Дымов. В Нью Йорке

Нью-Йорк. Дымов когда-то снимал комнату у венгерского еврея — старого эмигранта. В квартире пахло чемоданами и сушёным абрикосом; старик, прошедший концлагерь в юности, иногда оставлял на кухне тарелку, прикрытую салфеткой. Дымов понимал это, но со временем стал возвращаться за полночь, когда хозяин уже спал.

Метро он не выносил: белые кафельные стены, сырость из тоннелей, грохот и давка — всё это вызывало глухое раздражение. В ясные дни Дымов шёл пешком — улицы сами тянулись на север, выбирать не приходилось. Но чаще он сворачивал на Бродвей, который прорезал город насквозь, бежал мимо церквей и банков, слепил ювелирными и парфюмерными витринами, звенел голосами зазывал. Он проходил мимо уличных грилей, где темнокожие хозяева ворошили угли, мимо еврейских кварталов с их сдобой и кислой капустой, мимо рыбных рядов Чайна-тауна — оранжевые фасады домов сплошь испещрены иероглифами. Смешанный дым — ореховый, мясной, бензиновый — врезался в память намертво.

В подземных переходах свистел ветер, звучала уличная музыка, звонко катались пустые жестяные банки; бездомные — в обнимку с усталыми элегантными женщинами — кружились в медленном ночном танце, и никто из прохожих не оборачивался.

Потом Дымов уехал в тихую провинцию. Нью-Йорк остался там, у океана. Он редко возвращался.

---

В машине играл джаз. С неба опять начинал моросить дождь. Яркий свет отражался от мокрого асфальта и слепил глаза.

— Нет, ну ты погляди на это безобразие! Дворники включи, не видишь? Слякоть сплошная — не дай бог, собьём кого. — Берник оставался верен себе. — Здесь, в Виллидже, — он хлопнул себя по колену, — сижу я как-то на Макдугал, ещё до того, как его захапали эти сраные хипстеры, пью свой вискарик, подумываю, кого бы снять. У меня английский тогда — жесть, машу руками как кореец на татами. Да и местные не интересовали — хотелось мексиканочку, ну или пуэрториканку, чтоб с перчинкой.

— Мексиканку в Виллидже? — удивился Дымов.

— Да плевать. Любую карамельку. Суть не в этом. Появляется лет двадцати пяти бестия. Рыжая. Нагловатая. В армейских ботах. Сама щуплая, коленки острые. Плюхнулась рядом, развела бёдра. Закинула двойной «Джек». Наклоняется в мою сторону, куртка раскрылась, а под ней соски торчат. — Берник подставил к груди две рогатые фиги. — Во такие! «Хау ю дуин?» — говорю. А она молча руку мне в брюки суёт. Пальцы ледяные.

— Красивая?

— Кто?

— Ирландка.

— Ты меня чем слушаешь? Говорю же — рыжая. Я её за руку, а она мне чуть глаз не выцарапала. Гордая. Сигарету раздавила, вискарь мой оплатила молча. Я потом в туалете её видел: какого-то жирдяя на себя затаскивала, тот аж кряхтел. Ушёл я с доминиканкой. Вот дикарка, мама не горюй! Высоченная, ноги длинные. Нравилось ей, чтоб трахали так, что соседи 911 вызывали. Помощница прокурора в Бронксе. Ненасытная.

Обдавая перегаром, Берник докучал Дымову историями. От невозможности заставить друга замолчать и от того, как быстро эти слова находили путь к его собственным низменным желаниям, Дымова едва не вывернуло.

«Ненасытная». Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Он вспомнил их приезд из Филадельфии в Нью-Йорк с ней.

---

Закончив с делами, они провели остаток дня, гуляя по городу: жевали пиццу, запивая её тёплым вином, глаза блестели, кружил голову водоворот полуденного Ист-Сайда. Этот хаос, сотканный из ярких пятен — блуз, галстуков, портфелей и громкого смеха — растворял запахи улицы в аромате дорогих сигарет, обдавал шумом большого города.

Она вынула из волос заколку, тряхнула головой — тяжёлые пряди спали на плечи. Дымов почувствовал солёный запах её тела. Он запустил пальцы в её волосы, не помня себя, втолкнул её в тишину книжной лавки и там, среди полок, начал неистово целовать плечи — которые так смешно и красиво она подавала вперёд, — гладил её бёдра, касался груди. Она уже не смеялась, позволяла себя ласкать, и вскоре безумство передалось и ей. Она задышала громко, изогнулась, внезапно раскраснелись её шея, щёки, она царапала ткань его рубашки, но когда он, не в силах заглушить желание, готов был взорваться, отвела голову и зашептала:

— Не вздумай… Не здесь…

Вернувшись в людской поток, они едва не пострадали — по тротуару к ним приближалась старуха с лицом побитого боксёра, остервенело вращая педалями:

— Прочь с дороги! Вы не видите мой хренов велосипед?!

Они отпрыгнули, уступая дорогу городской сумасбродке.

---

Дымов моргнул. Реальность вернулась скрипом тряпки о лобовое стекло.

— Пшёл, пшёл отсюда! Ишь, новую тачку грязным тряпьём марает! — буркнул Берник, хлопнув Дымова по плечу. — Дворники! Включи уже дворники, мать твою!

Дымов нажал кнопку. Щётки проехались по мокрому стеклу.


Продолжение здесь: http://proza.ru/2024/08/28/844