Эхо из детства

      Милое детство. Чем дальше от тебя, тем чаще ты напоминаешь о себе. То ли это от тоски по лучшему периоду жизни, то ли от несуразности и безрадостности теперешнего своего бытия и бытия родного страдающего Отечества. Воспоминания из детства иногда как-то ненароком находят тебя в минуту одиночества, а иногда настойчиво стучат в душу.
      Детство было трудным, таким как у всех предвоенных детей: несколько счастливых младенческих месяцев... и страшная война, названная потом Великой Отечественной, когда на защиту своего дома - нашей Родины - поднялись все от мала до велика, поэтому она и названа Отечественной.
      Уже через полгода после моего рождения, в первые дни войны по всеобщей мобилизации отец ушел на фронт, в минуты проводов взял меня на руки, поднял над головой и сказал: "Ну сынок, будь счастлив! Я вернусь! Ждите!" Расцеловал всех родных и ушел на четыре года. Почти четыре года - ни писем, ни похоронки, ни известия о без вести пропавшем. В те времена было и такое.
      Общеизвестно, первые месяцы войны складывались драматически для страны, для войск, для тыла, т. е. для всех, до единого, людей. Поначалу наши воевали неумело, да и враг был страшен своею, казалось, неодолимой силою. Тогда то и попал в фашистский плен мой отец, был схвачен контуженный и, как многие наши солдаты, оказавшиеся в окружении, заточен в концлагерь. Прошел все круги этого ада: избиения до полусмерти и отправка в лагеря на территории Германии, от куда побеги были уже немыслимы. В начале 1945 года отец был освобожден Советской армией и тут же был снова призван в ее ряды и до Победы честно выполнял свой долг. Вот тогда-то, в начале сорок пятого, мы и получили от него первое письмо, а поздней осенью сорок пятого отец вернулся домой молодым, крепким, тридцатипятилетним русским мужиком с седой головой да с военными трофеями - складным ножом и солдатским котелком. А дома его ждали, кроме меня, жена, моя мама, два сына и две дочери. Ну, это как предисловие к одному из маленьких эпизодов незабываемого детства.
      Спустя два года отец на работе получил небольшой отпуск (тогда у рабочих отпуск был короткий - страна поднималась из руин и отдыхать было некогда) и намеревался на три-четыре дня ехать к фронтовому товарищу косить траву, заготавливать сено нашей корове Милке.
      Я в школу еще не ходил, но по домашним делам был у мамы помощником. А тут очень захотелось мне поехать с отцом на сенокос. Отец с неохотой отнесся к моим пожеланиям, но после моих слез и маминых гарантий он сдался. Сборы были недолгими, вещмешок с нехитрой провизией (хлеб, немного сала, пшено, лук с чесноком и соль)на четыре дня. Во втором мешке - котелок, две большие алюминиевые кружки и алюминиевый трехлитровый бидончик для воды. Брать из провианта больше было нечего и неоткуда, время было скромное, полуголодное, шел 1947 год. А перед этим годом в наших краях был год голодный, страшный не только как таковой, а еще больше был страшен последствиями - много тогда людей пострадало.
       Добираться нам надо было примерно 30 км. от городка, где мы жили, в район степного заповедника "Ямская степь". Автобусов тогда не было, добирались на попутных машинах и пешком до хозяйства отцовского фронтового товарища, который служил объездчиком (охранником) этого заповедника. Ему полагались какие-то сенокосные делянки вдоль оврагов, по балкам и по опушкам небольших дубовых рощ. Часть этих делянок он выкосить не мог и по-братски делился этим богатством с моим отцом. На территории заповедника, косить траву категорически было запрещено: там были, так называемые, некосимые участки - трава на них не кошена сотни лет, а, может быть и никогда не косилась. Так нам говорил товарищ отца. Но годы шли один тяжелее другого и жить, выживать, было надо и на отдельных участках заповедника окрестные колхозы траву все-таки косили. Костлявая рука голода 1946-го года показала свой мерзкий нрав. Более 50 лет прошло с той тяжелой поры, а до сих пор иногда с ужасом просыпаешься оттого, что вроде бы опять оказался в том времени. Голод - это когда нет хлеба и у нас его или не было или было очень мало и был он плохого качества, с примесью лебеды и толченого соевого жмыха.
        Ну вот, добрались мы довольно быстро, можно сказать по холодку, потому что из дома вышли в пять утра. Отец, по крестьянски заботливый свой день трудовой начинал в пять утра, а заканчивал - когда Бог даст, и в десять и в одиннадцать. Летний день долог, а еще он "год кормит" и дел у отца всегда было много: пятерых детей кормить-то надо.
        Ловко и быстро отец соорудил шашлык, тут же накосил травы и хорошо накрыл  его травой. Получилось уютное, духовитое жильё с мягкой постелью. Потом мы быстро сходили на родник, попили и принесли с собой холодной чистейшей воды. Отец быстро наладил костерок и мы в котелке закипятили чай. Заваркой служил пучок травы, обыкновенной степной травы. Потом отец своим фронтовым складным ножом бережно, над брезентовым плащом , от довольно большого куска рафинада отколол столько, сколько было надо нам двоим для чаепития, а мне - еще немножко. Попили мы чаю с хлебом, отец немного передохнув, стал косить. Он был здоров, велик, косил ловко, красиво, размашисто. Был он крепок и сух и в отдельные минуты он, обнаженный до пояса, казался мне великаном. Я, как мог, деревянными граблями, специально для сена, стал ворошить подсыхающую траву, помогая солнцу, превращать ее в духовитое сено.
         Так мы провели день, отец косил, а я ворошил и ходил к роднику за холодной водой, что бы отец мог ополоснуться целительной влагой и попить холоднячку, как он говорил. А вечером отец сварил кулеш. Я думаю, что многим известно это нехитрое, но очень питательное крестьянское, полевое блюдо - что-то среднее между пшенной кашей и пшеничным супом с мелкими кусочками вареного сала. Кусочки сала, правда, могут быть и крупными, ну это когда сала много. Потом мы пили чай с земляникой, которая поспевает на лесных полянах как раз в сенокосную пору. Я довольно много набрал её между делом. К делу - ворошению сена - я относился очень ответственно, да так, что отец велел мне не спешить. Видно побаивался, что я перетружусь. Потом отец улегся спать, солнце уже село, в вечерних красивых летних сумерках трещали какие-то насекомые, из леса доносился затихающий птичий гомон. Отец меня положил рядом с собой, и мы укрылись большим брезентовым плащом. Я потом часто вспоминал эту свою первую ночь в поле, в шалаше, рядом с крепкой и такой родной грудью отца. Было тепло, уютно, слегка дурманил аромат травы и сена. Утомившись, сытые и довольные собой, мы сразу уснули.
        Второй день был воскресным. Отец, как всегда, встал рано и ко времени моего раннего подъёма успел много накосить. Солнце уже припекало. Отец перекусил хлеба с салом, а я доел вчерашнюю запеканку и тоже с хлебом. Потом отец еще покосил и, когда стало совсем жарко, ушел отдыхать в шалашик, а мне велел потихоньку ворошить траву и его не будить. Я ворошил, сходил к роднику, опять набрал земляники - ведь это тоже провизия, да еще какая вкусная, но более всего мне хотелось земляникой накормить отца. По всему было видно, что он доволен успешным сенокосом. Было уже понятно, что сена мы заготовили много и наша кормилица коричнево-белая корова Милка будет сыта всю зиму и что наша большая семья будет с молоком.
        Может и небольшое было мое участие в этом важном деле, но я был горд, и эту гордость во мне, как мог, поддерживал отец. Он был неразговорчив и строг, мы его боялись, хотя он никогда никого из нас пальцем не тронул. Мы гордились своим отцом и уличные мои друзья-товарищи завидовали мне потому, что у меня был такой авторитетный и уважаемый в округе отец и еще потому, что у многих ребят отцы с фронта не вернулись.
        Хотелось писать только о детстве, но нет, не получается. И ничего тут не поделаешь. Была война страшная и разорительная, и был триумфальный её конец. А то, что произошло с моей страной, моим Советским Союзом, в 1991 году и потом, оказалось еще более разорительным, разрушительным, катастрофическим. Молчать и не говорить об этом - это предательство наших отцов, погибших в войну, умерших в последующие годы и, слава богу, ещё отчасти живых. Те три ночи, какие я с отцом ночевал в шалашике, тесно прижавшись к его родному и тёплому телу, незабываемы. Отец, все таки, должен побыть с сыном вдвоем и передать своему сыну всё то хорошее и доброе, что он успел набрать в жизни.
        В конце второго дня мы временно собрали свое сено в копны. Отец был настоящий крестьянский сын, многое умел и ловко, как бы играючи, делал. Копны получились аккуратные и даже красивые, хотя наутро мы их снова разбросаем и будем досушивать сено до той необходимой и известной только знатокам влажности, чтобы его не пересушить и, не дай бог, не досушить. Отец был таким знатоком.
        Неподалеку от нас большую делянку косили колхозники, и было их человек 20. Косили они дружно и весело, в обед им привезли пищу и много компота, потом они отдыхали и снова косили, а вечером все уехали домой, оставив сено в валках. Ночью разразилась гроза с сильным ветром и дождём. Гром ужасающе гремел, полыхали молнии, а в шалашике нашем было тепло и сухо. Утром в понедельник почти все сено, накошенное колхозниками, ветром унесло к лесу. И какая-то часть колхозного сена зацепилась за наши копны, осела на них и они стали заметно больше, утолщились в наветренную сторону. Такое обстоятельство меня, по-детски наивного, обрадовало: сена то у нас стало вдруг больше. И когда отец стал отбирать это "левое" сено от наших копен и относить его в сторонку, то я ему стал возражать и тут он, дорогой мой отец, преподнес мне урок нравственности, краткое содержание этого урока помню всю жизнь: " Нельзя, сынок, брать чужое, не твое. Нехорошо это, не по-божески". Так просто и доходчиво изложил отец свою мораль.
        И опять деться некуда: настойчиво бьет в душу вопрос - Что же происходит у нас в России после 1991 года? Воровство, грабеж всего народа, вероломно и нахраписто и укорота этому грабежу нет! Что же это за напасть такая? А зовется она "демократией" и "возрождением России". Что возродили, "звери алчные, пиявицы ненасытные"? Богом будут прокляты ваши отцы, кои не научили вас так, как научил меня мой отец.
        Потом приехали колхозники, кое как собрали свое сено, снова косили, но уже к вечеру собрали все в копны. Мы продолжали свое дело: косили, ворошили, копнили, варили кулеш, ели землянику с хлебом, а на четвёртый день приехал брат отца, мой дядя Миша, на трёхтонке, так тогда звали ЗИС с деревянной кабиной. Потом , как надо, загрузили свое сено, увязали его по-хозяйски и благополучно вернулись домой.
        Отец умер недавно, в возрасте 92 лет, прожив трудную, но праведную жизнь. Конечно, звал я его папой, а последние 5 лет его жизни - папулей. Любовь мою к нему не измерить и ни с чем не сравнить. И всегда для меня он был ОТЦОМ, с большой буквы, первым моим учителем философии. Это я теперь так понимаю.
        Звали отца Иваном. За полгода до его смерти у одного из моих многочисленных племянников родился сын и назвали его Иваном. Он правнук нашего отца. А за год до смерти отца у его правнучки Ани родилась дочь. Назвали её Марьей, она праправнучка нашего отца. Надеюсь, что они будут достойны памяти своего доброго предка Ивана.
                19.01.03 г.