Дымов. В Нью Йорке

Нью-Йорк. Дымов жил здесь когда-то — снимал комнату у одного эмигранта, венгерского еврея, чья квартира пахла чемоданами и сушёными абрикосами. Старик, в юности переживший концлагерь, иногда оставлял на кухне еду, накрытую салфеткой. Его можно было понять, но Дымову со временем надоели разговоры о прошлом, и он стал возвращаться домой ближе к ночи, когда старик уже спал.

Подземку он не любил. Кабели вдоль стен, сырость, гул. В хорошую погоду Дымов шёл пешком — любая улица всё равно вела на север, и незачем выбирать. Чаще всего он брал Бродвей: тот тянулся сквозь крики зазывал, церкви и банки, блеск бронзы и свет витрин — ювелирных, парфюмерных, недосягаемых. Мимо уличных грилей, где владельцы ворошили угли, мимо еврейских кварталов с запахом сдобы и кислой капусты, мимо Чайна-тауна — вонь рыбных рядов, оранжевые фасады, надписи на непонятном языке. Сладкий дым — ореховый, мясной, бензиновый — навсегда впился в его память.

В переходах сквозило ветром, играла музыка, звонко перекатывались пустые банки, бездомные, обнимая элегантных усталых женщин, кружили в ночном танце — и никому из спешащих вокруг не было до них дела.

Переехав из Нью-Йорка в тихую провинцию, Дымов обрёл спокойствие и уже редко сюда возвращался.

---

В машине играл джаз. С неба опять начинало сочиться. Яркий свет отражался от мокрого асфальта и слепил глаза.

— Нет, ну ты погляди на это безобразие! Дворники включи, не видишь? Снег стаивает — не дай бог, собьём кого. — Берник оставался верен себе. — Здесь, в Виллидже, — он хлопнул себя по колену, — сижу я как-то на Макдугал, ещё до того, как его захапали эти сраные хипстеры, пью свой вискарик, подумываю, кого бы снять. У меня английский тогда — жесть, машу руками как кореец на татами. Да и местные не интересовали — хотелось мексиканочку, ну или пуэрториканочку, чтоб с перцем.

— Мексиканки в такие бары не ходят, — вставил Дымов.

— Да плевать. Любую карамельку. Суть не в этом. Заходит лет двадцати пяти рыжая бестия, ирландка. В армейских ботах. Тату на горле — паутина. Сама щуплая, коленки острые. Плюхнулась рядом. Закинула двойной «Джек». Наклоняется в мою сторону, куртка раскрылась, а под ней соски, как две пули, торчат. — Берник подставил к груди две рогатые фиги. — Во такие! «Хау ю дуин?» — говорю. А она молча руку мне в ширинку суёт и шепчет в ухо: «Мне не ты, мне он нужен». Пальцы как у мертвяка — ледяные.

— Красивая?

— Кто?

— Девчонка.

— Ты меня чем слушаешь? Я же говорю — на любителя. Я её за руку, а она мне чуть глаз не выцарапала. Гордая. За мой вискарь сама заплатила. Я потом в туалете её видел: какого-то жирдяя на себя затаскивала, тот аж кряхтел. А ушёл я в ту ночь с доминиканкой. Вот амазонка, мама не горюй! И любила, когда её трахали так, что соседи 911 вызывали. Помощница прокурора в Бронксе. Ненасытная.

Перекрикивая музыку, Берник докучал Дымову новыми историями. От невозможности заставить друга замолчать и от того, как быстро эти слова находили путь к его собственным низменным желаниям, Дымов чуть не возненавидел себя.

«Ненасытная». Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Он сполна насытился улицей — может, поэтому и сбежал в провинцию? И теперь он вспомнил их приезд из Филадельфии в Нью-Йорк с ней.

---

Закончив с делами, они провели остаток дня, гуляя по городу: жевали пиццу, запивая её тёплым вином, глаза блестели, кружил голову водоворот полуденного Ист-Сайда. Сотканный из ярких пятен — блуз, галстуков, портфелей и громкого смеха, — он растворял запахи улицы в аромате дорогих сигарет, обдавал шумом большого города.

Она вынула из волос заколку, тряхнула головой — тяжёлая копна легла на плечи. Дымов почувствовал запах её разгорячённого тела. Он запустил пальцы в её волосы, не чувствуя себя, впихнул её в тишину книжной лавки и там, среди полок, начал неистово целовать плечи — которые так смешно и красиво она подавала вперёд, — гладил её бёдра, касался груди. Она уже не смеялась, позволяла себя ласкать, и вскоре безумство передалось и ей. Она задышала громко, изогнулась, внезапно раскраснелись её шея, щёки, она царапала ткань его рубашки, но когда он, не в силах заглушить желание, готов был взорваться, отвела голову и зашептала:

— Не вздумай… Не здесь…

Вернувшись в людской поток, они едва не пострадали — по тротуару к ним приближалась старуха с лицом побитого боксёра, остервенело вращая педалями:

— Прочь с дороги! Вы не видите мой хренов велосипед?!

Они отпрыгнули, уступая дорогу городской сумасбродке.

---

Дымов моргнул. Реальность вернулась скрипом тряпки о лобовое стекло.

— Пшёл, пшёл отсюда! Ишь, новую тачку грязным тряпьём! — буркнул Берник, хлопнув Дымова по плечу. — Дворники! Включи уже дворники, мать твою!

Дымов нажал кнопку. Щётки проехались по мокрому стеклу.