Руководство по пчеловодству

1.
   
   Случилось так, что по окончании медицинского училища я попал работать на "Скорую". И находился я тогда в том блаженном состоянии, которое, пожалуй, испытывает любой выпускник медицинского колледжа, школы или училища, независимо от того, в каком царстве-государстве он это самое училище закончил, и в какие времена сие знаменательное событие произошло. Было так и при царе Горохе, и во времена так называемого развитого социализма, происходит так, я думаю, и сейчас.
   
В общем, расперло меня тогда от счастья и гордости, а потому на остальных смертных, медиками не являющихся, я посматривал несколько свысока. И было с чего, ведь в кармане у меня лежал новенький, еще липкий от свежей краски диплом фельдшера, а в голове присутствовал огромный объем теоретических знаний, уже подкрепленный некоторым практическим опытом.

   Грела душу и первая зарплата, которая по сравнению со вчерашней нищенской стипендией казалась "ну про-о-о-о-осто огромной!" Да! И еще я ужасно гордился тем, что выучил пару-тройку баек-шуток-прибауток из колоритного и достаточно циничного скоропомощного фольклора.

   Кстати говоря, таких как я - вчерашних студентов - у нас в смене было предостаточно, и все мы, подражая своим более опытным коллегам, ходили с закатанными выше локтя рукавами халатов, у каждого из нас на груди болтался хирургический зажим, ну или хотя бы стеклорез на ниточке. Все мы много курили и громко разговаривали, всем своим видом показывая: "Вот, мол, мы какие - бывалые, лихие!"
   На этом, правда, весь перечень наших достижений на тот момент и заканчивался, но все равно - по тем временам и это было круто!

   Кстати, а к чему я это все? А вот к чему - к тому, что был я в те далекие времена наивным, великовозрастным лоботрясом, с легкой формой мании величия, коим отчасти остаюсь и сейчас. А потому проходил мимо многих замечательных и знаковых событий, не придавая им решительно никакого значения. Вот об одном из таких незначительных, на первый взгляд, случаев я и хочу рассказать.
   
2.
   
   То дежурство выдалось на редкость утомительным. Я целый день мотался по перевозкам, транспортируя пациентов то из поликлиники в больницу, то из больницы по домам, а потом еще до часу ночи купировал гипертонические кризы и приступы бронхиальной астмы у измученных своими возрастными недугами стариков. Во втором часу, когда наступило временное затишье, я наспех отужинал, если, конечно, принятие пищи в такое позднее время можно назвать ужином, покурил и, почистив зубки, дабы спалось комфортней, направился в сторону фельдшерской, являвшейся одновременно еще и спальней. Скоро в моей голове замелькали какие-то замысловатые призрачные образы, сотканные из мерцающей полупрозрачной музыки, и я плавно погрузился в тихое, уютное небытие.

   Что-то около пяти утра меня разбудил пожилой диспетчер и, вручив мне карту вызова, кряхтя, вышел из фельдшерской. Я полежал еще пару минут и, предприняв над собою титаническое усилие, вылез из-под одеяла. Натянув отсыревшие за дежурство ботинки и одев еще не успевшую высохнуть зимнюю куртку, я вышел в тускло освещенный коридор и взглянул на карту. В строке "Повод к вызову" неровным старческим почерком было отмечено: ж.25.бж. Сия мудреная аббревиатура расшифровывалась очень просто: женщина... двадцать пять лет... боли в животе. Вызов поступил из психо-неврологического интерната. Понятие "психо" меня нисколько не смущало, ибо данное медицинское учреждение было нам хорошо знакомо, так как бригады выезжали туда достаточно часто. Что поделаешь - люди болеют везде. Содержались в интернате, а подчас там же и работали пациенты с незначительными отклонениями психики и интеллекта. Проще говоря - буйных там не было.

   Широко зевнув и чертыхнувшись, я направился в комнату отдыха водителей, где мне предстояло решить одну непростую задачу, а именно - вырвать из цепких объятий Морфея своего водителя по фамилии Плаксин - человека совершенно не управляемого, вечно всем недовольного, а порою и просто агрессивного.

   Водительская, а под нею подразумевалось помещение, где оные ели, спали, курили, остаканивались после смены, а также творили массу других непотребств, размещалась в здании, где когда-то был морг, прямо в секционном зале. Правда теперь вместо оцинкованных паталогоанатомических столов там стояли ветхие скрипучие кушетки, но общая картина от этого нисколько не менялась - морг он и есть морг. Так что совсем не удивительно, что каждый раз, когда я ночью входил в водительскую, в моем сознании всплывали трогательные строки из стихотворения Василия Князева на смерть Сергея Есенина. Кажется, там было так:
   
"В маленькой мертвецкой, у окна
Золотая голова на плахе;
Полоса на шее не видна -
Только кровь чернеет на рубахе.
Вкруг, на лавках, в полутемноте
Простынями свежими белея
Девятнадцать неподвижных тел...
За окном - пустынный белый двор;
Дальше город в полумраке синем..."

   А если учесть тот факт, что Бог одарил водителя Плаксина густыми вьющимися золотистого цвета волосами, а также то, что запашок в водительской ночами тот еще был, то ассоциации мои являлись вполне объяснимыми и закономерными. Правда "простынями свежими" никто не белел - укрывались кто во что горазд. В остальном же попадание было практически стопроцентное, хотя различия все же имелись, а именно: если в вышеупомянутых скорбных заведениях обычно было тихо, грустно и прохладно, то в данном случае - стены душной, хорошо протопленной комнаты содрогал дружный сочный храп, а кто-то даже чавкал во сне.
   В общем, водительская наша похлеще была любой мертвецкой.
   
3.
   Подойдя к владельцу "золотой головы", я аккуратно, но весьма настойчиво потряс его за плечо - реакции, естественно, не последовало. После нескольких таких вот безрезультатных попыток я, рискуя получить по башке, ибо спросонья Плаксин всегда был особенно невменяем, стянул с него грубое войлочное одеяло. Столь радикальный подход мгновенно возымел свой эффект - Плаксин открыл глаза.
   - Вызов?
   - Вызов.
   - Ща приду, - водитель нехотя сел и тяжело вздохнул.
   Я вышел на улицу, с блаженством вдохнул влажный ночной воздух и, миновав "пустынный белый двор", залез в кабину зеленого скоропомощного УАЗика.
 
   Когда-то выезд бригады "Скорой помощи" на вызов я представлял себе примерно так: получив "Карту вызова", члены бригады сломя голову несутся к машине, после чего и днем и ночью и в любую непогоду с горящими глазами, завывающими сиренами, под мерцание проблесковых маячков летят по указанному адресу. И по логике вещей все так и должно было бы быть.

   В реальности же все происходит намного прозаичней - играет роль так называемый "человеческий фактор". Ведь на "Скорой" тоже работают люди, и люди эти устают, устают ужасно! Да и чужая боль очень скоро становится обыденностью.
   Вот и сейчас, просидев в остывшей за ночь машине минут пятнадцать и успев выкурить пару сигарет, водителя своего я так и не дождался. Да, воистину, разбудить господина Плаксина было задачей более трудновыполнимой, чем вернуть к жизни покойного поэта.

   Перспектива вновь посетить благоухающую сказочными ночными ароматами водительскую, дабы все ж таки поднять Плаксина на вызов не радовала, а потому я решил посидеть еще минутку - вдруг повезет. И повезло - ровно через минуту дверь водительской скрипнула, и на пороге показался оправляющий штаны Плаксин. Подойдя к машине, он нехотя залез в кабину, закурил дешевую, вечно сырую "Приму" и попытался завести двигатель. Но остывшее за ночь "сердце машины" никак не реагировало на все его потуги. И только после того, как Плаксин от души треснул кулаком по капоту (а капот у этой модели УАЗа находится прямо в кабине) и громко произнес некую волшебную фразу, вот только после этого двигатель что-то забубнил, затрясся и затарахтел вдруг ровно, бодро и громко.

   Хочется отметить, что вышеупомянутое волшебное словосочетание к известному нам с детства "Крибле! Крабле! Бумс!" имело если только косвенное отношение, ибо было оно исконно русским, эмоционально насыщенным и цензуре совершенно не подконтрольным. Вот она - сила русского слова!
   - Куда едем? - выпустив изо рта колечко дыма, хмуро поинтересовался Плаксин.
   - В интернат... в психосоматический.
   - Это тот, что у леса?
   - Да.
   - А чё там?
   - Ж.25.бж.
   - Вот блин, небось, днем заболела, вечером маялась, ночью корчилась, под утро вызвала! Ладно, поехали.
   Плаксин со скрежетом включил первую передачу, вывернул руль, чуть разогнался, переключился на вторую, и мы выехали со двора. Нас встретил "город в полумраке синем...".
   
4.
   Доехали минут за десять, благо интернат был не так далеко, а ездил Плаксин всегда быстро и достаточно грамотно.
   - Ты, давай, не долго там! А то начнешь щас рассусоливать да анамнезы собирать, - выбросив в окошко окурок, процедил он, а сам вставил в лежащую прямо на капоте автомагнитолу свою любимую кассету, выставил громкость на максимум, и утреннюю тишину тут же разорвал хриплый, подчеркнуто мужественный голос, очередной раз поведавший миру трогательную историю о молодом отморозке, его несчастной маме, беспутном папе и с любовью вязанном жакете.

   - Ну, чё уставился? Чапай давай по холодку! Молодой специалист, блин! - подытожил Плаксин и спрятал свое худое небритое лицо под капюшон грязного, пропахшего бензином китайского пуховика.

   Обозвав его в душе моральным уродом и сволочью, а также подобрав ему массу других нелесных эпитетов, я подытожил все тем, что водитель "Скорой помощи" Плаксин является малограмотным, дурно воспитанным, черствым и совершенно бездушным человеком. Одним словом - БЫДЛО! Но, по понятным причинам, озвучивать свою гневную тираду я не стал, а просто вылез из машины и "почапал по холодку", то бишь по раскисшим весенним сугробам в сторону видневшегося вдалеке крылечка, тускло освещенного хилой раскачивающейся на холодном ветру лампочкой.
   - А что, до крыльца доехать нельзя было?! - негостеприимно встретила меня полная женщина лет этак сорока с небольшим, не то санитарка, не то дежурная медсестра, увидев мои заляпанные грязью и прошлогодней листвой ботинки. - Мыть-то за тобой кто будет?

   Я хмуро промолчал. Женщина же, рассмотрев меня на свету, да повнимательней, видимо, решила сменить гнев на милость и кокетливо поправив густую, седеющую шевелюру, елейным голоском начала объяснять мне, что собственно произошло. При этом она будто бы случайно коснулась меня локотком.
   «Ну, вот, кадрить ты меня еще будешь, перечница старая!» - с негодованием, но и не без ехидства, подумал я и молча отстранился.
   Справедливости ради замечу, что я всегда с восхищением относился к некоторым женщинам, разменявшим и четвертый и даже пятый десяток. Восхищали меня те из них, которые, несмотря на возраст, оставались стильными, обаятельными, удивительно деятельными людьми, людьми, успевающими все: и заботиться о своих взрослеющих, а порой и давно взрослых детях, и работать, и активно заниматься различными видами спорта и системами оздоровления, при этом не отказывая себе в некоторых шалостях, удовольствиях и проказах. Глядя на их тренированные, упругие, рельефные тела начинаешь понимать, что возраст - понятие очень даже относительное.
 
   Но в данный момент передо мной стояло некое ожиревшее, оплывшее, словно свеча, существо, от которого за версту несло плюшками, валерьянкой и потом. И существо это игриво улыбалось мне во всю ширь своего безобразно накрашенного рта.
   - А меня Амалия Ивановна зовут, можно просто - Маля, - не унималась женщина, изо всех сил пытавшаяся подчеркнуть свое исключительное отношение ко мне.
   - Фельдшер Пупкин, - сморозил я в ответ.
   Но Амалия Ивановна этой моей глупой шутки, видимо, не поняла и скрытой в ней иронии явно не оценила.
   - Ой, какая же у тебя фамилия необычная - Пу-у-упкин! А что это, фельдшер Пупкин, я тебя раньше не встречала?
   - Я - новенький.
   - Ну, пошли, новенький, - снисходительным тоном произнесла моя столь колоритная провожатая и повела меня по темному коридору в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Судя по звукам, интернат потихонечку просыпался. Мы поднялись по ступеням и оказались в таком же, только более освещенном, коридоре.
 
   Неожиданно крашеная белой масляной краской дверь с символическим изображением мужского силуэта и, видимо, для пущей убедительности продублированного огромной красной буквой "М" распахнулась. На пороге появилось "нечто", в застиранно-заношенной неопределенного цвета нижней рубахе. В связи с тем, что кальсоны на загадочном существе почему-то оказались одетыми не как положено - на нижнюю часть тела, а были затейливо замотаны на голове в виде чалмы, легко можно было увидеть и понять, что перед нами представитель сильной половины человечества, претендующий на гордое звание «мужчина».

   «Ему бы еще флейту в руки!» - мелькнула мысль.
  Мужчина же, не дав нам опомниться, затараторил какую-то рифмованную белиберду, заканчивающуюся словами: "Ой, Малечка-Малюшка, вотру тебе ватрушку!", но, заметив, что та, которой были посвящены эти столь лирические строки не одна, мгновенно отступил назад в уборную и захлопнул дверь.
   Кстати, мою провожатую сея пикантная ситуация ничуть не смутила.
   - Шалунишка, надень штанишки! - игриво, явно рисуясь передо мной, крикнула она, приоткрыв захлопнувшуюся дверь.
   В лицо ей ту же брызнула вода - женщина взвизгнула, несколько капель попало мне на куртку.
   - Ничего себе - шалунишка! А еще говорят, у вас тут буйных не держат!
   Но Амалия Ивановна лишь промолчала в ответ - судя по всему, она была ужасно довольна собой.
   Мне же было как-то неловко и даже немножечко стыдно и за нее, и за ее более чем чудаковатого воздыхателя - вроде взрослые люди, а ведут себя, как попало! Хотя, учитывая специфику данного учреждения...

5.
   Но, как бы то ни было, а уже через мгновенье я переступил порог небольшой, более чем скромно обставленной не то комнаты, не то палаты. Набор мебели для медицинского учреждения был весьма стандартным: неказистая прикроватная тумбочка, обшарпанная и покосившаяся, деревянный стул да занавески в пол-окна, на резиночках, проштампованные жирной интернатовской печатью. Учитывая тот факт, что железная кровать, со скрипучей металлической сеткой, в данном жилом помещении была представлена в единственном экземпляре, сам собой напрашивался вывод, что палата была одноместной, что в те времена, да, пожалуй, и сейчас, являлось исключительной роскошью. Чистота и порядок вокруг были идеальными. Пахло свежевыглаженным бельем. Виновница же моего столь раннего визита молча лежала на вышеупомянутой кровати. Услышав шум, она медленно повернулась на бок и робко посмотрела в нашу сторону. Кровать негромко скрипнула.

   Спроси меня кто-нибудь: "А какой она была, эта самая пациентка?", я бы не сразу нашёл, что ответить, ибо была она никакой..., ну совершенно никакой - тусклое, полупрозрачное пятно, на фоне такого же блёклого казенного одеяла, хотя некоторые особенности в ней, безусловно, присутствовали. Лицо, например, было щедро присыпано угрями (и это в двадцать-то пять лет!). Приковывало внимание и ярко выраженное ассиметричное косоглазие. Но как раз эти, почти бесцветные глаза и поражали своей необычностью, придавая лицу девушки некое исключительное выражение, которое и описать-то не так легко, хотя я, надо думать, попытаюсь.
 
   Если честно, мне совершенно не хочется утопать в банальностях, повествуя о чистоте и беспредельной доверчивости, которые это лицо излучало, а потому я рискну донести свои ощущения несколько иным способом. Попытайтесь представить себе ребенка семи, от силы восьми лет, отчего-то живущего в теле взрослой, двадцатипятилетней женщины. Ребенка уставшего, измученного и ужасно испуганного. Представили? Необычное ощущение, правда? Вот, примерно то же самое испытал и я, впервые увидев эту девушку.

   «Словно тусклое осеннее облачко, - подумалось мне. - Вот оно есть, но подует ветер - его тотчас не станет, и никто о нем не вспомнит, никогда...»
   - Она у нас дурочка, - доверительно шепнула мне Амалия Ивановна.
   «Да уж! Я смотрю - все вы тут друг друга стоите!» - мысленно парировал я, после чего, присев на стоящий возле кровати стул, вежливо поинтересовался у пациентки, что же, собственно, ее беспокоит.
   - Меня, наверное, в больницу надо везти, на операцию, - виновато улыбаясь, ответила она.
   - Знаешь что, дорогая моя! Ты давай тут не умничай! - неожиданно прервала нашу беседу Амалия Ивановна. - Доктору виднее, что с тобою делать и как лечить!
   Стоит ли удивляться, что после такого откровенно хамского выпада со стороны Амалии Ивановны бедная девушка осеклась, поникла и смотрела теперь не на меня, а куда-то в сторону.
   Пришлось вежливо попросить мою добровольную "помощницу" выйти.

   Изобразив на лице крайнее недоумение, вышеупомянутая особа покинула помещение, возмущенно громыхнув на прощанье дверью. Я был уверен, что, стоя в коридоре, она станет подслушивать наш разговор или даже подглядывать в замочную скважину - да Бог с нею, лишь бы не мешала.
   Выпроводив Амалию Ивановну, я постарался как можно более мягко и тактично продолжить прерванный опрос.
   - Ну почему же сразу на операцию?
   - А у меня так уже было, год назад. Тогда сказали - непроходимость кишечника и прооперировали. Сейчас все то же самое, как тогда.
   Аккуратно осмотрев и внимательно прослушав живот девушки, я пришел к выводу, что озвученный ею диагноз действительно имеет место быть. По крайней мере, все симптомы кишечной непроходимости были, что называется, на лицо.
   - А вы повезете меня в больницу?
   - Да, можете потихонечку собираться.
   Дабы не смущать пациентку, я отвернулся и занялся оформлением сопроводительного листа.

   Пока девушка собиралась, она без умолку рассказывала мне обо всем на свете: о себе, о детском доме, где она когда-то воспитывалась, поведала о том, что у нее олигофрения и она почти не умеет считать. Очень скоро я узнал о том, что здесь она не только лечится, но и работает. А работа у нее архиважная и крайне интересная - она моет палаты, коридоры и ухаживает за цветами. Выяснилось, что ей очень понравилось в больнице: "Ведь операция – это  совсем не больно! А в палате со мной лежали тетеньки, и я им очень полюбилась. Они со мной про жизнь разговаривали, про мужчин, ну и все такое..."

   - Ну, вот я и готова, - услышал я в конце концов и, обернувшись, имел удовольствие лицезреть совершенно преобразившуюся девушку. Нет - прекрасней она, конечно же, не стала, но, Боже мой, как она была одета! С иголочки! Воистину - у этого обойденного жизнью и обиженного судьбой человечка был ум Творца и характер Созидателя! Ее стандартные интернатовские кофточка, юбочка и блузка, которые на других смотрелись бы неопрятно и даже мешковато, в данном случае были идеально подогнаны по размеру, отутюжены и кокетливо украшены недорогой и яркой детской бижутерией. Грубоватые ботиночки сверкали как два маленьких зеркальца. В одной руке девушка держала скромных размеров чемоданчик, а другой - бережно сжимала большую, достаточно ветхую книгу.

   - Книга-то вам зачем? - искренне удивился я.
   - А как же - я ее читаю! - не без гордости заявила она и доверчиво протянула мне сей увесистый фолиант. - Вот, посмотрите.
   Взяв книгу в руки, я с интересом взглянул на выцветшую картонную обложку - "Руководство по пчеловодству", издания какого-то пятьдесят мохнатого года.
   Пролистав несколько страниц, я с удивлением узнал, что "...пчеловод - это нелегкая, ответственная и очень интересная профессия...", ознакомился с различными конструкциями ульев, а также выяснил, что "трутень" - это существо мужского пола, которое ничего не делает, а только спит, питается да размножается.
   - Хорошая книжка, правда? - радостно заглядывая мне в глаза, спросила девушка.
   - Книга - исключительная! Но, думаю, в больнице она вам совершенно ни к чему. Придется оставить ее здесь.
   - Нет-нет! Нельзя ее тут оставлять! Ни в коем случае нельзя! - изменившись в лице, пролепетала девушка.
   - Но почему? - заупрямился я и положил книгу на тумбочку.
   - Ну, поймите же, доктор! - разрыдалась она. - Они ведь ее всю испортят! Так один раз уже было! У меня ведь раньше еще одна книжка была - про то, как марки собирать. А когда меня в прошлый раз на операцию возили, ее кто-то всю разорвал и по комнате разбросал! А Маль-Ванна ее потом и вовсе выкинула.
   - И правильно сделала! - раздалось из-под двери. - А то ни у кого нету, а у нее есть! Тоже мне - богачка! И эту выкину!

   После таких слов бедную девушку затрясло еще сильнее. Она попыталась мне что-то сказать, но ничего, кроме отдельных хрипов, выдавить из себя так и не смогла.
   Я был в совершенной растерянности. Ком подступил к горлу, и я сам чуть было не заплакал - так мне стало ее жаль.
   И вдруг я понял, чем была для девушки эта потрепанная, распухшая от времени книга - была она символом того, что среди этой нездоровой атмосферы сумасшедшего дома, среди этих казенных, проштампованных и пронумерованных тапочек, наволочек и занавесок у нее все-таки было нечто свое, личное, принадлежащее только и исключительно ей. Это был трогательный символ того, что жизнь, несмотря ни на что, удалась и все не так уж и плохо. Вот потому-то она этой книжкой и дорожила, потому и беспокоилась.

   Дабы поскорее успокоить девушку, я решительно взял злосчастную книгу в одну руку, свой железный ящик с лекарствами в другую, и с силой пнув дверь комнаты коленом, вышел в коридор.
   Не скрою, открывая дверь таким вот макаром, я втайне надеялся попасть по лбу недалекой и жестокосердной Маль-Ванне, которая, как я полагал, все еще подслушивала под дверью.
   Но мечте моей не дано было сбыться - той, как назло, и след простыл.
   Покинув комнату, мы, не спеша, учитывая состояние пациентки, прошли по коридору, миновали уже знакомый мне ватерклозет, из-за приоткрытой двери которого теперь раздавались не глупые частушки, но чьи-то сонные голоса, шум воды, а также струился характерный аромат зубной пасты "Жемчуг" вперемешку с запахом табачного дыма.

   После этого, спустившись по лестнице, мы осилили еще один коридор и уже на самом выходе столкнулись с сияющей, словно медный таз, Маль-Ванной.
   - До свидания, тетя Маля, - по-детски вытирая слезы, пролепетала девушка.
   Но тетя Маля даже бровью не повела.
   - Может телефончик?.. - как бы невзначай обронила она.
   - Ноль три, - сухо ответил я и недолго думая, шагнул в темноту зябкого весеннего утра.

   Пациентка, всхлипывая, последовала за мной.
   Ну а дальше все было более чем обыденно - мы подошли к машине, я разбудил водителя, сладко спавшего под хриплые аккорды очередного народного "шедевра". Мы с ним загрузили пациентку на носилки и отвезли в больницу.

   Больше эту девушку я не встречал, но, периодически мысленно возвращаясь к тому эпизоду, я безрезультатно пытался понять, что же упустил тогда, чего недопонял. И только по прошествии лет, обретя некий жизненный опыт, я вдруг осознал, что случай свел меня тогда с по-настоящему счастливым человеком, у которого в жизни было все: еда, крыша над головой, интересная, в ее понимании, работа, а главное - у нее было самое бесценное сокровище на свете - "Руководство по пчеловодству".