Там, где течёт Хопёр

 
                «Мы, пожалуй, последние, кто  ещё  может  хоть  как-то  «белыми  нитками»  связать    предыдущие   поколения  с нынешним…   Это   наша   история.    Если  мы   действительно    хотим   сберечь   добрые   традиции    предков,   знать  своё  славное  и  трагическое  прошлое,  оставить  в  истории  память   о  себе,  нужно,  чтобы  не  только  мы  сами,  но  и  наши  дети  и внуки  как  можно  больше  знали  о том, кто мы и откуда».
                Профессор, д. и. н. С. И. Рябов.
               
               
  Девять детей было у родовитого донского казака Степана Герасимовича Рябова. Четверо — от первого брака с Анастасией, скоропостижно скончавшейся в 1930 году: Наталья, Иван, Александр и Раиса. И пятеро детей — от второго брака с Марфой Ивановной: Евдокия, Иван, Тамара, Мария и Анатолий, который ушёл из жизни в младенчестве — в шесть месяцев от роду.
   Марфа Ивановна Ежова — это моя бабушка, бабаня Марфа, которая тоже родилась в многодетной семье, где, кроме неё, росло ещё восемь детей, а она, Марфуша, была четвёртой по счёту. Учиться детям так и не довелось, зато в поле с батяней и маманей работали с малых лет. Да так, что рубахи от пота не просыхали, а жили всё равно впроголодь. Тяжко было... И всё-таки даже по прошествии множества лет она с живой ясностью вспоминала своё босоногое детство на хуторе Олений — тихом уголке, затерянном в лесостепи, всего в полутора-двух километрах к западу от величавого Хопра, одного из крупнейших притоков Дона.
  С древних времён эту реку почитали и называли не иначе как жемчужиной Дона — за её прозрачную, будто хрусталь, воду и живописные, покрытые лесами берега. В  нижнем течении, где Хопёр огибает земли станиц Аржановской и  Зотовской, а также  их ближайших  хуторов, он становится особенно спокойным и извилистым, стелется  между лесистыми песчаными и глинистыми берегами, оставляя по сторонам широкую двустороннюю пойму с множеством крупных излучин — луков и стариц (батлауков) — следов своих прежних изгибов.  Вокруг простираются балки и буераки — широкие и глубокие овраги с разветвлениями, или отрожинами, промытые в степи весенними водами и летними ливнями, иногда на десятки километров, часто поросшие кустарником и даже лесом, плавно спускающиеся к балте — пойме Хопра. Там, где он течёт, природа дышит тишиной, и само время будто забывает о своём беге — подобно воде, застывшей в тени вековых дубрав, ивняка и черноольшанника.
   Девять лет было Марфуше, когда из уст в уста стали передавать на их хуторе непонятное и доселе не слыханное в здешних краях слово «ре-во-лю-ци-я». Да, в 1917 году до степей и хуторов по берегам Хопра донеслась весть о том, что в Петрограде свергли царя. Для казаков она прозвучала как гром среди ясного неба. Однажды по весне, когда снег ещё полностью не сошёл с полей и дороги до конца не просохли, прибыли в станицу двое вестовых на дончаках — донских верховых лошадях. Все — грязные, уставшие, будто выехали из самой бури. Остановились у Николаевской церкви на станичной площади, кричат:
— Царя больше нет. Теперича — свобода!
 Старики только плечами пожимали и сокрушённо качали головами:
— Свобода без царя — это как лошадь без седла: может и бежить, да не знамо куды…
   Для   казаков   царь   был   не  просто  монархом,    не  просто правителем. Он — помазанник Божий,  символ  веры, порядка, традиции, иерархии.   Казаки присягали царю на кресте и Евангелии,  воевали за него, гордились своей верностью.  Верили: «Царь — от Бога,  а  казак — его меч».   И  вдруг — нет царя.  Нет престола…
  Для казаков свержение царя — это не смена власти. Это — конец мира, каким они его знали.   Это — падение небес, разрыв клятвы, утрата смысла, начало Смуты, в которой погибнут хутора, семьи, души. 
      
    Что было дальше?  Многие казаки не признали Временное правительство, отказались  ему  присягать,  закрыли  станицы  для  агитаторов.  Другие баяли:  «Начнётся теперь, мол, новая жизнь». Только какая она — эта  «новая жизнь»,  и   что  собой представляет,  никто толком не знал.  И вскоре  она  не  просто  началась,  а   забурлила,    как  весенний  Хопёр, когда с  треском  ломается  лёд,  и    вода    с   рёвом   несётся  сквозь балки, снося мостки, затопляя низины.               

  Так   и  жизнь — всколыхнулась,   пошла ходуном,  разметала всё на своём  пути.   Кто стоял на берегу —  тех увлекло в омут.  Кто держался —  тот остался на обломках прошлого.  Кто пытался плыть —  того сбивало течением.   А кто   выбрался  на дальний берег  —  тот   там  и  жил потом...
    Всё потому,  что Февральская Революция  и последующий за ней Октябрьский переворот 1917 года  — это не просто смена власти. Это взрыв, который  разметал всё. Одних  затянуло  как  в омут — в революцию,  в Красную армию, в большевистскую власть, в террор, в голод. Других разбросало по разным берегам: в  Белое движение, в эмиграцию,  в леса,  в подполье.
  Белые казаки, что за восстановление порядка были, за «царя-батюшку» —  те вливались в армии Каледина, Деникина,  Алексеева,  Корнилова,  Врангеля,   Краснова, защищая свой традиционный уклад, автономию и привычный образ жизни. Многие отказались выбирать и  ушли в степь и леса —  в «зелёные армии»,   в  самооборону,  в молчание,  в молитву,  в ожидание...

   17 июня 1918 года  в  Перми был  убит  Великий  князь  Михаил Александрович Романов —  младший брат Николая II.   Через месяц, в  ночь с 16 на 17 июля 1918 года,  в подвале дома инженера Ипатьева в Екатеринбурге была расстреляна императорская семья  Николая II и их приближённые, явив в смерти образец христианского смирения. Император Николай II, его супруга Александра Фёдоровна и их дети – Алексей, Ольга, Татиана, Мария и Анастасия жили глубоко церковной жизнью, отличались скромностью в быту, жертвовали огромные суммы на госпитали, приюты и стипендии.   Убийства  членов  дома  Романовых  стали  символом    жестокости  той  эпохи   и   демонстрацией   решимости   большевиков   удержать  власть.
    В стране  продолжалась братоубийственная     гражданская  война. И к  лету 1918  года  Дон  стал  одним  из  её ключевых   фронтов... 

    По мере продвижения Красной армии положение белогвардейцев и их союзников  становилось  всё  более  безвыходным.   В марте 1920 года из Новороссийска были эвакуированы остатки Белых войск, включая тысячи казаков и их семей. Эта трагическая эвакуация стала   символическим  началом  массового  казачьего  исхода.   К 1921 году в Турции, Болгарии, Югославии, Франции, Германии, Китае и других странах оказались более шестидесяти тысяч казаков из Донского, Кубанского, Терского и Астраханского войск.   В ноябре 1922 года последние корабли с остатками Белой армии и беженцами, включая казачьи семьи, покинули Владивосток, завершив вынужденную эвакуацию с Дальнего Востока и положив конец Гражданской войне в России.
   Центрами казачьей эмиграции стали Харбин и Шанхай, а  также  Париж, София,  Белград,  Берлин,  Прага  и  города  Латинской  Америки. Там казаки создавали  свои общины, школы, церкви, военные организации и продолжали политическую деятельность в изгнании.
   Там на чужбине рождались дети казаков — те, кто никогда не видел родины предков, но бережно хранил песни  своих дедов и  с  щемящей  тоской  думал  о  родимой сторонушке,  памятуя о ней  лишь по рассказам старших.
   В этой памяти —  весь казачий исход, вся  боль эмиграции, весь  внутренний  разлом  одного народа. 
   Там возникали казачьи общины, где служили  литургию по-старому, носили  шинели, бекеши и папахи, пели  на вечеринках «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон...», « Как на грозный Терек...»,        « По Дону гуляет казак молодой...», «Ой, да, разродимая моя сторонушка, больше не увижу я тебя...»,   учили детей  своим песням,  танцам,  говору.
 В школах  при церквах открывали «казачьи классы»,  где гутарили:     «Мы —   с Дона, с Хопра, с Медведицы… Там — наша земля. Там,  на  бугре — могилы отцов». 
   Каждый  вечер в воспоминаниях  — рассказы о станице, о балке, о своём хуторе: «У нас за куренём — бахча из арбузов, дынь и кабаков… А по весне — журавли  летять  над  Хопром…»
  Кто остался  и   не  подчинился —  был  расстрелян  или  выслан в Сибирь,  в лагеря.
  Кто молчал — терял землю, скот, дом...  Постепенно  — и память, ту, что передавалась от отца к сыну.
   Эти трагические события  нашли свое отражение в литературе  и кино. Уже не одному поколению хорошо известны такие произведения Михаила Шолохова,  как  «Тихий Дон»,  « Донская повесть», « Поднятая целина” или  Дмитрия Петрова  (Бирюка)  «На Хопре» («Марфа Королёва»), «Сказание о казаках», «Перед лицом Родины», «История моей юности» и другие.  В них так же  —     частица  судеб  и  наших родных — Хопёрских казаков...
   Незадолго  до  своей  скоропостижной  кончины в 2025 году  мой двоюродный  брат  Василий  Михайлович  Пышкин  — один из сыновей тёти Тамары Степановны  — писал  мне  в  переписке: « Хорошее ты дело затеял. Дай  Бог,  чтобы  всё  у тебя получилось.  К сожалению,  о предках по линии Рябовых я ничего не знаю — только про деда Степана,  дядей и тётушек. А вот о  братьях бабушки Марфы  кое-что  могу дополнить. Два вопросительных знака в родословной  карте можно будет  убрать. 
  Брат нашей бабушки  Николай  Иванович  Ежов  несколько  раз упоминал старшего брата,   но,  к сожалению,  хоть убей,  не помню его имени.  В Гражданскую он воевал за белых.   Когда  они  отступали,  уходили  на юг —  наверное,   к морю, — у него на одну ночь получилось попасть домой.   Прадед  Иван за ночь сшил ему сапоги,  а когда тот уходил, отдал ему свою белую шинель. Больше от него никаких вестей не было. Погиб он или, быть может,  ему повезло уйти за границу — никто не знает.
    А  баба  Дуся    как-то     упомянула,  что     дед    Николай       всю   жизнь прожил  по документам старшего брата.   Брат  умер  маленьким,  а  у  деда  Николая  утеряли  метрики — настоящее  его  имя было Борис. Мне он никогда об этом  не говорил, а я постеснялся у него спрашивать. Рассказывал, что  когда  призвали в армию,  винтовка оказалась выше  него самого,  и его  в итоге  определили в ординарцы.  Служил он на Дальнем Востоке.
   К сожалению  теперь спросить не у кого.  Может,  дети  Машковых, Рябовых,  Кузнецовых,  Матвеевых  или  Поповых  больше знают?   Так что,  у  бабушки Марфы Ивановны  было ещё  два брата...»
  Сам Василий Михайлович после школы выучился на шофёра,  отслужив в армии,  проработал всю жизнь по выбранной профессии и  прожил в Новоаннинском с той поры, когда дед Николай был уже в преклонном  возрасте:  своих детей, которые обычно додерживают — заботятся о престарелых родителей в старости,  у того  не было, и он позвал к себе Васю  «на дожитие».  Николай Иванович  Ежов за свою жизнь состоял в  двух браках.  Первую жену звали  Зиной, так же,  как и его  родную сестру Зинаиду Ивановну,  а вторую супругу — Александрой.
  Было ещё  у Марфы и Николая Ежовых две сестры  — Мария и Евдокия, а также два брата, имена которых, как и того, что воевал в Гражданскую войну за белых,  к  сожалению,  уже не сохранились в нашей памяти...
 
   Второй муж у Евдокии Ивановны, Василий Моторин, работал  конюхом в колхозе и постоянно  был при лошадях.  Помню, как в  детстве мы с младшим братом Олегом и нашими родителями — Иваном Степановичем и Ниной Анисимовной — были у них в гостях,  и нас,  малышей,  катали  верхом на настоящих дончаках. 
  Дорога, идущая с верховья балки под гору, после дождя была мокрая и  склизкая. Ноги мои до стремян не доставали.  Мне казалось, что конь подо мной, ускоривший  шаг,  вот-вот  поскользнётся — и  я  тут же  вылечу из седла. Но всё же, уцепившись обеими руками,  крепко держался за переднюю луку седла.
—  Не сгибайся в три погибели. Слегка откинься назад. Прижми плотнее попу к сиденью. Расслабь спину и опусти пятки. — спокойно поправлял меня дед Василий, ведя под уздцы послушное животное,  ослабив поводья  так, чтобы конь мог свободно балансировать  головой на скользком  спуске...
 
   Из  детских воспоминаний   в моей  памяти остались  лишь  короткие эпизоды — словно кадры  старого кино. Одни — яркие и чёткие,   другие — облёкшие,  почти  стёртые: размытые  силуэты,  приглушённые  голоса, обрывки  фраз. Все они — осколки  того,  что  уже  никогда не  вернуть, но  можно  попытаться   сложить в единую историю...
 
   Ещё один из пасмурных летних дней конца шестидесятых  — день приезда. На улице идёт дождь. Дороги развезло. Небольшая  станция.   Через  дверной проём выхода из зала виден  стоящий  на   крыльце    человек в броской  с широкими чуть загнутыми к верху полями чёрной  шляпе  и длиннополом плаще. Грач на краю козырька — прямо над ним. Секунда —  и на тёмном фетре сияет  жёлтое  пятно, словно  выдавленная из тюбика на палитру  масляная краска.  Почему-то запомнилось  внезапно охватившее меня   чувство  неловкости: будто это я,  всего лишь невольный свидетель, а  не птица,  — настоящий виновник случившегося...
   
   Дождь   совсем  не   по-летнему   зарядил   с     самого    утра    —  и, похоже,    надолго. Дорога  раскисла  и  стала непроходимой.  До станицы  пришлось добираться  на  тракторе:   на  машине  там  было   просто не проехать. 
  По воспоминаниям Олега,  в похожей истории, произошедшей  с нами  несколько лет спустя после этого случая, нашему автомобилю  ГАЗ-69  — или  «Козлику»,  прозванному так в народе за его манеру заметно подпрыгивать на  неровностях дороги, —    в такую распутицу, поднимаясь на  возвышенность,  в пути по  нескольку  раз  приходилось  скатываться вниз и вновь карабкаться в гору. И, только преодолев её,  машина могла двигаться дальше — к следующей. 
    А в этот раз на колхозном тракторе за нами приехал    дядя  Саша Матвеев, муж старшей  сестры  отца  — тёти Дуси,  Евдокии  Степановны. 
Старенький   синий «Беларусь» периодически  мотало  из  стороны в сторону.  Колёса  скользили  на  склонах,  трактор  опасно  кренился — ещё  миг, и  он опрокинулся бы  на  бок. Но ситуацию  спасал  прицеп:  его  вес  удерживал железного коня,  не  давая  тому  упасть.  Трактор выравнивался,  громко  рычал  мотором,  выпуская  чёрно;сизый  дым  из трубы,     и   снова  настойчиво  двигался  вперёд.      
   Укрывшись  в  прицепе  брезентом,  мы  всю  дорогу  молча  сидели  на  тюках  соломы,  застеленных  мешковиной.  На  каждом  ухабе  нас  подбрасывало, но  мы  лишь  ещё  крепче  вцеплялись  в  деревянные борта.  Дорога  мне  показалась бесконечно  долгой.  И  вот,  наконец,  после  крутого  спуска  на  повороте  взору  открылась  родимая отцова    Аржановка  —  станица  Аржановская,  а  за  нею  и  величавый   Хопёр.
     По  приезде  нас  ждали  радушная  долгожданная встреча, объятия, поцелуи,  рукопожатия,    баня  по-чёрному,  мочёные  арбузы вместе с   яблоками  в  предбаннике,  а  в  горнице — по;праздничному накрытый  домашний стол  и  тёплый,  душевный  разговор  с  многочисленными  расспросами  и  бесконечными  воспоминаниями, изредка  прерываемыми  удивительными  казачьими  песнопениями...
   Дождь,  наконец,  прекратился.  Налетевший  невесть откуда  ветер- кудесник  вмиг  растащил  и  унёс куда-то  вдаль  хмурые  серые  облака.  И  вот  уже  в  небесной  лазури  они  превратились  в  причудливо вытянутые лёгкие белые  пёрышки.  Вечерний  закат  своими нежно-золотистыми  красками    сулил  нам  на завтра  хорошую  погоду.  А вместе  с  ней  —   и отменный  клёв  на  предстоящей   рыбалке...
    Вечер —  самое  время  заняться  делом,  без  которого  утренняя  рыбалка  на  Хопре  немыслима:  проверить  снасти и  добыть  наживку.
    В  сарае  отец,  к  моему  удивлению,  выбрал  не  привычную  лопату,  а садовые  вилы.  Пока  мы  проходили  через  скрипучую  калитку  и  направлялись  в  огород  за  баней,  он  неторопливо объяснял  мне преимущества  этого  инструмента  для  предстоящей   работы.
   — Инструмент должен быть удобным и  не с широким  лезвием, чтобы случайно не поранить червей, —  говорит  отец. — Идеальное место для червяков — старая навозная куча, которая уже немного перепрела, но не пересохла. Лучше всего искать их там, где навоз лежит  в тени не первый месяц: там  и почва дольше остаётся влажной, и  много органики, а значит, и червей должно быть  больше.
   Осмотрев поверхность навозной кучи, отец начинает аккуратно снимать верхние слои. Поддев вилами  небольшие порции навоза, перекладывает их   на чистую землю рядом с нами. Затем оба, присев на корточки,  руками  перебираем чёрно-буро-зелёную массу в вперемешку с соломой, выбирая из неё особо понравившихся  червей.
  Толстых, подвижных —  откладываем в подготовленное ведёрко    с  жестяной крышкой,  в которой заранее были проделаны острым  гвоздём мелкие  отверстия для вентиляции.  Пересыпаем влажным навозом из той же кучи, чтобы черви не пересыхали и чувствовали  себя   комфортно. 
   Следует отметить,  что  запах навозных червей существенно  отличается  от запаха их дождевых собратьев  — он гораздо более резкий.  Да и по цвету они отличаются тоже.
  — Эти вон какие красавцы —  с яркими оранжевыми кольцами! И какие подвижные — погляди, как извиваются! Таких  рыба  точно  не проигнорирует.  А   те....  вялые  и  серые,  совсем уж  бледные  на  вид, — замечает отец.
  Набрав так  примерно  сотню-другую  здоровенных симпатичных червяков и  убедившись, что все они выглядят бодро,   мы  присыпаем  их  влажным  навозом.  Сверху отец  кладёт  кусок  влажной  мешковины, закрывает крышку и  относит  ведро  в  сарай  — там,   в прохладе,  черви  проведут   ночь  в  безопасности: не расползутся, и их не поклюют птицы.
   Завтра на рассвете  нас  ждёт   Хопёр,  утренний  туман  над  водой  и поклёвки,  ради  которых, в общем-то,  всё  это и  затевалось.  А пока можно  идти  домой,  перебрать снасти, поужинать  и немного отдохнуть,  пообщаться с родными.
  На   душе   как-то  спокойно  и  радостно   —  всё  готово, и  утро обещает   быть  по-настоящему удачным...
   
      Рассвет на  Хопре — это  волшебство, которое  стоит увидеть  хотя бы раз в  жизни.   Мы вышли  из  дома,  когда  небо  на  востоке  ещё только начало  светлеть: оттенки  розового  и  оранжевого  разливались  по  горизонту,  смешиваясь  с  тёмно;синими  полосами  уходящей  ночи. Через несколько минут мы  были уже у  реки. Воздух    свеж  и   чуть  влажный,  пахло речной  водой и  травой. Дул лёгкий ветерок, понемногу рассеивая туман и унося его от реки в сторону   заливных лугов и     дальше — вверх по балкам и буеракам. Утреннюю тишину нарушали лишь  редкие  всплески  рыбы да  пение  первых  проснувшихся  птиц.
  Отец  выбрал  место  на  песчаном берегу,  где  течение  было неспешным, а  рядом  росли  ивы,  которые отбрасывали  на  воду длинные причудливые  тени.  Под ногами повсюду  ползали, извиваясь и пытаясь залезь на мои детские сандалики, надетые на босую ногу,  какие-то неприятные чёрные создания:  не то пиявки, не то червячки-личинки. Чтобы  не наступить  на них,  я поспешил забраться в  привязанную рядом лодку. Уселся на скамье и стал наблюдать.   
  Отец  воткнул  принесённые  рогатины  в  мокрый песок, неторопливо размотал леску с длинного удилища. Подвижным стремянным узлом  —  из  двух  наложенных  друг  на  друга  петелек — прицепил  к  ней  лёгкий  поплавок  из  срезанного  сухого  камыша.  Ловко  насадил   на  крючок  червяка  и  закинул  удочку.    Поплавок  замер  на   поверхности,   отражая  первые   лучи  солнца,  которые  уже  начали  пробиваться сквозь  туман.
  Туман  медленно  плыл  над  водой,  цеплялся  за  ветки  кустов,  окутывал  противоположный берег,  делая  его призрачным  и  размытым.  На мгновение  мне показалось, будто  мы  одни  в целом  мире — только мы,   неторопливая  река  и это  утреннее  безмолвие...
   Первые поклёвки  начались,  когда  солнце  уже  поднялось и осветило  берег. Поплавок дрогнул,  чуть  ушёл  в  сторону,  затем  резко нырнул под воду. Отец  подсёк  —  и  вот  уже  на  леске  трепещет плотвичка,  серебристая,  с тёмной  спинкой.  Аккуратно  снял  её  с крючка  и  опустил  в  садок,  предусмотрительно опущенный  в  воду    у  самого берега. 
  Через несколько минут — снова поклёвка. Есть! На этот раз  попался  небольшой  подлещик. Он сопротивлялся  сильнее,  водил  поплавок из  стороны  в  сторону,  но  отец  аккуратно  вываживал  его, терпеливо дожидаясь,  пока  рыба  полностью не устанет. 
    Утро постепенно   набирало обороты.  Туман  медленно рассеивался,  открывая   вид  на  противоположный берег, где у самой воды темнели  заросли  ракитника, ивняка и ольшаника.  Их  отражения дрожали  на  гладкой поверхности  воды.  Вдалеке  пролетела  цапля,  опустилась  у камышей  и  замерла,  пристально   высматривая добычу.
  Отец продолжал ловить рыбу:   попадались вновь и  серебристая плотва,  и юркие подлещики,  и  скромная  густёрка, а изредка — и красавцы-линьки.  Каждая  поклёвка  будила  во  мне  азарт,  заставляла  сосредоточиться,  затаив дыхание,  а   потом — радоваться улову.
    Отец  бережно отложил  удочку и  задумчиво огляделся, словно стараясь запечатлеть в памяти каждую мелочь:  река  блестела  под солнцем, стрекозы  парами стремительно кружились  над  водой,   а в  траве,  не умолкая,  стрекотали  кузнечики.  И  в   тот   миг  я  ясно  ощутил:  мы   с отцом   абсолютно   счастливы —  здесь  и  сейчас,  наедине  с  родной природой,  в благословенной  тишине  раннего  утра  на  Хопре...
   Когда  солнце  стало  припекать  сильнее,  а  клёв  понемногу стих, отец  собрал  снасти. В садке  нашем уже было достаточно  рыбы  для настоящей душистой ухи.  Отец сложил  вещи,  ещё  раз  окинул взглядом  реку,  запоминая  это утро — тихое,  светлое,  полное  простых, но  настоящих радостей,  и  мы  отправились  домой.
   Дорога  в гору казалась удивительно лёгкой,  и  в голове уже крутились  нетерпеливые мысли:  «Завтра  — снова на Хопёр! Только бы не проспать. Встать надо  пораньше,  чтобы не пропустить самое начало рассвета...»
   Яркий солнечный день царит над лужайкой посреди сада. Воздух дрожит  от  неумолкаемого  гудения.   Пчёлы   с  завидным  усердием собирают нектар,   перелетая с цветка на цветок. Собрав положенный взяток, они стремительно проносятся  мимо  нас  с  братом,  унося драгоценную ношу к себе в улей, и вновь возвращаются,  недовольно жужжа:
— Стоите тут в панамках без  дела,  лодыри конопатые,   пялитесь,  лыбитесь.  Не видите — мешаете  нам. Уйдите-ка с дороги! Не то ужжжалим!
  Дядя Володя и тетя Маша  Поповы держали пасеку. Тетя Маша, Мария Степановна — самая младшая из сестёр  Рябовых,  работала почтальоном, а муж её — в станичной администрации. 
   Стол накрыли на веранде. Дядя Володя принёс рамку с сотами. Нагретый в горячей воде острый нож  легко  скользил  по  поверхности ячеек,  расплавляя  воск и снимая забрус  единым  пластом, не повреждая  сами ячейки и основу рамки. Затем он  нарезал соты кусками и сложил их в глубокую  эмалированную миску.
— Мёд  нельзя запивать  сырой   водой   из  колодца — животы потом будут болеть. Сейчас чай будет готов, — сказал он и добавил, видя нашу нерешительность: — Жуйте пока соты, мёд глотайте, а  воск выплёвывайте на блюдца...

   Летняя ночь  накрывает станицу. Скоро станет совсем темно —  хоть глаз выколи. Где;то  вдалеке  мерцает одинокий огонёк. Периодически  слышится стрекотание  цикад.  Воздух неподвижен и  пропитан запахом скошенного сена и дыма  от  печных труб. С заливных лугов Хопра уже тянет лёгкой прохладой.  За  плетнём  на базу сонно  вздыхает  лошадь. Изредка доносится  отдалённый лай собаки. Ей для порядка вторит другая,   отвечая   с соседней  улицы. Слышно как в   палисаднике,  пробираясь  сквозь кусты, тихо  шуршит  ёж.  В небе  одна за одной   проступают  звёзды,  будто  невидимая рука рассыпает  серебряную  пыль  над  спящей  землёй.
    Мы  возвращаемся  от родственников старшей сестры моего отца — тёти Наталии и её мужа Афанасия Машковых к дому дяди  Коли и тёти  Дуси  Матвеевых,  где  по приезде в Аржановку  разместилось    всё  наше  семейство.  Взрослые затянули  «Белым снегом…».   
   Отец  не  раз говорил,  что  это  одна  из  любимых  песен  их родной станицы  Аржановской,  хотя  родилась  она  далеко  отсюда  — аж  на   Урале.   Созданная в 1956 году  Григорием Абрамовичем Варшавским  и  Евгением Павловичем  Родыгиным, песня  быстро стала настоящим народным  хитом:  её пели  на праздниках и семейных  застольях  по  всей  стране.
   Я  и  сам  теперь  частенько  беру в  руки  гитару  и  напеваю  её  —          уж  очень    она     мне    по   душе,  эта   песня.     Особенно    трогает её   исполнение   казачьим   хором:   тягучее   многоголосие,   контраст   басов  и   дискантов.  Сначала  вступает  глубокий мужской  бас,  затем  подхватывает  высокий  женский  голос,  а  следом — остальные  участники.  И впрямь до слёз…
   Так, значительно  позже уже на моей свадьбе,  казачьи песни исполняли приехавшие родственники из Волгограда и Оренбурга. Запевалой всегда был дядя Саша — Александр Степанович Рябов. Боже мой, как они пели чудесно! Я тогда записал их пение на кассетный магнитофон, но, к  несчастью, ленту «зажевало» и запись была испорчена. Очень жаль!  Теперь, по прошествии  лет, когда многих наших родных уже  нет в живых, я понимаю, насколько это было важно сохранить эту запись  как  память...
   
   Рябовы... В памяти из далёкого детства  — неглубокая яма, поросшая травой. Всё что осталось,  по словам отца,  от  нашего « родового гнезда». Но куда мы ездили тогда  — в какой из хуторов:  Рябовский,  Кривовский,  Олений — я уже, к сожалению,  и не помню…
   Осталась генетическая фамильная  «метка» на  память  — веснушки по  всему  телу у нас с братом, такие же как  у отца  и, вероятно,  у нашего предка, благодаря  которой, согласно одной наиболее вероятных версий,   он некогда и  получил эту фамилию,  а она по нисходящей линии досталась всему  роду Рябовых.
   Что стало известно мне о своих предках по линии Рябовых?   Со временем я почти, как заправский почерковед,   начал потихоньку разбираться в непривычном для глаза современного  читателя   почерке с витиеватыми вензелями  священнослужителей, сделавших записи в церковно-приходских книгах Хопёрского духовного правления, фотокопии листов которых любезно предоставил  нам   потомственный  донской  казак,  специалист  по  истории  Дона  и  донского  казачества, профессор  кафедры теории и  истории  права и  государства  Волгоградской  академии МВД  России,  доктор исторических наук  Сергей Иванович Рябов. Дай Бог ему здоровья!  В частности, в записях книги трёхпрестольного храма станицы Зотовской   от  1794 года  нашёл на одной странице сразу две записи о рождении 25 сентября у казака Сергея Рябова  дочери Евфросинии от жены Анисьи и 5 октября у казака Алексея Рябова сына,  тоже Алексея,  от его жены Настасии.   Думаю, что это, если не наши  непосредственные предки по восходящей прямой  линии в строгом генеалогическом смысле, то их потомки и точно родственники, так как тётя Тамара в разговоре  упоминала, что  в детстве ходили в гости в станицу Зотовскую к родственникам — двум сёстрам, одной из которых было 96, другой 105 лет. 
  Знаю, что   моего  прапрадеда звали  Александр. Один из двух сыновей  его —  Герасим — мой прадед.  У Герасима  было пятеро детей: Василий, Трофим, Анна, Михаил и  Степан — мой дед.
  Разбирая  старые  пожелтевшие  и   местами выцветшие  фотографии  в  альбомах родителей,  которые  хранятся  в чемодане  уже не одно десятилетие — примерно  с 50;х годов, — я  вижу, что  многие  из  них  без  подписей  на обороте.   Теперь  толком мне  и   не  понять,  кто  на  них изображён.
   К счастью,  в семейном архиве  сохранилась фотография нашего прадеда Герасима Александровича Рябова:  её  мне прислали мои сеструшки —  двоюродные  сестры  Александра Александровна Прозапас и Галина Александровна Столетова. И, судя по всему,  сделана она  была примерно в конце XIX — начале XX века. На это указывают детали воинской казачьей формы, в которой изображён наш прадед. Сказывали:  лихой был рубака! Шашкою владел так мастерски, что мог  одним ударом рассечь в бою вражеского всадника  — от плеча  до самого седла.
   А вот родного брата прадеда, что  в Гражданскую  за красных сражался,  белогвардейцы  казнили  у колодца — зарубили  шашками.
  Сложное, смутное, страшное  было это время.  Впрочем,  и последующие годы тоже были не из лёгких...

    В   январе  1919     года     декретом    Совнаркома    была  введена   продразвёрстка на   всей   территории   Советской    России —  принудительная конфискация продуктов питания и фуража.   Эта   мера, сопровождавшаяся  жёсткими  методами  изъятия  продовольствия,  принесла  немало страданий населению и вызвала протест   в среде  сельхозпроизводителей.
   Практически одновременно  с  ней,  в ответ на непокорность казаков, не желавших менять привычный уклад жизни, началась политика расказачивания, направленная на лишение казаков сословных привилегий, в том числе монопольного владения землёй.
   Это было связано с тем, что казачество воспринималось как потенциальная опора контрреволюции — и не без  оснований.  Хотя часть  донских казаков  вступила  в  Красную  армию,  подавляющее большинство  оказалось  в  рядах  белого  движения.  Этот  раскол  обнажил  глубокие  противоречия внутри   сословия  и  предопределил  неоднозначность  его  роли  в  бурных   событиях того времени.
   Публикация 24 января 1919 года директивы Оргбюро ЦК РКП(б) «Ко всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах» — это документ, подписанный Свердловым, положил начало систематическим репрессиям против казаков.
   В директиве предписывалось   осуществлять     массовый    террор   как  против  справных  — зажиточных  казаков,  так и тех,  кто участвовал в борьбе с Советской  властью,  физически  уничтожать  казачье  офицерство  и чиновничество,  поголовно разоружать, конфисковать хлеб, имущество и земли, переселяя на них бедноту,  применять другие меры, проводимые по свидетельству очевидцев зачастую с крайне  жестокостью  и  в  отношении  всех членов казачьих  семей  независимо от  их возраста...   
   В апреле 1919 года Донбюро РКП(б) поставило задачу «полного, быстрого и решительного уничтожения казачества  как  особой  экономической  группы».
   Весной  1921   года  продразвёрстку  заменили  продовольственным налогом  —   он  был  уже    существенно  менее обременительным  для крестьянства  и  казаков - хлеборобов,  на  которых  прежде  всего и  лежала вся тяжесть данного  бремени.
   В 1923 году  продналог  заменили  единым  сельскохозяйственным  налогом. По  словам  Ленина,  эти  меры  стали  частью  перехода  от  политики  «военного коммунизма»  к  Новой  экономической  политике (НЭП) — более гибкому варианту построения социализма.
   Годы   НЭПа   дали  деревне  возможность  восстановиться: крестьяне могли  продавать  излишки  продукции,  хозяйство  постепенно  приходил  в  себя. 
   Однако   уже  в  декабре   1927  года на XV съезде  ВКП(б) был взят  курс  на  ускоренную  коллективизацию сельского  хозяйства  —   объединение  единоличных  хозяйств  в колхозы.
  Осень 1929  года  — время перехода к  сплошной коллективизации после статьи  Сталина   «Год  великого   перелома».
  27 декабря 1929 года на Всесоюзной конференции аграрников-марксистов Сталиным  было провозглашено   решение о «ликвидации кулачества как класса». Это стало частью политики коллективизации сельского хозяйства, которая была направлена на создание крупных коллективных хозяйств  и ликвидацию индивидуального крестьянского хозяйства. 
   В январе 1930 года  постановлением ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»   устанавливаются  жёсткие  сроки  создания  колхозов.
  Начало массового раскулачивания было положено в начале 1930 года рядом документов:
- секретным постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» от 30 января 1930 года; 
- постановлением Центрального исполнительного комитета СССР и Совета народных комиссаров СССР (СНК СССР) «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством» от 1 февраля 1930 года; 
- приказом ОГПУ №44/21 от 2 февраля 1930 года, определявшим механизм применения репрессивных мер. 
  Это означало на деле  не только конфискацию имущества зажиточных крестьян и  казаков и их высылку в отдалённые районы.   Массовая коллективизация проходила не без «перегибов на местах»: местные власти нередко прибегали к принуждению, угрозам и необоснованным репрессиям.
   Март 1930 года — статья Сталина «Головокружение от успехов» и постановление ЦК «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении» — попытка смягчить методы из;за массовых протестов крестьян...
               
  А как  же  Хопёр,  что  там?
   Из   Москвы и Сталинграда, других индустриальных городов в   станицы, как и везде по стране,  в августе — сентябре 1929 года в Хопёрский округ  были направлены  делегации    передовых     грамотных   рабочих — «двадцатипятитысячники».   Их    миссия  заключалась в организации   колхозов  и   проведении  просветительской  работы. 
   В этот период  открывались избы;читальни, где обучали грамоте и знакомили с политикой  партии, рассказывали  о новых агротехнических  методах,  помогали  в  проведении  посевных  и  уборочных    кампаний,  пропагандировали  атеистические  взгляды, боролись  с  религиозными  традициями.
   В станицах и хуторах организовывались ТОЗы  — товарищества по совместной обработке земли,   в которых обобществлялись только сложные  машины, земля  и  скот  оставались  в  частном  пользовании.
  Возникали   артели   —  кооперативы с частичным обобществлением средств производства. Появлялись первые  коммуны  — коллективы  с  полным обобществлением имущества.
   Колхозы не возникли внезапно: они образовались в результате государственной политики давления сверху,  страха снизу —  угрозы раскулачивания,  надежды в середине — обещания лучшей жизни и механизации труда.
   Первые колхозы на Хопре стали не просто реформой, а настоящей «революцией в поле» — они радикально изменили традиционный  уклад  жизни  казаков...   
    Вот  как описывает жизнь наших  родных   в  то непростое время  журналист  Инна Николаевна  Фадеева   в  своей  статье   «Её  имя — Мать»,  написанной со слов Марии Павловны (в девичестве Бочкарёвой) — супруги моего дяди  Александра Степановича Рябова и  опубликованной  в  1997 году  в   местной  газете  «Прихопёрье»  (Алексеевский  район,  Волгоградская область):
  «...Год 1930-й для Марфы Ивановны  был особо памятным. В хуторе Кривой Барак, где она тогда жила, организовали колхоз «Пламя революции».  И стала она одной из первых колхозных доярок.
  Произошли перемены и в личной жизни. В том же году пришло страшное горе в семью Степана Герасимовича Рябова: умерла жена. Четверо ребятишек мал мала меньше остались без матери. Самой старшей Наташе было в ту пору семь лет, Ване — пять. Саше — три года, а младшенькой, Рае, только три месяца. Захолонуло тогда от жалости сердце Марфы Ивановны, и вскоре стала она матерью осиротевшим деткам.
  Для хуторян и родни поступок был неожиданностью. Многие перешёптывались, глядя ей вслед, находились и такие, что открыто говаривали — «зачем, дескать, тебе такая обуза в двадцать два года?» Но знала она, на что идёт, была уверена, что с нею детям будет хорошо. Сразу же захотелось порадовать ребят обновами. Открыла тогда свой сундук и начала перекраивать своя юбки и платья на детскую одёжку…
  Первые дни были трудными, а потом в вечных хлопотах и суете полетели они один за другим. И был день, когда кто-то из детишек впервые назвал её мамой. Слёзы выступили на её глазах. Комок сжал горло. «Родные вы мои» — только и смогла произнести. Плакала она тогда целый день. Да и теперь, вспоминая это, Марфа Ивановна не может удержаться от слёз.
  А перед самой войной у Марфы Ивановны и Степана Герасимовича было уже семеро детей. В 1933 году родилась Дуся, в 1936-м —   Ваня - второй, в 1939-м  — Тамара. Восьмая, Маша, родилась уже в 1942 году. Трудно, но дружно жила большая семья. Марфа Ивановна работала поваром в тракторной бригаде. Степан Герасимович — комбайнером.
   Когда заполыхала Великая Отечественная война, села за штурвал комбайна  восемнадцатилетняя  дочь Наташа, а старший Иван, шёл которому только семнадцатый год,  добровольцем ушёл защищать Родину.
  В начале 1945-го призвали в армию Степана Герасимовича, до этого освобождённого от призыва по брони. А вскоре две похоронки одна за другой пришли домой — в боях за Берлин погибли отец и сын. Совсем немного не дожили они до Победы...»
               
  С развитием в стране сети Интернет и снятием грифа  секретности с части документов  в соответствии с приказом Министра обороны РФ от 8 мая 2007 года N181 «О рассекречивании архивных документов Красной Армии и Военно-Морского Флота за период Великой Отечественной войны 1941-1945 годов» (с изменениями на 30 мая 2009 года), их оцифровкой и публикацией на сайтах pamyat-naroda.ru, obd-memorial.ru, podvignaroda.ru, у нас появилась возможность узнать немного  информации о  судьбе  наших  родных.
   Ушёл на фронт добровольцем, приписав себе  недостающие годы,   мой дядька Иван Степанович Рябов.  Призван  по одним данным 13.09.1943, по другим — 13.07.1944 года  Кругловским РВК  Сталинградская области,  хутор Кривовск     (в другом источнике — с. Кривовка). Воевал в воинском звании младший сержант  и  должности  командира отделения  981 стрелкового полка  253 стрелковой дивизии.
   Погиб 01.02.1945 года,  что стало  ясно из донесения о безвозвратных потерях.  Источник информации: ЦАМО. Фонд: 7639. Опись: 73936с. Дело: 10.  Первичное место захоронения:  Германия, Предемост (в других источниках — г. Пойденаст,  г. Пфиденат), северо-западная окраина.   
   Почему  имеются  расхождения  в  дате и месте  призыва и первичного захоронения в Германии?   В   военное  время  документы  могли  оформляться  с  задержками,  дублироваться  или  содержать  ошибки  при  переписывании.  Возможен и такой вариант: 13.09.1943 — дата подачи  заявления  добровольцем  или  первичной регистрации, затем, возможно,   сержантская школа, учитывая молодой возраст, а  13.07.1944 — фактическая  дата  отправки  на  фронт  или  зачисления  в  часть.
    Что известно о   судьбе моего деда Степана Герасимович Рябова? Родился  он в  1903 году в  Кругловском районе Сталинградской области. Призван  Кругловским  РВК из  хутора Олений.   Воевал  в звании рядовой  549 стрелкового полка 127 стрелковой дивизии.
  Погиб 16.04.1945 года в самом  начале Берлинской наступательной операции. Первичное место захоронения Германия, Бранденбург, р. Нейсе, восточнее, завод Форст. Источник донесения: ЦАМО. Номер фонда: 58. Номер описи: 18003. Номер дела: 904.
 От своих старших двоюродных сестёр слышал, что  деда Степана, имевшего  бронь, не должны были призвать на фронт. Сосед  нарушил  очерёдность,   поставив ведро  мёда в военкомат...
  Тётя Тамара поведала мне,  что свояк деда - первый  муж  Евдокии Ивановны Ежовой ( сестры бабушки Марфы) вернулся с войны с другой   женой. Вместе воевали.  Так бывает.  Будучи проездом, заехал к ним на хутор и рассказал, как  погиб  наш дед Степан. Встретились они случайно.  Взял к себе ездовым в обоз. Однажды попали под авианалёт то ли немецких, то ли американских самолётов. Смертельно  раненный осколком бомбы,  Степан Герасимович  умер у него на руках. Свояк сам  положил его в братскую могилу рядом с телами своих погибших товарищей.
    Согласно донесению о безвозвратных потерях, 19.11.1942 года в боях за Крым  пропал без вести родной брат моего деда красноармеец Трофим Герасимович Рябов, 1911 г.р.  Родился   в станице Аржановская. Призван Алексеевским РВК, Сталинградской области. Воевал  в составе 831-го горнострелкового полка 302-й горнострелковой дивизии (СКФ 831 гсп 302 сд).  Название источника донесения: ЦАМО. Номер фонда: 58. Номер описи:  818883. Номер дела: 1631. Второй источник информации: Книга памяти. Волгоградская область. Том 2, книга 5.
   В результате тяжелого ранения лишился  ноги, но вернулся с войны  на костылях живым  другой  брат деда Михаил Герасимович Рябов, 1912 г.р. Место рождения: Сталинградская область, Алексеевский район, станица Аржановская. Награждён после войны как и многие фронтовики  Орденом Отечественной войны I степени. Номер документа: 87. Дата документа: 06.04.1985. Архив:  ЦАМО. Юбилейная картотека награждений. Шкаф 52, ящик 17.
   Не было тогда в стране  семьи, в которой не было бы людских потерь или родственников,  прошедших войну.      
  На Хопре одних только Рябовых из ближайших станиц и хуторов Алексеевского  района  Волгоградской  области   в   изданной  в  1994  году     5-ой  книге  2 тома  «Книги памяти»,  состоящей   из  2 томов и 37 книг,  погибших, пропавших  без  вести или умерших в последствии  от  ран  вписано  поимённо  59  человек.
  Учитывая территориальную близость проживания  и исторически сложившийся  принцип отделения и расселения  традиционно многодетных семей казаков от станицы юрта  по хуторам, можно с большей долей вероятности предположить, что все они приходятся друг другу и мне, в том числе,  или близкими, или  дальним родственниками. Но даже если это не совсем так, то всё равно все они достойны, чтобы мы  помнили  их  имена: 
РЯБОВ Александр Дмитриевич, р. 1922, xутор Кривовский, красноармеец. Пропал без вести 05. 1943.
РЯБОВ Александр Дмитриевич, р. 1922, станица Зотовская, лейтенант. Пропал без вести 06.1942.
РЯБОВ Александр Семенович, р. 1911, xутор Рябовский, красноармеец. Погиб 28.02.1942. Похоронен: Украина, Донецкая обл., Андреевский район, с. Шаврово.
РЯБОВ Алексей Михайлович, р. 1917, хутор Рябовский, красноармеец. Пропал без вести 05.11.1942.
РЯБОВ Алексей Николаевич, р. 1911, Яминский с/с, красноармеец. Пропал без вести 05.1943.
РЯБОВ Алексей Степанович, р. 1906, хутор Павловский, красноармеец. Погиб 14.01.1943. Похоронен: Краснодарский край, станица  Шапшунская.
РЯБОВ Андрей Иванович, р. 1906, хутор Секуровский, политрук. 62 сбр. Погиб 07.03.1943. Похоронен:    Краснодарский   край, станица   Черноерковская.
РЯБОВ Андрей Леонтьевич, р. 1912, станица Алексеевская, рядовой. Пропал без вести 08.1943.
РЯБОВ Андрей Тихонович, р. 1906, станица Аржановская, рядовой. Погиб 11.03.1945. Похоронен: Украина,  Кировоградская обл.,  д. Николаевка.
РЯБОВ Борис Константинович, р. 1911, сержант. Умер от ран 13.11.1942. Похоронен: станица Алексеевская.
РЯБОВ Василий Васильевич, р. 1924, хутор  Стежинский, красноармеец. Пропал без вести в 1943.
РЯБОВ Василий Иванович, р. 1924, хутор Рябовский, старшина. Призван Нехаевским РВК. Погиб 08.08.1944. Похоронен: Латвия, Бауское кладбище.
РЯБОВ Илья Федорович, р. 1910, хутор Серебрянский, красноармеец. 36 спп,  21 А. Умер от ран 23.05.1943. Похоронен: г. Уфа, Сергеевское кладбище.
РЯБОВ Василий Иванович, р. 1922, хутор Рябовский, рядовой. 948 сп. Погиб 08.08.1944. Похоронен: Латвия, д. Кожоки.
РЯБОВ Корней Михайлович, р. 1896, хутор Чечеровский, красноармеец. Погиб 12.03.1942. Похоронен: Украина, Харьковская обл., Старосалтовский р-н,  село  Перемога.
РЯБОВ Василий Михайлович, р. 1923, хутор Рябовский, младший лейтенант. Пропал без вести 12.12.1942.
РЯБОВ Василий Николаевич, р. 1915, матрос, Погиб 25.02.1944. Похоронен: Украина, Крым, с. Опасное.
РЯБОВ Лука Прокофьевич, р. 1906, станица Алексеевская, зам. политрука. Погиб 24.09.1942. Похоронен: Новгородская обл., Лычковский р-н, д. Выдерка.
РЯБОВ Владимир Никанорович, р. 1902, xутор Угольский, красноармеец. Пропал без вести 05.1943.
РЯБОВ Максим Александрович, р. 1909. xутор Солонцовский, ст. лейтенант. 41 сп, 84 сд, 11 А. Погиб 13.01.1942. Похоронен: Новгородская обл. , Старорусский р-н, деревня Крекша.
РЯБОВ Георгий Иванович, р. 1918, станица Алексеевская, мл. политрук. 304 сд. Погиб 04.08.1942. Похоронен: г. Серафимович.
РЯБОВ Михаил Иванович, р. 1924, хутор Голенковский, рядовой. Пропал без вести 10.1943.
РЯБОВ Георгий Иванович, р. 1904, хутор Серебрянский, красноармеец. Пропал без вести в 1943.
РЯБОВ Захар Васильевич, р. 1897, хутор Стежинский, рядовой. 914 сп. Погиб 14.07.1943. Похоронен: Орловская обл., Болховский р-н, с. Хмелевка.
РЯБОВ Михаил Степанович, р. 1902, з/с «Красный Октябрь», красноармеец. Умер от ран 14.01.1943. Похоронен: Волгоградская обл. c. Песковатка.
РЯБОВ Михаил Степанович, р. 1903, хутор Павловский, красноармеец. Пропал без вести 02. 1943.
РЯБОВ Иван Александрович, p. 1896 хутор Плёс, красноармеец. Пропал без вести 13.06.1942.
РЯБОВ Иван Алексеевич, р. 1904, хутор  Рябовский, рядовой. Пропал без вести 07.1943.
РЯБОВ Митрофан Филиппович, р. 1902, з/с «Красный Октябрь», рядовой. Погиб 26.09.1945. Похоронен: Германия, г. Нойбрандербург.
РЯБОВ Иван Иванович, р. 1905, хутор Чечеровский, рядовой. Пропал без вести 06.09.1944.
РЯБОВ Николай Иванович, р. 1901, хутор Солонцовский, красноармеец. Пропал без вести 05. 1943.
РЯБОВ Иван Иванович, р. 1915, хутор Авдонин, гв. рядовой. Умер от ран 21.12.1944. Похоронен: с. Нигранда.
РЯБОВ Николай Николаевич, р. 1925, хутор Солонцовский, сержант. Призван Сталинградским ГВК. Пропал без вести в 1944.
РЯБОВ Иван Игнатович, р. 1924, х. Серебрянский, рядовой. Погиб 31.07.1943. Похоронен: Ростовская обл., Куйбышевский р-н, д. Кертышово.
РЯБОВ Николай Тимофеевич, р. 1914, з/с «Красный Октябрь», рядовой. Погиб 16.09.1944. Похоронен: Венгрия, с. Кэсвеньешь.
РЯБОВ Иван Михайлович, р. 1918, станица Алексеевская, сержант. Пропал без вести 04.1943.
РЯБОВ Иван Степанович, р. 1924, хутор Олений, мл. с-т. 981 сп. Погиб 01.02.1945. Похоронен: Германия, г. Пойденаст.
РЯБОВ Павел Анфимович, р. 1913, станица Алексеевская, рядовой. Умер от ран 02.03.1945. Похоронен: Польша, Граудецкий уезд, д. Мицвальде.
РЯБОВ Иван Федорович, р. 1909, хутор Серебрянский, красноармеец. 376 сп. Умер от ран 31.10.1942. Похоронен: ст. Котлубань.
РЯБОВ Павел Васильевич, р. 1917, станица Алексеевская, мл. сержант. 15 тп. Умер от ран 26.11.1941. Похоронен: г. Владимир.
РЯБОВ Иван Феоктистович, р. 1908, хутор Рябовский, красноармеец. Пропал без вести 03.07.1942.
РЯБОВ Иван Яковлевич, р. 1901, хутор Рябовский, красноармеец. Погиб 20.03.1943. Похоронен: Белгородская обл., Белгородский р-н, c. Ерик.
РЯБОВ Павел Петрович, р. 1901, станица Алексеевская, красноармеец. Умер от ран 06.09.1941. Похоронен: Ленинградская обл., с. Дубровка.
РЯБОВ Петр Георгиевич, р. 1900, з/с «Красный Октябрь», рядовой. 1128 сп. Погиб 08.05.1945. Похоронен: Чехословакия, Оломоутский округ, с. Дитередорф.
РЯБОВ Петр Прокофьевич, р. 1905, хутор Рябовский, красноармеец. Пропал без вести 01.1942.
РЯБОВ Петр Сергеевич, р. 1893, хутор Захаровский, красноармеец. Погиб 10.10.1942. Похоронен: Краснодарский край, с. Рожет.
РЯБОВ Федор Спиридонович, р. 1909, хутор Суляевский, красноармеец. Пропал без вести 05.1943.
РЯБОВ Петр Федорович, р. 1910, станица Аржановская, красноармеец. Пропал без вести 02.1943.
РЯБОВА Анастасия Николаевна, р. 1921, станица Алексеевская, красноармеец. Пропала без вести 26.08.1942.
РЯБОВ Петр Яковлевич, р. 1925, станица Усть-Бузулукская, рядовой. Погиб 12.01.1944.Похоронен: Беларусь, Витебская обл., Городокский р-н, д. Марьяновка.
РЯБОВ Петр Яковлевич, р. 1925, станица Зотовская, рядовой. Пропал без вести 05.1944.
РЯБОВ Степан Васильевич, р. 1915, хутор Стежинский, политрук. Пропал без вести в 1942.
РЯБОВ Степан Герасимович, p. 1903, хутор  Олений, рядовой. Пропал без вести 16.04.1945.
РЯБОВ Степан Михайлович, р. 1923, хутор Суляевский, лейтенант. 11 мсбр. Погиб 20.02.1943. Похоронен: г. Волгоград,  Красноармейский район.
РЯБОВ Степан Яковлевич, р. 1918, станица Зотовская, красноармеец. Пропал без вести 05.1943.
РЯБОВ Трофим Герасимович, р. 1911, станица Аржановская, красноармеец. Пропал без вести 19.11.1942.
РЯБОВ Тимофей Евдокимович, р. 1919, xутор Рябовский, красноармеец. Пропал без вести 08.1942.
РЯБОВ Тимофей Федорович, р. 1915, хутор Рябовский, красноармеец. Пропал без вести 09.1942.
РЯБОВ Федор Васильевич, р. 1914, станица Алексеевская, старшина. Пропал без вести 11.09.1941.
РЯБОВ Федор Иванович, р. 1915, xутор Рябовский, ст. лейтенант. Пропал без вести 10.06.1943.
РЯБОВ Федор Иванович, р. 1904, станица Алексеевская, сержант. Погиб 08.1944. Похоронен: Тернопольская обл., с. Сиюхи.
РЯБОВ Федор Михайлович, р. 1925, хутор Рябовский, рядовой. 301 сп, 48 сд. Умер от ран 17.01.1945. Похоронен: Латвия, г. Митава.
РЯБОВ Федор Спиридонович, р. 1926, xутор Захаровский, рядовой. Пропал без вести в 1945.
 
   Каждую семью  коснулась  это  страшное  горе — война.   Её след навсегда вписан в историю наших родов.
   Воевал и был ранен дед моей супруги Рушании Мансуровны — Мустахимов Салахи Нуриевич. Мой тесть, Заслуженный железнодорожник России Аминев Мансур Файзрахманович, — труженик тыла. Ещё подростком он начал работать на железной дороге учеником под руководством одного старого мастера-жестянщика. Они изготавливали сигнальные фонари для вагонов-теплушек. 
  Одну из двоюродных сестёр моей матери в юном возрасте угнали в Германию на принудительные работы вместе с другими молодыми жителями их оккупированного села на Украине.   Старшую родители успели спрятать в землянке,  вырытой  в  глубине   леса.
   А  Вера Ивановна Величко, бабушка  будущей супруги моего младшего брата Олега —  Елены,  пройдя концлагерь, получила  компенсацию от  правительства  ФРГ лишь незадолго  до своей смерти в 2000-м году.
  Юрий Михайлович  Пышкин —  сын тёти Тамары, переслал  фотокопию  газеты «Правда» от 14 января 1943 года, где среди подобных была напечатана телеграмма его деда:
« Москва, Кремль  товарищу Сталину.
  Дорогой Иосиф Виссарионович!  Следуя патриотическому поступку многих колхозников, я внёс  в Госбанк 100 тысяч рублей своих трудовых сбережений на строительство танковой колонны имени Чкалова. Прошу заказать на мои средства танк. Пусть моя грозная машина в надёжных руках советского воина несёт смерть и гибель трижды проклятой гитлеровской бандитской армии.
  Живите и здравствуйте, дорогой Иосиф Виссарионович, долгие годы  на благо нашей Родины!
                Пышкин  Дмитрий Иванович,
                бригадир колхоза имени 16 партсъезда
                Ташлинского района Чкаловской области».
  Была ответная  и телеграмма от Сталина,  и орден Трудового Красного знамени от командования  за танк. Воевала в Сталинграде и была тяжело ранена старшая дочь  Дмитрия Ивановича — Наталья.
  Орден пропал,  как пропадали ордена и медали у многих в лихие 90-е годы,  в том числе  у моего деда с Украины, который 50 лет прожил с осколком у самого сердца после войны, пока  однажды  тот не сдвинулся  и не задел сосуд.  Так же безвозвратно исчезли у моего отца и медаль «За отвагу на пожаре»,  и  знак ЦК ВЛКСМ «Участнику уборки урожая на целине» 1957 года — такие  вот были времена...
   
  Дети той военной поры едва ли не с первых дней войны, как могли, помогали взрослым: не только управлялись с домашними делами, но и стояли у станков на заводах, трудились на сельхозработах, а старшие ребята порой уходили на  фронт или  помогали партизанам. Война заставила их  слишком рано повзрослеть.

  Однажды осенью,  будучи  совсем ещё детьми, мой отец Иван вместе с младшей  Тамарой  понесли в поле  ужин своей старшей сестре Наталье — она работала механизатором вместо ушедшего на фронт Степана Герасимовича.
  Пока ребятишки ждали, когда  сестра сделает перерыв  в работе,   начало смеркаться. Прилегли в траве на краю поля и  незаметно для себя уснули.
  Наталья слишком поздно  заметила детей, и только благодаря мелькнувшей белой рубахе братишки.  При развороте у кромки поля  культиватор зацепил детей и  раздробил Ване кости  голени. Тамаре  повезло больше: уснули они в обнимку, и старший  Иван, получается,  закрыл своим телом более хрупкую младшую сестру.
  Детей срочно доставили в ближайшую  лечебницу станицы Зотовской. Тамару несли на руках, а Ваню уложили на сено в телегу и повезли.  Травма  оказалась  весьма серьёзной для мальчишки. Нога долго не заживала. В итоге Ивана сначала перевели в Усть-Бузулукскую больницу, затем — в область в госпиталь.
  Наскоро собирая  вещи в  дорогу,  Марфа Ивановна  дала  Ване   с         собой  бумажную  купюру  —  десть  рублей,  которые  тот  по прибытии  в Сталинград положил вместе с личными вещами в больничной палате  в прикроватную  тумбочку.
  Утром  Ваня проснулся рано, ещё до обхода врачей, и первым делом потянулся к тумбочке, открыл дверцу. Сердце ёкнуло: купюра исчезла. Вместо неё на полке валялись мелкие клочки бумаги и следы мышиного  помёта.
 Мальчик замер, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.   Сосед по палате, пожилой солдат дядя Гриша, заметил расстроенное лицо мальчика и усмехнулся:— Эх, браток, надо было повыше прятать. В госпитале мыши — народ прожорливый, им что хлеб, что деньги — всё одно. Зато теперь урок на всю жизнь: где война, там и мыши, а где мыши, там без присмотра ничего не оставляй.  Ваня кивнул. Он, конечно же,  расстроился,  —  всё-таки деньги, да ещё и мамин подарок. Но лечащий доктор Михаил Семёнович, увидев огорчённое лицо мальчика и узнав в чём дело, хитро подмигнул:— Зато теперь знаешь, что в госпитале главное — не только выздоравливать, но и беречь свои запасы от маленьких разбойников!Ваня невольно улыбнулся. И в самом деле, по сравнению с травмой ноги это была сущая мелочь.
— Молодец!— похвалил врач, видя его улыбку. — С таким настроем ты точно скоро на ноги встанешь.
   В госпитале Сталинграда Ваня провёл несколько месяцев. Врачи делали всё возможное, но нога заживала медленно. Каждый день начинался с болезненных перевязок. Ваня терпел — он уже понял, что жаловаться нельзя: вокруг лежали раненые бойцы, чьи раны были куда более серьёзнее.
  Однажды во время обхода  доктор Михаил Семёнович  присел на край кровати и мягко сказал:
 — Ну что, братец, пора учиться ходить заново. Сначала — с костылями, потом — с палочкой. А там, глядишь, и побежишь.
Ваня кивнул. Он был готов к трудностям...
Перед самой  выпиской  Михаил Семёнович вызвал Ваню к себе в кабинет.— Нога будет напоминать о себе в непогоду, — предупредил он, прощаясь.—  Но  ты сможешь ходить, работать, заниматься спортом,  жить полноценной жизнью.  Главное — никогда не опускать рук!
  Ваня крепко пожал протянутую руку хирурга и пообещал, что не подведёт.   Госпитальная медицина и молодой организм сделали свое   дело  — нога зажила.  Но широкий блестящий розовый шрам на правой голени — немой свидетель случившегося  — остался  Ивану  на всю его жизнь.

   Картошка... Картофель  или «второй хлеб», как его называли ещё ... 
   У  отца с войны  сохранилась привычка есть картофель в мундире — дома он признавал  только такой способ его приготовления.
  У меня  с картошкой связаны  только тёплые детские воспоминания о пионерских походах: печёных, обжигающих пальцы  картофелинах, извлечённых прутиком из-под  углей, перепачканных золой пальцах рук и лицах друзей  в отблесках костра.  А, когда мы были старшеклассниками, то   ездили в сентябре  в районы  помогать  колхозникам собирать урожай картофеля.
  У моего отца остались воспоминания  совсем другого характера, связанные с этим корнеплодом. Отец с матерью учились в послевоенные 50-е годы во Львовском государственном экономическом институте. И  картофель     они — студенты, так же как и мы,  собирали на колхозных полях.
  Однажды во время сбора урожая по ним из леса открыли огонь из пулемёта бандеровцы. Ребята и девчата попадали на землю, укрывшись в меже, и замерли, затаив дыхание, в ожидании  прибытия  наших    военных.
   Отец хорошо учился, был комсоргом, увлекался спортом и имел взрослые разряды по лыжам и велогонкам. Наверное, поэтому его выбрали в народные заседатели. Пять  приговоров  к высшей мере наказания  вынесли они нацистским пособникам,  и не одни из этих приговоров Верховный суд впоследствии не изменил  по результатам рассмотрения  кассационных жалоб.

  Сколько лет прошло, но, похоже,  та война так и не закончилась.  Тлела углями, терпеливо ждала искры — момента, когда найдутся те, кто  снова  раздует всепоглощающее  пламя.
  Сторонники, последователи и потомки нацистов опять пришли к власти во многих европейских государствах. И теперь  как и тогда  с нами воюет практически вся Европа — и не только... 
  Обстрелы,  поставки оружия,  деньги,  наёмники,  ракеты и дроны, которым  дают пролетать над своими территориями соседние    государства — всё возвращается на круги своя.  И снова  гибнет гражданское население: невинные дети, мирные жители...
 У моей двоюродной сестры Ольги Александровны Сорочинской (Матвеевой) на СВО под Белогоровкой в Луганской области погиб её зять Сергей Александрович Фисенко. Супруга Женя ездила на опознание. Сомнений нет: его жетон, часы, нательный крестик. Остались двое детей и полуторагодовалая внучка Алиночка, которую Сергей только и успел подержать на руках после выписки из роддома. Было ему тоже 42 года — как и нашему деду Степану...
   Я никогда не видел своего деда   Степана  Герасимовича  Рябова, как не видел  и его старшего сына от первого брака, моего дядю  Ивана Степановича, сложивших свои светлые головы  в тяжелых боях с немецко-фашистскими захватчиками на фронтах Великой  Отечественной войны    незадолго до нашей Великой Победы. В семейном архиве хранится фотография деда Степана, сделанная, по всей видимости, перед войной. А вот фотографии  дядьки  Ивана, к огромному нашему сожалению, нет...
  И  шагая  в многотысячной колонне во время шествия «Бессмертного полка» по улицам родного города Йошкар-Олы среди таких же  потомков тех героических людей, отдавших  своё здоровье и саму жизнь за Родину ради нас  с вами,  я несу в  руках транспаранты с изображениями лиц  обоих моих  дедов Степана Герасимовича Рябова и Анисима Семёновича Прокопенко, а  третий —  с человеческим  силуэтом без прижизненного фото  в    рамке, обрамленной так же, как   и  у  всех  георгиевской лентой,  и   надписью внизу  «младший сержант Рябов Иван Степанович».    
  Сколько же им было лет ?   Дайте подумать... Деду Степану — 42, дяде Ивану — всего лишь 20.   Удивительно, но я теперь гораздо старше их, оставшихся вечно молодыми  в  том  Победном 1945 году. Мне сейчас 62 ....  И меня  вдруг  поразили эти цифры: мой сегодняшний возраст равен  сумме  их  возрастов  в   далёком  1945-ом.   Вот  такая  сложилась  нумерология   в уже  прошедший  год  80-й   и в нынешний  год 81-й годовщины Великой  Победы советского народа над фашизмом....
   В процессе изучения и описания судьбы моего деда и родных,  размышлений о цене Победы и человеческой ответственности у меня  невольно сложились  следующие  строки:

И привкус у Победы горьким тоже может быть,
Как привкус  мёда с   табака  или  каштанового мёда.
Но в этом виновата  не сама природа, как в случае втором:
Ни день, когда пчелою взяток собран был,
Ни медонос  и даже ни погода,
А только человек, как часть её — природы:
И тот, кто, откупаясь, взятку дал,
И тот, кто, не стесняясь,  эту взятку принял,
И тот, кто  прошлых лет  урока не извлёк,
Свой меч из ножен снова вынув,
Людскою кровью землю окропил.
 
  22 июня 2026 г. исполняется 85 лет со дня начала самой страшной за всю историю России войны. Как и другие республики бывшего СССР, Российская Федерация понесла в этой войне огромные, небывалые демографические потери. Давайте же всегда помнить об этом и чаще вспоминать ушедших родных и близких! Их подвиг — не просто  страница  истории,    а  фундамент  нашего  настоящего  и  будущего.     Вечная  им память!
    А что же сталось с Хопром?  Река —  осталась. Станицы — остались. Часть хуторов разошлась. Другие —  живы.  Но жизнь в них изменилась навсегда...