стоял, ошеломлённый, когда рядом возник Семён.
— Ты чего такой бледный? — спросил он. — Привидение увидел?
— Почти, — пробормотал я.
Семён заглянул в коробку с негативами, увидел силуэт и присвистнул.
— Ого! Это что, твоя новая невеста? Может, хоть она согласится на фотосессию без капризов?
Я хотел что-то ответить, но в этот момент сзади раздался громкий хлопок. Один из попугаев, вырвавшись из клетки, сел прямо на  камеру  Семена и, как назло, решил отметить это событие самым натуральным образом.
Я согнулся пополам от смеха.
— Ну, это всё, — сказал я сквозь хохот. — Теперь у тебя точно есть снимок на память. Мистический!
Он  снял попугая, вытер  камеру и, несмотря на всё, тоже рассмеялся. Потому что рынок — как жизнь: иногда дарит тени, иногда — чудеса, а иногда — просто хорошую шутку.