Однажды в СССР. Глава 5

 
                ГЛАВА 5

       Ян, в свои шестнадцать, справедливо считал, что ему элементарно не повезло в жизни. И причина этого невезения до банального проста: у него не было отца! Настоящего, который и научит, как жить и защитит!                Вон, у Глеба, мало того, что есть отец, так он ещё и работает в горисполкоме! «Вот это я понимаю – жизнь», — думал Ян, ведь Глеб ни в чём не нуждается: ни в совете, ни в мужском плече! У него, вон, и настроение всегда со знаком плюс, ему же беспокоиться не о чем!                Другое дело, Ян! Один, совсем один! Нет, он конечно очень любит маму и даже гордится ей – она такая умная и её все уважают: и соседи, и на работе тоже! Но всё-таки, она не может заменить отца!                Отец – это ведь тоже парень, только старше тебя, а значит ему можно доверить свои тайны, и он поймёт и даже даст совет полезный. А с мамой особо не пооткровенничаешь, есть вещи, о которых-то и лучшему другу не расскажешь, а уж маму посвящать …                А ещё эта каморка давит на мозги! Это же не квартира, это убогая комнатуха для двоих! Совсем нет своего пространства! Руку поднял – мама видит, кашлянул – мама слышит! Нет, определённо, не повезло в жизни!                Если бы был жив отец, он бы этого не допустил – наизнанку вывернулся бы, а получил отдельную квартиру! А так, приходиться терпеть… Даже перед лучшим другом неудобно. Глеб, конечно, виду не показывает, но всё равно всё ясно…                Но самое главное, и этот секрет никто не должен знать, даже мама – немножечко стыдно быть евреем. Это ещё из детства идёт. В третьем классе, помнится, Наташка Гурко на перемене дразнила: «Ян — жид, Ян — жид, по верёвочке бежит! Верёвочка лопнула — Яна жида прихлопнула».                Все смеялись, а Ян места себе не находил. Ну в школе понятно – все знали, что он еврей, но вот однажды шёл домой с уроков, а ему навстречу дядька пьяненький. Увидел Яна, схватил за плечо и перегаром прямо в лицо: «Вы за что Христа распяли?» Ян вырвался и убежал! Дома на кровать, лицом в подушку и давай рыдать! Вот откуда дядька узнал, что Ян - еврей?! У него что, на морде написано?! Нет же! И блондин, и нос курносый! И не распинал Ян никакого Христа! Ну почему он не родился русским… Или украинцем… Жил бы себе сейчас и горя не знал… А так…
Это случилось, когда Ян учился в третьем классе. В его отца вцепился какой-то  рак.                И все вокруг шептаться стали, что дело идёт к концу… Больше всего на свете Ян боялся увидеть отца в гробу. Даже крышка от гроба, ярко-красного цвета, стоявшая у двери, излучала необъяснимый ужас. Откуда берётся этот ужас, Ян не знал. Просто страшно и всё!..                Однажды он был свидетелем похорон у соседнего дома и видел, как родные и близкие по очереди подходили к покойному и лобызали его посиневшее лицо.                Как можно целовать мертвеца, Ян не понимал! Не то, чтобы это было противно или заразно, но сама мысль прикоснуться губами к мёртвой плоти, была невыносимой! И здесь не важно, родной человек в гробу или нет.                Отец в гробу – он стал чужим, холодным и пугающим…                Когда врачи сказали, что у папы рак, больше всех плакала мама. Дедушка не плакал, он больше ссутулился и меньше говорил, только сидел на стуле, смотрел в никуда и раскачивался: взад-вперёд, взад-вперёд… Это тоже пугало, лучше бы плакал, как мама…                Сгорел отец в два месяца. Из пышущего здоровьем советского офицера превратился сначала в развалину, а потом и вовсе в скелет. Ян приезжал к нему с мамой в больницу. Мама садилась на табурет возле кровати, а Ян стоял рядом, низко опустив голову и молчал.                Вообще-то мама тоже много не говорила, все всё понимали и молчали. Ян стоял и мучился ожиданием, как бы поскорее уйти – смотреть на то, что осталось от отца не было никаких сил.                «Что за невидимая мощь – эта болезнь» ,— думал Ян. — «Папа был самым сильным, самым смелым и всё равно не смог устоять перед этой напастью! Что нужно сотворить, чтобы помочь отцу?!»                Подлая, совсем подлая мысль закралась в уставший мозг: что, если бы потребовалось отдать свою жизнь, своё здоровье взамен тому, чтобы папа снова стал прежним… Достало бы сил крикнуть в небо: «Да, я согласен!» Жалко отца, но ещё больше, предательски, было жалко самого себя – ведь жизнь только начинается! Было стыдно перед собой и да, хотелось бежать, исчезнуть из больницы.
За день до похорон Ян не спал. Ворочался и боялся наступления утра. Хотелось выть от жалости к себе, но он боялся разбудить маму; хотя… вряд ли она тоже спит… А что дед?!.. Он спит?.. Ян соскользнул с кровати и, стараясь не шуметь, проскользнул в дедову каморку, отгороженную ситцевой занавеской.                Но дед не спал. Сидел на лежанке, полностью одетый, в руках молитвенник… Шепчет себе под нос слова божьи! Увидел внука, отложил книгу, протянул руки к Яну, как будто собирался взять того под свою защиту; а Яну этого только и надо. Примостился рядом с дедом, прижался к нему всем телом и так стало покойно. Дед, родной, всезнающий дед, который всегда найдёт нужные слова. Вот и в этот раз, совсем шёпотом:—                —Боишься?, - и не дожидаясь ответа, продолжил: — Не стоит… У евреев запрещено прикасаться к покойным.                У Яна глаза на лоб полезли: «Ну вот откуда он знает про мои страхи?!»
Организацию похорон взяла на себя воинская часть, где служил отец.           Всё по-военному чётко, без лишней суеты: подали автобус, затем прощание на плацу под музыку военного оркестра.                Честно признаться, Ян никогда не любил эту похоронную музыку; хоть и слышал её не часто, но, когда это случалось, остро чувствовал, что звуки марша как бы отделяют мир ушедших от мира живых. Была б его воля, он бы вообще запретил её играть и, когда, наконец, дирижёр махнул палочкой и оркестр замолк, Ян вздохнул с облегчением.                Слово взял командир части, (как-то Ян подслушал, как отец рассказывал маме про него и называл командира: «тот ещё фрукт»). Дядька в военной форме, низенький и пузатый, действительно был похож на какой-то фрукт, на грушу, что ли? Он даже улыбнулся своей мысли, но вовремя спохватился и стал озираться по сторонам, не видел ли кто. Ведь Ян в первый раз был в такой ситуации, когда умирает кто-то из близких. Тут больше страха и неизвестности… а и как теперь жить… Какое же это горе!..                На кладбище Ян вообще ничего не запомнил. Все толпились вокруг могилы. Ян пытался рассмотреть людей, пришедших проводить отца в последний путь, но никого не узнал; кем приходились отцу эти люди – непонятно.                Вот что их всех объединяло — так это нарочитая серьёзность в их взглядах, по-видимому, согласно случаю.                Очнулся, когда мама подтолкнула его к глинистой куче, нужно было взять горсть влажной земли и бросить на гроб, в котором осталось то, что когда-то было его отцом! Что означает этот обычай, Ян не знал, но спросить у мамы не решился. Бросил свой комок и решил, что завтра спросит у деда. Кстати, а где же дед?! Почему не рядом?!                Повертел головой по сторонам – дед стоял чуть поодаль от всех, в своём неизменном стареньком чёрном пальто и той же древней шляпе, держа перед собой молитвенник, (не расстаётся с ним что ли!).                Он беззвучно молился, как всегда раскачиваясь вперёд-назад, видимо, придавая темп молитве, а может он просто кланялся тому, для кого возносил эти таинственные слова на незнакомом языке, который, кроме него, точно никто не понимал…                Наконец, засыпали могилу, образовался холмик, на который стали укладывать венки, сплошь зелёного цвета, с чёрными лентами, на которых блестели золотом последние напутствия покойному.
«Зелёный-чёрный-золотой… Зелёный-чёрный-золотой… Хм... И верно, что три цвета вместе так полно выражают скорбь», — думал Тот, кто всё видит, всё про всех знает и способен влиять чуть ли на всё, происходящее в умах людей, наблюдая за ними сверху.                Малум взглянул на себя в безупречном чёрном костюме, щёлкнул пальцами и в миг оказался одетым в чёрные брюки и зелёный пиджак с золотыми пуговицами.                «Согласно случаю, — улыбнулся он сам себе и переключил внимание на одиноко стоявшего старого еврея, читавшего кадиш по своему умершему зятю: «Глупый старик!.. Ты хоть знаешь, кому ты молишься?.. ТОТ, кто был с вами две тысячи лет назад и водил вас по пустыне — теперь иной! Всё, что от НЕГО осталось — разве что, имя… Поэтому, глупый старик, твоя молитва не доходит до НЕГО… Зато её слышу Я! И вот, что я скажу тебе, старик: ОН не имеет той силы, которую имел, а иначе почему ОН не вмешался, когда Я,        Я забирал твоего зятя?! Подумай… подумай об этом!»
Ян смотрел на деда и немножко стеснялся его. Ведь он был, не как все. Вернее — он был не со всеми, а значит, выглядел странным. Ещё и молится… Как в сказках… Ян увидел, что дед, вдруг прервав своё чтение, поднял голову вверх и внимательно посмотрел на небо. Казалось, он кого-то высматривал там или, может быть, пытался услышать…                Это продолжалось всего-ничего, и дед вернулся к молитве. Странно... «Может он и не такой, как все, но это всё равно. Для меня он самый родной человек!», — решил Ян. — «Ну и мама, конечно!»                Между тем всех присутствующих пригласили на поминки, которые назначили в офицерской столовой. Народ зашевелился, строгость на лицах сменилась на благодушие, видимо, от ожидания близкого застолья.                Мама взяла Яна за руку и направились к деду:                —Папа, вы поедете на поминки?                Дед, уже закончил молиться:                —Нет, доченька. Езжай со всеми, тебе нужно… А мы с Яном — домой.                На том и разошлись.
Не сказать, что после смерти отца, жизнь в доме слишком изменилась. Папа ведь и раньше подолгу не бывал с семьёй, (командировки, учения, занятия с бойцами), а мама - она всегда много работала: утром уходила – затемно возвращалась. Вот и получалось, что всех жильцов в доме: старый дед и малолетний Ян.                Только им вдвоём скучно не было! Они понимали друг друга, и не потому что другого выхода не предвиделось, а по причине, что один отдавал, а второй принимал. И это работало в обе стороны. Дед стремился передать Яну всё то, что знал он сам, а Ян же с интересом впитывал — вся дедова наука была ему, как сказка, а оттого и увлекательна.                С другой стороны, Ян, сам не ведая того, насыщал деда энергией и силой своего юного возраста — это как если бы старый волк, совсем дряхлый от времени и уже не имеющий сил охотиться, лежал дни напролёт в тёмном, сыром логове и ждал своей волчьей смерти; а молодой волчонок, еженощно отправлялся за добычей и под утро обязательно приносил в зубах ещё теплый, пахнущий кровью и дающий жизнь, добыток, и клал его перед старым волком. Так он продлевал ему жизнь!..
В доме, если не было посторонних, разговаривали на идиш.                Ян, когда был маленьким, любил слушать этот древний язык – чуть напевный, местами рыкающий, сочетающий в себе что-то совершенно чужое и одновременно бесконечно родное. В нём скрывалась какая-то тайна, к которой не всякого допускали, а если бы и допустили, то чужак всё равно ничего бы не вразумил и всё, что ему оставалось бы – это только развести руками.                Мальчику никто не говорил, что общаться на идиш можно только в родных стенах, но это и незачем было. Он сам седьмым чувством понимал это —разговор на идиш вне дома, например, с дедушкой, моментально делал их чужими окружающим, а быть пришлым – это пугало.                Поэтому Ян считал своим родным языком – русский. Он замечательно знал его и в довесок легко общался на украинском. Его детский мозг с малолетства был приспособлен к умственной работе: пока другие мальчишки гоняли в мяч и играли в войнушку, Ян, под руководством деда, постигал волшебный мир слов и никто, во всём мире, не мог обучить его лучше, чем дед!                Ведь он знал тайны и секреты, рассказывая про древний народ, про мудрых царей и великие битвы. А ещё… про Бога! Про великого Бога, который испокон веку всегда здесь и одновременно в дальних далях; он всегда со своими преданными детьми или в гордом одиночестве; каждого одухотворяет и заставляет мучиться вопросами, на которые нет ответов.                Как-то Ян поинтересовался у деда, для чего изучать то, что было тысячи лет назад, ещё и на иврите, совсем древнем языке?                Дед, мудрый дед, он ждал этого вопроса и у него, конечно был ответ. Он снял с носа очки, аккуратно, (он всегда всё делал аккуратно), положил их рядом с Торой на такой же старый топчан, как и он сам, и посмотрел на сидящего рядом внука:                —Ты наблюдаешь дерево… Его ствол, ветви и листья! Но ты корней его не видишь. А между тем, лишь благодаря корням, это дерево и существует! Так и у нас, людей — необходимо помнить о своих корнях — в сих книгах — древняя история народа. А если мы не будем знать своей истории, то будем — без роду и племени… Без своих предков и их мудрости, дающей нам бесценные знания и помогающая выжить в любых самых трудных условиях. Той высшей мудрости, сплотившей нас в народ, который тысячелетиями кто только ни пытался уничтожить: вавилоняне, римляне, арабы. Но все в итоге поняли, что избранный народ им победить нельзя. Ты же не хочешь, чтобы тебя безродным звали? — улыбнулся дед.                Ян энергично замотал головой:                —Нет, не хочу! Я — не безродный! Ты, папа, мама — вы мой род. Я прав?       И после этого признания дед засмеялся и ласково потрепал внука по волосам.                —Деда, а зачем мне знать иврит? — Яну хотелось читать книжки на русском, которых читать-не-перечитать в их школьной библиотеке. Но дед мягко и настойчиво, требовал от внука ежедневного обучения древнего языка.           —Наши предки считали так, — дед, как всегда говорил не громко, приходилось прислушиваться, — если знаешь только один язык — у тебя одна жизнь; если же ты говоришь на двух языках — у тебя целых две жизни. Ты уже знаешь русский и украинский, понимаешь идиш, сейчас мы с тобой учим иврит — это целых четыре жизни! Да ты богаче любого царя, — он засмеялся и протянул внуку Тору.
Сейчас, когда деда уже не было на этом свете, и образ его помаленьку стирался, Яну, страсть, как не хватало его мудрости.                Одно дело, когда тебе шесть, семь, восемь лет, и ты воспринимаешь жизнь, как ребёнок, и совсем другая история, когда ты — шестнадцатилетний парень, а у тебя ни отца, ни деда.                Честно признаться, отца Ян вспоминал реже, чем деда: отец не давал таких советов, не обучал и не объяснял— он просто добросовестно служил.                И Ян помнил, что благодаря этому у них и была сытая жизнь: всякие там пайки, ну и зарплаты у военных считались приличными.                Дед же учил жить, взаимодействовать и с миром, и с людьми, что так на деле оказалось нужно. Иврит с тех пор стал забываться, но дедову науку — истории и байки, наблюдения из жизни — Ян помнил очень хорошо.                И сейчас ему как никогда требовалось плечо, на которое он мог бы опереться. Ведь с каждым годом выяснялось, что, чем ты старше, тем труднее жить, и общество оказалось не таким уж и дружелюбным.                Даже одноклассники и те в любой момент готовы задеть иль посмеяться. Слава Богу, что есть друг, настоящий друг — Глеб, а то так можно и с ума сойти.

                __________________________
 Иван Захарович Теплов, отец Глеба, появился на свет в Кремне за пятнадцать лет до войны и, если не с золотой, то уж с серебряной-то ложечкой во рту — это и к бабке не ходи.                Во-первых, уже с трёх лет, когда рядом с мамкой по улице топал, прохожие, встречавшие его на пути, непременно умилялись.                — Ой, какая красивая девочка! И это чья же это такая будет?                — Я не девоцька, — обиженно пищал малец, — я — Ванька!                А во-вторых, рос он не только милым, но и не по годам смышлёным, шустрым и дружелюбным. И все его любили.                Уже в детском садике, будучи всего-то пяти годков, на местном радио он невероятно звонким голосом скорее не пел, а возглашал:
Мы шли под грохот канонады,                Мы смерти смотрели в лицо.                Вперёд продвигались отряды                Спартаковцев, смелых бойцов.
Средь них был юный барабанщик,                В атаках он шёл впереди                С весёлым другом барабаном                С огнём большевистским в груди….   
— чем невероятно гордились его родители, а особенно отец Захар Теплов, с тринадцати лет вкалывавший на мельнице и даже в мечтах не ожидавший такой славы — ещё бы, сынулька-то его на весь город теперь знаменит. А с ним и он, Захар, значит.                В школу Ваня не шёл, а летел, как на праздник. И именно ему вручили бронзовый колокольчик, чтобы первый звонок тарабанил.                Учился он с охотой и прилежно. На отличника не вытягивал, но хорошистом был твёрдым. Да еще и с пятёрками по языкам украинскому и русскому, ну и по литературам соответственно.                И пошло-поехало: в первом классе в октябрята — первым алую звёздочку с Лениным на пиджак прикрутил; в третьем в пионеры — тоже первым красный галстук на шею повязал. В седьмом — уже комсомольский значок как приколол, так до конца школы и не снимал. А поскольку Ваню действительно любили и учителя, и одноклассники, то мало того, что избрали его комсоргом школы, так еще и назначили вожатым в подшефный четвёртый класс, и громкое «Ура!» встречало его каждый раз, когда он распахивал дверь к своим подшефным.                «Ура!» — и потому, что забавлял их рассказами и сказками, которых прочёл немеряно, и потому, что и металлолом, и макулатуру они собирали вместе с песнями и шутками, сыпавшимися из вожатого, как горох из дырявого сита, и потому что в футбол с ними бегал до одури.                А однажды, увидев одного из своих пионеров с нестриженной головой, шутки ради обкорнал его Иван ножницами да так, что аж самому понравилось. И с тех пор к его обязанностям вожатого прибавилась ещё и эта: следить, чтоб у подшефных его мальчишек прически были самыми модными и аккуратными в школе.
Война. Ему пятнадцать. Отец ушёл на фронт. А мать, подальше от беды — Ивану в руки чемоданы, себе тоже и… к брату на Урал.                В быткомбинат, где почти все взрослые парикмахеры уже давно с гранатами на танки бросались, пятнадцатилетнего пацана по просьбе матери, которая туда швеёй устроилась, взяли без вопросов — стричь и брить людей не прекратишь. А поскольку комсомольцами там оставались одни девушки, а тут такой красавчик пожаловал, комсоргом выбрали Ивана единогласно.                А он за креслом свою смену отпашет и бегом в вечернюю школу — спрашивали-то не очень, с понятием к рабочим относились. И аккурат к своим восемнадцати годам, когда позвала Родина на бой, имел Ванюша аттестат, что школу он закончил.                Война. И хоть Ивану грезилось, как он рванёт в атаку: «За Родину!», но пожилой усатый военком быстренько охладил его пыл: «Парикмахер? Парикмахером и пойдёшь. В запасной полк. Нам спецы во как нужны. И без истерик тут! Не в детский садик принимаем!» — сказал, как отрубил.                И тут уже не просто смена, а с утра до вечера, не приседая, в халате мышиного цвета с механической машинкой в руке стриг и брил Иван и солдат, и офицеров в небольшой комнатухе, где и спал на топчане. То в одном городе, то в другом.                А поскольку год-то был уже сорок четвёртый, победоносный год, надолго полк в одном месте не задерживался — на запад, на запад!                Комсомольцев в полку числилось не так много, и, прочитав личное дело Ивана, замполит тут же его комсоргом и назначил.                Однажды, когда ещё и месяца не прослужил Иван, в каптёрку к нему вползла необъятная туша лет сорока пяти в наглаженной гимнастёрке с погонами капитана. Сигналом тревоги вспыхнул красный околыш его фуражки, заставивший сердце биться быстрее — особист.                Тяжело плюхнулся на стул, аж дерево затрещало, фуражку снял:                — Давай под ноль.                — Есть, товарищ капитан! — поборов тревогу, бодро отчеканил Иван и защёлкал ручной машинкой. По правде говоря, и стричь там было всего-ничего — так, по вискам немного седины на блестящей как шар голове. В пять минут управился. Одеколончиком  (для офицеров только, да и то не для всех) сбрызнул из пульверизатора.                Капитан, не вставая, повернулся к нему лицом:                — Ну, что Иван Теплов, как служба? — спросил будто и буднично, но так, как будто жменю льда в желудок сыпанул.                — Да… нормально служба… Я... я вот на передовую прошение писал… не отпускают…                — Начальству виднее, где ты нужен, — тем же ледянящим тоном изрёк особист, — а вот я считаю, что ты мог бы и здесь гораздо больше пользы приносить. Ты ведь комсорг, а значит без пяти минут коммунист. Так?                Иван молча смотрел на толстяка: «И куда это он клонит?»                —  В общем так, Ваня, — неожиданно смягчив голос, начал капитан, — Меня зовут Лев Израилевич Фельдман. И с этого дня тебе даётся ответственное комсомольское поручение — мне помогать будешь.                — Вам?! Как?.. — напрягся Иван.                —  Да ты расслабься, делать то всего ничего, надо только слушать, да мне докладывать.                — Что слушать? О чём докладывать? — ещё более взволнованно спросил Иван.                — А о том, об чём солдатики да офицеры гутарят, пока ты их обрабатываешь. Я ведь знаю, как они с тобой откровенничают…                — Товарищ капитан, — начал Иван, — я…                — Теплов, ты Родину любишь? Государство родное наше? Товарища Сталина?! — голос взлетел до крика.                Иван вдруг ощутил, как дрожь буравит ему канавку по всем позвонкам от шеи и аж до копчика.                — Ллюблю…Но товарищ капитан…                —Отставить разговоры! Безопасность государства — это фундамент нашей победы! Вам ясно, рядовой Теплов?!                — Так точно, товарищ капитан! — вытянулся Иван.                — Ну вот, другое дело. Как комсорг полка ты должен быть самым бдительным и все разговоры, особенно жалобы всякие, недовольства, а в особенности офицеров… — капитан помолчал, — из-за них, Ваня, много зла произойти может. Потому как разлагают они моральный дух нашей армии и бороться с такими — наша первейшая задача. Понял?                — Так точно! — упавшим голосом проговорил Иван.                — Я раз в неделю к тебе заглядывать буду, и ты мне всё, что слышал такого, на бумажечке и напишешь. Договорились? — Иван молча кивнул. — Ну и ладушки. — Капитан грузно поднялся со стула. — А если усердие покажешь, посмотрю… может и в партию тебя порекомендую. Но это, конечно, ещё заслужить надо… в запасном-то полку. — Капитан вывалился на улицу.               
«Фух!» — выдохнул Иван. Как на операционном столе побывал. Только оперировали-то не тело его, а душу. И не хирург в белом халате, а боров- особист в наглаженной зелёной гимнастёрке. Но только пути назад уже не рисовалось.               
А правда в словах капитана всё-таки была: прибывавшие по разным причинам в запасной полк солдатики делились с весёлым парикмахером и тяготами на передовой, и жалобами на командиров.                Да и офицеры не всегда язык за зубами держали, выплёскивая из души негатив то на то, то на другое.                Памятью наш Ваня не страдал, а потому его отчёты особиста радовали.               
Поначалу Иван жалел всех этих солдатиков, на которых приходилось писать доносы. Именно доносы! Он явственно понимал, что его еженедельная бумажка для капитана – это не докладная записка и не рапорт какой-то, а именно донос.                И это противное, втаптывающее в грязь аж на самое дно, занятие унижало, в первую очередь, самого горе-писателя Ивана Теплова. Он страдал и поэтому первое время даже старался не высовывать нос из своей каморки, ну разве что в уборную или подставить котелок под черпак с кашей. Ему, бедному, казалось, что все вокруг знают о его новом ремесле и справедливо презирают за это.                Так постепенно родилась жалость к себе, любимому. Хотелось выть волком или часами лежать на лежанке, уткнувшись лицом в подушку. Он с нетерпением ждал ночи, когда оставался один на один с собой, когда никто не мог потревожить его одиночество. Не снимая сапог и гимнастёрки, Ваня падал на подушку и думал, как всё-таки несправедлива жизнь; он презирал себя, ненавидел капитана и всем сердцем надеялся, что тот или сдохнет или на худой конец переведут его в другую часть. Но никого никуда не переводили, и никто не сдыхал, а сообщения-доносы нужно было сдавать чётко раз в неделю.                Первые его донесения капитану казались несущественными, вялыми и даже хлипкими, в результате чего особист опять повышал голос, угрожал и снова упоминал имя товарища Сталина, что пугало Ваню больше всего на свете. Наконец, он мучительно устал от мыслительных процессов, в которых только страх и безнадёга и постепенно стал успокаиваться. Он обнаружил, что никто не обращает на него внимания и, оказывается, можно выходить из своей берлоги, когда тебе вздумается.                К тому же теперь Иван оправдывал себя, что, мол, не по своей воле и что ведь пытался отказаться, но ведь против танка не попрёшь, а особый отдел это страшнее любого танка будет.                С другой стороны, а что если действительно есть в его доносах смысл? Поди знай, народ здесь разношёрстный, кого только нет; попадётся какой-нибудь отщепенец и давай своими разговорами солдат развращать. И поползёт зараза по траншеям. А тут вам, ребята, не клуб с концертами, здесь – передовая! Здесь любая чужеродная мысль легко влияет на настроения! Постепенно Иван убедил сам себя, что в общем-то ничего гадкого он не совершает, а, значит, и нечего себя поедом есть…                Он втянулся: и если поначалу он просто слушал говорливых клиентов, то теперь старался задавать наводящие вопросы, поддакивал, охал и ахал и тем самым втирался в доверие ничего не подозревающему болтуну. Иногда встречались ничего себе истории.                Один молоденький лейтенант аж желчью изливался на комполка, что тот завёл себе двух ППЖ — походно-полевых жён — из медсестричек, да таких ладных, что просто загляденье. А ротным, представляешь, — ни одной не достаётся, не говоря уже о взводных. Как будто им молодым и здоровым женская ласка без надобности!                Умора да и только! Ваня всю эту историю записал, как полагается и ещё и от себя добавил для смеха и с лёгким сердцем вручил доносик особисту! Капитан один раз прочёл, другой, затем поднял тяжёлый взгляд на Ивана:                —Ты что, мать твою, совсем охренел?!.. — Иван от этого взгляда вжался в стул так, как будто он и есть стул! — Ты что, думаешь мы тут в бирюльки играем? — Капитан с приличного баритона резко перешёл на фальцет. — Родина ему ответственное задание поручила, а он мне тут про баб каких-то анекдоты подсовывает! Встать! — Иван вскочил и вытянулся во фронт, как будто перед ним маршал собственной персоной!                Затем последовала ужасная сцена: капитан разорвал драгоценный лист бумаги с Ваниными каракулями и швырнул в лицо дрожавшему от страха парикмахеру.                «Работай, солдат, как положено, по вопросам серьёзным! А смехуёчки свои — в ж… себе засунь!» — рявкнул прямо в лицо и был таков!                Иван плюхнулся на стул, и его ещё долго трясло и колотило, а бедное сердце так сильно стучало, что хоть руками держи.                Постепенно Теплов научился понимать, что интересует капитана; его сообщения приобрели нужный особисту смысл и, к счастью Ивана, капитан голоса более не повышал.                Совесть парикмахера благополучно закрыла свои бессовестные глаза, и жизнь вроде бы наладилась. Если не считать одного случая!                Ходил к нему батальонный повар, с виду — неплохой мужик, в хорошем возрасте, с интеллигентным лицом и грустным взглядом. Стригся обычно налысо и о себе особенно ничего не рассказывал. Все звали его по отчеству — Андреич!                Ване очень хотелось узнать его поближе, что-то определённо притягивало к нему. Казалось, повар вёл себя не так, как все. И однажды Иван пригласил его в гости:
— Андреич, а приходи ты ко мне сегодня вечером. Посидим, покалякаем.
Повар поднял на него глаза, внимательно посмотрел и что-то буркнул про себя, из чего Ваня сделал вывод, что Андреич не придёт.               
—Так именины у меня, Андреич. А сто грамм и раздавить не с кем, —  соврал парикмахер.
Повар попыхтел, пошевелил губами и выдавил:
— Приду.
И не соврал – явился. В подарок банку тушёнки принёс. Но и Ваня не пальцем деланный: спирт во фляге, хлеб с салом и шоколад фрицевский. Разлили по первой. Повар слово взял:
—Желаю тебе, Иван, дожить до победы!
Выпили, закусили. По второй налили. Теперь уже молча выпили  —  на войне других тостов не бывает, только за победу. Закрутили самокрутки…
—Ты откуда родом, Андреич? Вот я — их Украины, — не торопится Ваня, он теперь дока в таких делах. Дайте время – всё его будет!
Повар глубоко затянулся, выпустил дым в потолок:
— Питерский я.
—Ух ты! Так это ж город царей!, — Иван искренне позавидовал, — Не бывал… Но очень хочется!.. А во дворцах царских хаживал? — ещё разлил по стаканам. Снова выпили.                Андреич, по всему видно, подобрел, расслабился: оно и понятно – спирт по кровушке разлился, добрался до мозга и враз исчезли страхи, границы стёрлись, сделалось легко, как в детстве:
—Эх, Ваня… Питер – это вся жизнь моя, — повар мечтательно улыбался и смотрел куда-то поверх головы Ивана. А Ваня его не торопил, зато ещё подлил – полный стакан любой рот откроет!                Андреич уже не спрашивая, за стакан взялся, да и опрокинул его! Закусывать не стал – цигаркой затянулся.                —Да ты хоть знаешь, кого мне кормить доводилось?                — Кого, Андреич?                Повар вплотную придвинулся к собутыльнику, вот прямо лицом к лицу, зачем-то посмотрел по сторонам, будто тут кто-то ещё имелся, и пьяно прошептал:                —Его высочество! Великого князя!
Чего-чего, а этого Ваня не ожидал! Вот это да! Наш батальонный повар да для самих князей кашеварил! Ну теперь понятно, чего он такой закрытый – есть что скрывать!                — И что, Андреич, ты прямо, вот, общался с ними?                —Спрашиваешь!.. Личная благодарность от Его Высочества имеется! Наливай! — Андреич схватился за стакан.                А Ваня и рад – пей, друг мой ситный, для хорошего человека не жалко! Андреич проглотил спирт, скривился, как будто жабу проглотил и вдруг выдал:                — Да если б не краснопузые, глядишь и я бы по-другому жил! Вот так-то , Ваня!                На следующий день Ванина записка легла на стол особисту, где всё чин по чину расписано! И совесть чиста: пусть приглядят за поваром, чтоб, чего доброго, к немцу не сбежал, если он красных так ненавидит!..
Вечером Иван к кухне отправился, ужин свой забирать. Как всегда, солдатики с котелками в очередь кое-как выстроились и зубоскалят.                Андреич, благодетель, со стрижкой под ноль, знай, черпаком орудует. Ваня тоже пристроился и на спину повара поглядывает, вспоминая, как давеча вдвоём в его берлоге сиживали.                Скоро и его черед пришёл, подошёл, котелок под ковш сует; хотел, было, поздороваться и обомлел:
«Не Андреич это! Другой повар – не знакомый!» — Тот ему каши плюхнул, а Ваня всё стоит и взгляда отвести не может. Солдатики зашипели:                — Эй, брадобрей! Не задерживай, не в ресторане!                Очнулся Ваня, побрёл к себе.                “Это что ж получается – взяли Андреича! И что ему теперь вынести придётся – одному чёрту известно – в особом отделе шутников не водится!”                Иван вдруг остановился: “Его же расстрелять могут!”                Котелок вывалился из руки и потекла серая каша по зелёной траве. Нехорошо вдруг стало, опять сердце заколотилось, как в тот раз, когда капитан Сталиным пугал…                Может сходить к капитану, мол, совсем не то хотел сказать, пьян был и всё такое… Но вспомнил особиста в гневе и…. не пошёл!..                Эх, как же страшно думать, что по твоей вине человека жизни могут лишить! Как же тошно!.. С другой стороны, чего убиваться – за язык никто не тянул, сам же сказал, что власть ему не по нутру…  А мы за что головы кладём? За нашу власть советскую! За родного товарища Сталина!                Кажись немного попустило…                Эх, кашу жаль…
И к началу 45-го года в руках Ивана затеплилась заветная красная книжица — билет члена Всесоюзной коммунистической партии большевиков.                Так и прошёл-проехал Иван Теплов с запасным полком почти всю Европу, аж до Австрии, ни пороху не понюхав, ни ранения не получив.                Особенно запомнилось, с каким радушием встречали их эшелоны чехи — часами ждали с молоком и пирожками на перроне лишь бы увидать солдат  — освободителей от фашистских извергов — обнять, пожать их руки.                А, приехав с войны домой, узнал у матери, которая тоже с Урала в их домик-развалюху вернулась, что отец его погиб. Одна только фотка его и осталась. Весёлый такой Захар Теплов, с автоматом...
Первым делом — в райком партии — на учёт становиться. А там секретарь — Сергей Сергеевич, учитель его школьный по литературе, у которого Ваня всегда в любимчиках ходил. Почти такой же, только с целой планкой орденов и… без ноги. В Польше нога похоронена.                Обнялись, чайку попили. Посмотрел Сергей Сергеевич бумаги Вани, хмыкнул одобрительно:                — Я тут гляжу, Ванюша, ты в комсомоле-то везде руководил. Похвально. Да ещё и коммунист. Дадим тебе путёвку на учебу. Поедешь в Харьков. Юристом станешь. А вернёшься… подберем работу. И по душе, и по заслугам.                Разбомбленный, разбитый немцами Харьков, который лежал в руинах, немцы же пленные и восстанавливали. Нагнали их сотни, и пахали они с утра до заката, не разгибаясь. И вырастали здания-красавцы в центре города, да только почему-то все, как один, из серого камня, будто бы других цветов в природе не существовало.                А Ваня в это время грыз науку, которая не так-то легко ему и давалась. Да ещё и подрабатывал по вечерам на танковом заводе грузчиком. Хоть тяжело, зато платили классно.                А отучившись все пять лет, вернулся он в Кремень. Там его уже ждали — Сергей Сергеевич всё это время с ним связи не терял. И сходу рекомендовал Ивана на должность второго секретаря райкома комсомола. А через год и первым стал Иван.                Женился на спокойной тихой Маше, своей секретарше, но с детьми не спешил. Работа не давала.                Потом партийная карьера… Правда, не так быстро. И только с воцарением Хрущёва вошёл Иван в партийную элиту и дослужился аж до второго секретаря райкома партии. Ну, тут и блага все попёрли: квартира-трёшка со всеми удобствами в первом в городе пятиэтажном и кирпичном доме; авто «Москвич» — белее снега; дача.                А в шестидесятом и сынок родился. Хотел назвать Захаром в честь отца, да Маша заупрямилась: «Твоё и отчество и фамилия. Пусть будет Глеб. Как братик мой любимый. Погибший…»                Ну, Глеб, так Глеб. Есть продолжение рода. А вот времени на сына-то и нет. С шести подъем и на работу допоздна. Так каждый день. Уж очень первым секретарем горкома стать хотелось. Но не вышло.                С приходом Брежнева хрущёвский клан почистили прилично. Убрали многих. А вот Ивану повезло опять — в горисполком перевели. Начальником жилищно-коммунального отдела. Там и застрял надолго, по-прежнему весь погружён в работу. Ни выходных, ни проходных. И даже в отпуск из Кремня не уезжал — держался за своё местечко.                И жизнь его текла неспешно, серо, без эмоций. К жене привык. Сын — на гитаре всё бренчит, да голубей гоняет, но ведь как будто учится неплохо и грамоты за год приносит. Чего ж ещё желать? Всё есть.                Да. Так он думал. Так думал много лет, пока в один прекрасный день…   
   
                Продолжение в Главе 6.                ——————————————————————