Однажды в... СССР. Глава 6

                ГЛАВА 6

    В тот зимний и морозный вечер Ян приползал домой с обидой на весь свет.                Мало того, что схлопотал два трояка по физике и алгебре, мало того, что, резко вскочив из-за парты, перевернул чернильницу, плюхнувшей чернила прямо на светлые брюки и посадившей чёрное пятно величиной с пятак — так ещё и на спарринге с Глебом он пропустил таких два глупых, таких обидных два удара: сначала в злополучный нос, а следом — в ухо.                Да так, что звон от этого удара гудел и ныне в голове. А уж Мишка-то хохотал!..                И даже ответка — удар в прыжке ногой под рёбра, пробивший блок и снесший Глеба с ног — настроения не улучшил.                А тут ещё у самого порога, ступив на лёд, чуть припорошенный снегом, Ян поскользнулся и хрясь на спину. И не ушибся, но адреналинчиком пробило неслабо.                                «Чёрт! Чёрт! Да что ж сегодня за день такой! Как проклял кто!» — лаял непонятно кого Ян. И единственное, о чём мечталось, так это рухнуть на свой диван и, даже не ужиная, завалиться спать.                Не тут-то было.                Взглянув на ещё даже не открытую им дверь, Ян вдруг понял, что у них в доме… чужой человек. «Женщина. Толстая женщина?» —                Он резко распахнул дверь и — точно!                Прямо посредине комнаты в полуметре от стола на кухонной табуретке монументом застыла необъятная квашня — незнакомая клиентка с полным набором металлических трубочек на голове. А рядом гудел примус с баком для химических завивок.                «Халтурка, подработка, пропади она пропадом!» — выругался про себя Ян, —но… как я её увидел? Почувствовал, что ли? Интуиция? Нет. Или мне показалось, что я её увидел? Чудеса…»                Сбросив с себя пальто, он бухнулся на диван прямо в одежде и отвернулся к стене.                — Иди ужинать, — спустя какое-то время позвала тётя Туся.                — Не хочу, — буркнул Ян, представив себя жующим за столом под любопытным взглядом сидящей рядом чужой тётки.                Как только за клиенткой захлопнулась дверь, вся злость от надоевшей донельзя неустроенности, кипевшей в нём уже столько времени, выплеснулась на мать:                — Ма, скажи, ну ты же видишь, что жить так больше невозможно! И мне уже не десять лет. Я — взрослый! И мы, два взрослых человека, ютимся в этой комнатухе. Да и ещё твои клиенты. Ни отдохнуть, ни продохнуть, ни заниматься, ни друзей позвать. Ну, что молчишь?                — А то, что я пашу две смены, чтоб только у тебя всё было, ты не замечаешь? А то, что я за два последних года купила телевизор? Холодильник? Что сколько лет тебя тащу одна?! А деньги с неба-то не сыплются.                — Я понимаю. Но сколько можно ничего не делать? Ведь папа говорил, что мы на очереди на квартиру, и записались еще в тот год, что я родился. Считай, уже шестнадцать лет стоим. Другие и за десять получают… Да и к тому же папа — офицер был.. — уже совсем другим, просящим тоном заметил Ян.                Тётя Туся молчала. «А ведь он-таки прав», — подумала она, — и что с того, что у меня полгорода знакомых. А живём с сыном, как в собачьей будке».                — Ладно, — помедлив, выговорила мать, — в понедельник в горисполкоме приёмный день. Завтра у нас четверг? Завтра и запишусь. Пойду, поговорю, что смогу — сделаю.                Ян просиял:                — Мамуля, я уверен, тебе там не откажут. А хочешь, я Глеба попрошу? У него там батя вроде какая-то шишка. А?                — Нет. Ничего не надо. Я соберу все документы и отца награды. Поговорю. Доволен? — Ян кивнул, — Ну так иди, мой руки, рубай свои любимые котлетки и спать. А то утром тебя не добудишься…                Ян чмокнул её в щёку и загремел рукомойником, подставив руки под прерывающуюся струйку воды. А после котлеток с хрустящей корочкой и чашки компота из сухих груш подобревший и расслабившийся завалился на свой диван.                «Теперь, когда появился Мишка, многое изменилось; спокойная, книжная жизнь закончилась, нужно научиться принимать решения, но как же трудно это делать…  Может это всё и есть – взросление?.. Вот бы сейчас дед был жив!..» — подумал он.       
                —————————————               
Помнил ли Ян дедушку Изю? Помнил, но не всё, а вот как-то выборочно, детально... Ведь он тогда был мальцом. Но, вот, голос его, пока ещё забыл: тёплый и мягкий и говорил он чуть не шепотом.                Дедушка Изя картавил, букву «Р» проговаривал с прононсом – Яну это было потешно, и он не раз смеялся над дедушкой. И дед смеялся вместе с внуком. Дедушка Изя слыл учёным человеком. Он знал божественную книгу — Тору — и объяснял её людям.                Это ведь благодаря дедушке Ян приобщился к Богу и научился читать на иврите, но говорить об этом не дозволялось, и дедушка наставлял внука никому об этом не рассказывать.  Давно это было…                А сегодня… дедушка Изя приходил к Яну. Во сне!. А может и не во сне! Ян не понял. Он просто прилёг с книгой и задремал, а проснулся от чувства, что кто-то на него смотрит. Ян открыл глаза и увидел… дедушку! И тот говорил с Яном на иврите, который тот уже стал забывать. Но тут он осознал, что понимает всё, что говорит его любимый дед:                «Внучек мой! Ты уже взрослый и я буду говорить с тобой, как со взрослым! Ты теперь сам видишь, что нигде нет доли у еврея. Повсюду мы не дома, для всех мы чужие. Любой может обидеть нас словом иль поступком, и вот, что я тебе скажу! Пока мы не вернулись в Иерусалим, нужно научиться давать отпор! Тора говорит: «Глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу!» Стань сильным и безжалостным! Как Давид, который победил Голиафа! Ты это сможешь! И пусть сгинут все наши враги!»                Ян открыл глаза. Он долго лежал, силясь понять, было ли то наяву или приснилось? Но уж очень дедушка бы настоящий… Материальный что ли… Ян встал с постели и, будто отвечая деду, про себя прошептал: «Я буду сильным, дедушка. Я смогу!»
                —————————————————
В понедельник у тёти Туси был единственный выходной в неделю. И, выпроводив Глеба в школу, подкрасив губки и надев лучшее своё приталенное шерстяное платье глубокого синего цвета — подарок покойного мужа — она, собрала документы, солдатские и офицерские награды и потопала по свежему снегу в горисполком «выбивать» квартиру. Себе и Яну.
                ————————————————————-
Больше всего начальник жилищного отдела Иван Захарович Теплов не любил дни приёма граждан. Не то, что не любил — да он их просто ненавидел! Просители, просители… Один скандальней другого. И каждому квартиру подавай, да ещё и со всеми удобствами. И у каждого причины — раз на Кремень.                Тот — инвалид войны, тот — инвалид труда, та — многодетная мать. А где ж их набирать квартир-то столько? Он что их — из пластилина лепит? Очередников — под тысячу уже. А больше двух домов в год и не строят, не столица ведь.                Да ещё и эти… То звонок от Первого секретаря горкома партии: надо хорошего человечка в очереди с сотого на пятое место переставить.                То с самого обкома достают и по тому же поводу — и что, ты им откажешь? Ага, попробуй только. Назавтра ж зашвырнут в какой-нибудь районный ЖЭК — дворниками командовать.                «Так, кто тут у нас по списку первым? Ага. Резник Эсфирь Израилевна. Хорошенькое начало…» — подумал Иван Захарович.                В антисемитах он себя не числил, но особист армейский Фельдман припомнился ему мгновенно, тот тоже «Израилевичем» звался.                И это воспоминание, как щепоть соли в чашке чая, улеглось на палитру его отнюдь не мажорного настроения ещё одним мазком — унылым, серым.                «Резник, Резник… Что-то знакомое.. Это не Глебова ли дружка мамаша? А этой-то что надо?» — подумал Теплов. — Ещё одна проблема…»                — Зови уже… — зло буркнул он вошедшей секретарше.                — Разрешите? — тётя Туся приоткрыла дверь.                — Входите, — не поднимая головы, выдохнул Теплов, — что у вас? — спросил, как будто сразу отказал.                — Да я… насчёт квартиры… — растерялась тётя Туся от такого «тёплого» приёма.                — Тут все насчёт квартиры, — обдав её холодным взглядом, ещё сильнее приложил Теплов, — конкретно, что у вас?! Вот у меня там — полная приёмная народу. Излагайте уже.                Обескураженная таким гостеприимством тётя Туся молчала. А ведь когда прочла табличку на двери «Иван Захарович Теплов», обрадовалась даже. Уж этот-то рассудит. Ан нет. Чинуша — он и есть чинуша.                Молчание затянулось, и Иван Захарович невольно поднял голову.                В метре от него сидела женщина, на гладкой бледно-матовой коже лица которой, как два граната, горели возмущением глаза, обрамлённые пушистыми и длинными ресницами. Точёный, чуть курносый носик придавал лицу задорное выражение, а алая помада подчеркивала благородный овал губ.                И первой мыслью, залетевшей так некстати, было: «Да…  с тобой я станцевал бы польку-бабочку! Пока ещё был не женат. Подъехать, что-ли? Подкатить?»                Но вместо этого тем самым деревянным тоном он проскрипел:                — Так, что у вас?                Тётя Туся инстинктивно уловила эту перемену в его лице, мгновенно сменившегося с живого вновь на мёртвое.                — Я тут… вот документы, я уже шестнадцать лет на очереди, мы, с сыном в крохотной… Мой муж орденоносец, офицер… — залепетала она, сама не понимая, что вдруг произошло, что изменилось. Не только в нём, но в ней самой.                — Да не волнуйтесь вы, — уже чуть мягче заметил Иван, — давайте я погляжу. — Он взял из её рук документы и стал их просматривать. Потом отложил и достал из ящика стола списки очередников.                — Так, Резник… Резник… а вы случайно не мама Яна, с которым мой Глебка неразлей-вода? — спросил Теплов.                — Да, верно, я и есть. — Смущённо ответила тётя Туся.                — И где вы трудитесь?                — В быткомбинате, парикмахером. Парикмахерская у кинотеатра «Чапаева», знаете?                — Ну, честно говоря, сам там я не бываю. Я в центре тут живу, недалеко, и тут же и стригусь обычно. А знаете, мы ведь коллеги с вами. Вернее, был когда-то я ваш коллега. В эвакуации и в армии потом. — Тётя Туся улыбнулась.                И от этой улыбки на душе Ивана стало так тепло и хорошо, что даже сам он удивился. Тем более, что в очереди на жильё Резник Эсфирь Израилевна маячила уже в первой двадцатке, а домик, где ютились три семьи, за ветхостью и так на снос был в плане.                «Да только кто его знает, а вдруг перед самой приёмкой пятиэтажки, до которой всего-ничего времени-то осталось, завалят меня звонками блатные, которым не откажешь? Или к примеру, кто из знакомых близких да с подарочком немалым забежит? Нет, тут спешить не надо. Мало ли с кем Глебка дружбу водит. На всех — квартир не напасешься…»                — В общем так, Эсфирь Израилевна. Заявление мы ваше рассмотрим. Но пока определённого чего-то сказать не могу. У нас о-очень много льготников накопилось. В течение месяца получите письменный ответ. До свидания…               
Тётя Туся встала. Она поняла, что дело не выгорело. Гордо подняв голову и, окинув Ивана взглядом царицы Савской, она повернулась и вышла из кабинета. А когда захлопнула за собой дверь, мгновенно съёжилась внутри: «А ведь не выслушал же гад, бюрократ чёртов! Отбрил казёнными фразами. Да, видно, не видать нам с Яном новой квартиры, как своих ушей…» —выходя из здания, где буква явно была важнее души, подумала она. И горечь ядовитою змеёй вползла в её сердце.
Как всегда, приёмный день Ивана Теплова тёк своим чередом: нервно и изматывающе. Старушки, мечтавшие хоть последние годы жизни прожить с туалетом в квартире, а не в глубине холодного двора; инвалиды, уже не имевшие сил тащить ведра с углём из подвала к печке, ну и другие просители — и всем приходилось отказывать, отказывать и отказывать. Неблагодарная работа. Тяжёлый день.                Но в редкие минуты между хлопками двери входивших и выходивших посетителей перед его глазами вдруг стали вспыхивать два возмущённых граната на молочно-белой коже и взгляд, пробравшийся в самое сердце. Такой гордый и неприступный.                После работы он медленно плёлся домой, не замечая мягких и невесомых снежинок, ложившихся на каракулевый воротник его пальто. И вдруг он понял:                «А ведь домой-то неохота. К жене привык, как к гарнитуру чешскому, что привезли из области по блату. И раньше мало говорили с Машей, ну, а сейчас вообще… да и о чём? Поужинаем, телевизор и в кровать. Где — только спать. Другое уж не мило. Приелось всё. Сын? С сыном не близки. Его гитара, голуби… Не интересны мне. Отличник? Ну и ладно. Я сам учился хорошо. А эта… парикмахерша… Ну надо ж – как она!.. Весь день из головы не идёт. Что ж, нужно к людям быть поближе, а то совсем в чинушу превратился. В обычный винтик властной вертикали. А что? Пойду вот завтра в перерыв и постригусь у этой, у Эсфири. И заодно пойму, заколдовала или нет».                От этой мысли у Ивана впервые за день пробился в душу тонкий лучик света. И, наконец, заметил он снежинки, танцующие в свете фонаря. А глубоко вдохнув сухой морозный воздух, Теплов подумал: «Хорошо-то как! И день прожил я, видно, не напрасно».    
                ______________________________
               

   А в этот же самый день на большой перемене Ян собрал своих друзей:                — Короче, пацаны, настало время. Час Икс.                — Час Икс? — хмыкнул Мишка, — И что ж это такое?                — Уж не Америку ты штурмовать надумал? — подколол более начитанный Глеб.                — Нет. Я хочу рассчитаться с Лелюхом. За всё. И за меня, и за тебя, Глеб.                — Так. Ясно. Ну а мне ты что прикажешь делать? Смотреть, как он тебя метелить будет? Давай вдвоём.                — Нет, один на один. За сломанный мой нос. Что, зря Мишаня на нас время тратил? Ну, и потом… мне знак был, мол, не бойся. — Поняв, что сказал лишнее, Ян прикусил язык.                — Какой знак? — хором выпалили Глеб и Мишка. С каких это пор ты в знаки верить стал?                Ян помолчал, задумавшись, потом закончил:                — Я подожду его в подъезде дома. Там, правда, три квартиры, но днем все на работе. Не помешают.                Они с Глебом посмотрели на Мишку:                — А ты что думаешь? — тот усмехнулся:                — Я думаю, давно пора.                — Но Лелюх здоровее. Вдвоём у нас побольше шансов.                — Ну, тут не мне решать. Дух главное, а не здоровье! Я уже сто раз вам это говорил. — При этом Мишка незаметно подмигнул Глебу: «Успокойся, мол. Проконтролируем. И одного не бросим».                А когда Ян повернулся и пошёл в класс, Мишка шепнул Глебу:                — Сдёрнем с последнего урока и встретимся во дворе у Лелюха. — Глеб кивнул.                Всё остальное время Ян был настолько погружён в себя, что даже не обратил внимания на то, что Глеб, как и он ушёл с последнего урока: «Слинял на голубятню. Наверное, опять что-то новое придумал», — отстранённо подумал Ян, зависнув в проработке плана будущей схватки. Он знал, что у Вовки каждая рука, как молот, и к тому же тот никогда не расстается со свинчаткой. Надеяться оставалось только на внезапность нападения, но вот удастся ли?                Отворив дверь подъезда большого двухэтажного дома с одной квартирой на первом, и двумя поменьше на втором этажах, Ян вошел в полутёмный коридор.                Прямо напротив входной двери у противоположной стены пылился огромный двухстворчатый старый гардероб, очевидно, с барахлом жильцов дома, слева в углу — не менее старый сундук с крышкой, запертой на висячий замок, а направо располагался вход в квартиру Вовки.                Присев на сундук и стараясь глубокими вдохами унять трепещущее от волненья сердце, Ян приготовился ждать. По его прикидке Лелюх должен был появиться минут через сорок. Но он ошибся. Тот, видно, тоже бастовал уроки.                И уже через несколько минут Ян, как и в тот раз, когда он вечером сквозь запертую дверь проинтуичил толстую клиентку, так и сейчас он будто бы увидел Лелюха с той стороны двери, подходящего к дому.                И как только тот взялся за ручку и распахнул дверь, Ян влетел в дверной проём, нанеся сокрушительный удар правой ногой в левое межреберье Лелюха.                Охнув, тот пошатнулся, выронив заплечный ранец, который нёс в руке, но не упал. Ещё один удар ногой и прямо в голову, подсечка и… подъезд перевернулся в Вовкиных глазах.                А Ян, да, подло, сверху вниз — хрясь прямо в нос тому ботинком—  и в пол вдавил. Он даже не услышал Вовкин крик — крик боли, вырвавшийся изо рта поверженного.                Ян сам не понимал, что с ним происходило. Ведь никогда же не был он жестоким! А тут: всё в нём тряслось; из самых из глубин вдруг поднялось неведомое чувство, забилось и заклокотало в нём, мозг заливая чёрной липкой массой. И захотелось бить и бить, в лепёшку растоптать прыщавую ненавистную рожу.                Но не успел. Обе створки гардероба одновременно распахнулись и вылетевшие из него Глеб и Мишка вынесли Яна из подъезда под крики Вовкиной соседки, сбежавшей со второго этажа на шум и вопли снизу.                Друзья же мчались так, будто за ними гналась целая свора кавказских овчарок. Куда? Конечно же на голубятню.                А добежав и чуть переведя дух, как стали ржать… Давно уж так не хохотали!  У всех был стресс — такой была разрядка.                — Ян, Ян, прикинь, ты только что самого Лелюха уделал! Ну аж не верится… —  Глеб захлёбывался словами, перебивая и не слушая друга, в который раз уж имитируя прошедший бой.                А когда успокоились, Глеб неожиданно спросил:                — Ян, а как так получилось, что Вовка не успел и дверь открыть, а ты его — бабах?! Как будто кто тебя предупредил?                Но Ян молчал, вдруг резко став серьёзным. Когда же Миша повторил вопрос, то он ответил:                — Не знаю, пацаны. Боюсь, что засмеёте…                —Да ладно. Мы же все друзья! Вон пыли в гардеробе надышались сколько, чтобы тебя подстраховать. Колись!                — Мне кажется… что после того, ну, после сотрясения и сломанного носа, я стал… как будто видеть… сквозь , ну, дверь там или стену…  — Он ещё не успел закончить, ка Мишка с Глебом вновь захохотали.                — Смотри, Мишань, факир у нас индийский! Гарри Гудини новый! Ха-ха-ха! Ну, ты даёшь!                — Нет, честно, пацаны. Я не брешу. Недавно после тренировки, когда ты, Глеб, меня и в нос, и в ухо, а я тебя потом в бочину…  помнишь?                — Помню.                — Так вот иду домой, подхожу к двери и кажется мне, что в хате тётка толстая чужая. Я захожу… и точно. Сидит, пол-хаты заняла собой. Клиентка мамина… пришла завивку делать.                — Ну ты даешь!.. — недоверчиво выдохнул Глеб., хотя смеяться перестал. — Что, правда?                — Да вроде, правда, — Ян кивнул.                — Ну, ничего. — Успокоительно произнёс Мишка. — Главное, что кумпол твой варить не перестал. А бой твой завтра разберём. Ошибки будем исправлять. Ты — молодец, конечно. Не струсил, сам пошёл. Но техника… ты у меня с такими замахами уже лежал бы с перебитыми ногами. Скажи спасибо, что не дал ему опомниться, налетел, как буря. Ладно. Это я так. Вообще-то победителей не судят. Так, Глеб?                — Не, Ян сегодня молоток! Не знаю, смог бы я так?  Короче, вы там побренчите на гитарке, пока я сбегаю и принесу поесть. Отметить надо Янову победу.                Наотмечались так, что домой Ян и Мишка вернулись только в одиннадцатом часу к большому неудовольствию своих мам. Ну не рассказывать же им, почему задержались. Хотя, если честно, Ян чуть не проговорился — ему до чёртиков хотелось это сделать.

                _______________________________   

 На следующий день Иван Захарович то и дело ёрзал на своём стуле за рабочим столом, проглядывая и подписывая принесенные ему бумаги.                А ёрзал потому, что сегодня слишком медленно, тугой резиной, как назло, тянулось время:                «Скореее бы, скорей кончался б этот чёртов рабочий день! Но до шести же не уйдёшь — вдруг председатель позвонит. Но ничего. В шесть я сбегу. А парикмахерские до семи…» — успокаивал он себя.                «Вот интересно, как она воспримет мой приход? И что я ей скажу? Тьфу! Как пацан волнуюсь. Как школьник в первый раз влюбившийся в девчонку. Да ну, наверное, надумал сам себе. Придумал сказку! А вот сейчас увижу и пойму… что и не запал я на неё вовсе. Что просто создал в воображении своём графиню Монсоро… А если нет? Чего ж всю ночь заснуть не мог и вспоминал её глаза, лицо, движенья головы. И взгляд такой необычайно властный и в то же время — гордый. Взглянула на прощанье так, что я почувствовал себя пигмеем прямо. Так, ну и правда, что я ей скажу? «Я потерял покой и сон? Я думаю о вас всё это время? Вы мне понравились? Я уж давно таких не видел женщин?» — нет, всё не то. Банально. А если… если я её не понравился? Когда-то был красавчик, лет двадцать тому назад. Сейчас обрюзг, живот, как мяч футбольный. Да и семья… Нет, к чёрту это всё. Пойду домой…»                Но как только за спиной кукушка прокуковала шесть часов, Иван вздрогнул, резво вскочил из-за стола, оделся и, махнув рукой удивлённой секретарше («Куда это он так рано намылился? Обычно ни сам не уйдёт, ни меня раньше семи не отпустит…), поспешил к своему любимому «Москвичу».                Одним движение руки смахнул снег с лобового стекла, нырнул внутрь, завёл и, не прогревая двигателя, помчался в сторону парикмахерской у кинотеатра «Чапаева».      
 Парикмахерская №7 располагалась на первом этаже кирпичной пятиэтажки за застеклённой витриной, через которую можно было видеть ряд кресел, за которыми трудились брадобреи в белых халатах.                «Как врачи прямо…» — подумал Иван, ещё через стекло узрев высокую фигуру с волнами чёрных волос обрамляющих миловидное личико тёти Туси, резко контрастирующих с накрахмаленной белизной её рабочего халата.                Войдя внутрь и потопав на резиновом коврике, чтобы сбить с ботинок налипший снег, Иван Захарович степенно прошёл к стульям ожидания и уселся на свободный, успев подумать: «Смотри-ка ты, последний час работы, а людей хватает».                Он сидел, не замечая, как течёт время, и не отрывал взгляд от женщины, так неожиданно ворвавшейся в его сухие будни. В его ум и сердце. Он наблюдал, как ловко и быстро снуют её оголённые до локтей приятной полноты руки. Как поворачивается то в профиль, то в анфас теперь уже знакомое лицо.                А когда в анфас — он видел её глаза, что не позволили ему уснуть всю эту ночь.                И чем больше Теплов на неё смотрел, тем больше понимал, что пропадает он, похоже, безвозвратно. И тем больше какая-то давно не испытываемая юношеская робость вливалась ему в душу, заставляя сердце биться быстрее.                А откуда-то прилетело народное: «Зимняя вишня… зимняя вишня…»                «И ведь и точно: зимняя вишня. Не моя, но разобьюсь, а будет моей! Или всё же не будет?» — подумал Иван. — А вот так: если я попаду к ней по очереди, значит будет, а не попаду — не судьба…» — совсем по-детски рассудил он, и сердце чуть-чуть успокоилось.                «Попал!» — ликующе подумал кавалер.                Проходя к креслу, хотел поздороваться, но она в это время нагнулась, доставая из шкафчика очередную бутылочку одеколона «Шипр». Так что глазами они встретились лишь через зеркало, в которое посмотрели оба, поскольку Иван уже замер в кресле, а она стояла за его спиной.                И в тот же миг, как по команде, на их лица накатило зарево уходящего солнца.                — Вы… вам?..                — Постричься я хотел..  — прокашлявшись (засохло горло), вымолвил Иван Захарович, — постричься и побриться.                «Вот ведь узнала-то как сразу. А ведь всего раз виделись, и то накоротке». — промелькнуло у него в голове.                И всё то время, что она, как будто не касаясь даже расческой и ножницами, колдовала над его непокорными жёсткими волосами, а затем, слегка придерживая мягкими пальцами голову («Ох, как же это приятно!»)  брила его опасной бритвой — он мучительно думал, ну что же ей сказать. Сказать так, чтоб и она взглянула на него не как на простого клиента или, что ещё хуже, как на чиновника горисполкома, а как на… ну… на… мужчину. Вот.                И при этих мыслях Иван невольно втянул живот, который итак был скрыт белой простыней, наброшенной от шеи до колен. И распрямил спину, заставив тётю Тусю охнуть — чуть не порезала ему щеку от резкого движения.                Но, поднявшись с кресла, постриженный, побритый и надушенный «Шипром», Иван вдруг неожиданно для себя произнёс совсем не то, о чём он думал раньше:                — Эсфирь Израилевна, я тут зашёл еще и по делу. По вчерашней вашей просьбе, так сказать. Мне это… обследовать ваши жилищные условия на месте нужно. Ну, посмотреть, в каком там состоянии квартира. И вот тогда уж решение по вашему заявлению принимать. Чтоб, так сказать, всё по закону было. Вам как сейчас, удобно?                Глаза тёти Туси вспыхнули знакомым огнём, только теперь в нём колер был другой. Совсем другой — счастливый колер. И в нём светилась радость, смешанная с недоверием:                «Неужто не ослышалась?! Неужто шанс блеснул?!»                — Удобно, Иван Захарович («Хорошо, что запомнила!»), конечно удобно. Я ведь работу закончила, так можем прямо и пойти…                — Зачем пойти, мы можем и поехать. Я тут с машиной… — застрочил Теплов, обрадованный круче, чем она. Остаться с ней, побыть еще немного — вот всё, чего желал сейчас.                Они оделись, и он, галантно («Сто лет так никому не делал!») распахнул перед нею входную дверь, пропуская перед собой. А потом и дверцу «Москвича» ей приоткрыл, чем ещё больше вогнал тётю Тусю в краску.                Уже через десять минут они входили в её тесную каморку:                — Простите, я убраться не успела, — смущённо проронила тётя Туся.                —Да нет, у вас всё чисто, аккуратно, — успокоил её Теплов, разуваясь в коридоре и входя внутрь комнаты. Он деловито оглядел её: рукомойник с ведром под ним, примус на столе, покрытом затёртой клеёнкой, продавленный диван — Яново лежбище, широкую панцирную кровать, аккуратно застеленную розовым покрывалом, и плюшевый коврик на стене с белоснежными лебедями на голубом пруду.                Потом прошёл вперёд, услышав скрип под ним дрожавших досок на полу. Взглянул на старую потрескавшуюся печку. Помолчал. Прошёл к окну и протянул руку, которую тут же обдало холодом, несмотря на заклеенную обрезками газеты раму.                — М…да… и в правду тут у вас не развернёшься… — задумчиво произнёс он, мысленно сравнивая эту дряхлую и тесную берлогу со своими трёхкомнатными хоромами.                «А дальше что? Что ж мне ещё такое сочинить, чтоб только не уйти…» — мучительно подумал он, и тут услышал:                — Иван Захарович, вы ведь с работы только. А у меня есть борщ. Вчера варила, правда, но он на второй день ещё вкуснее. Присядете? — в глазах надежда.                «Во мысли как читает! Точно ведьма!» — подумал с облегчением Иван.                — Ну раз хозяйка приглашает… грех отказаться. — Он присел за стол.                А у хозяйки не только борщ, а даже штоф с наливочкой вишнёвой отыскался. И так они душевно повечеряли, так разговорились, что не заметили, как время пролетело, и в девять вечера домой вернулся Ян.                Увидев пацана, Иван чуть не вскочил со стула. Но тётя Туся сразу взяла дело в свои руки:                — Сынок, ты что так поздно?                — Да, как всегда… От Глеба только. Занимались.                — Чем занимались? Снова мордобоем? А ну, покажи руки!                — Ну, мам! Не начинай…                — Ладно уж. Ты с папой Глебки своего знаком? Нет? Ну так познакомься. Вчера была у него на приёме, а сегодня он у нас … это…                — Обследовал жилищные условия, — подсказал Иван Захарович, поднявшись и протягивая Яну руку, которую тот удивлённо пожал.                — Обследовал и вижу, что вы и впрямь нуждаетесь в их улучшении, — почти торжественно провозглашал Теплов, — и, думаю, жилищная комиссия пойдёт навстречу и в скором времени выделит вам… двушку — двухкомнатную, значит. Со всеми удобствами!                — Урра! — воскликнул Ян, глаза которого сияли так же, как и у его матери. — Спасибо, дядя Ваня! Вы извините, я, кажется прервал ваш ужин?                — Нет, всё в порядке, Ян. Мне уже пора. Глеб дома? Что-то он с утра такой счастливый был?                — Ян вспомнил свою вчерашнюю победу над Лелюхом и тоже широко улыбнулся:                — Наверно, песню новую придумал. Он же у вас и поэт, и музыкант, и композитор. Талант!                — Ну, это от него не отнять! — внушительно сказал Иван Захарович, не сводя глаз с раскрасневшейся не то от наливки, не то от счастья тёти Туси. — Так я поеду? Свидимся ещё…                И когда дверь за ним захлопнулась, Ян кинулся обнимать свою маму, потом присел к столу и набросился на почти остывшую еду: «Боже, какое счастье! И всё так сразу навалилось: и Лелюха оттырил так, как надо, и хату новую получим скоро. Во жизнь начнётся! Надо пацанам сказать…» — рубал Ян борщ с густо намазанным чесноком ломтем чёрного хлеба, не замечая, что ложка свистит уже по совсем пустой тарелке.
На следующий вечер за десять минут до семи часов белый «Москвич», почти сливавшийся с сугробами вокруг него, занял сторожевой пост в ста метрах от парикмахерской №7.                На заднем сидении лежал бумажный пакет с бутылкой армянского коньяка, плиткой швейцарского шоколада и двумя увесистыми бутербродами с дефицитной ветчиной и голландским сыром.                «Голодная, небось, после работы-то…» — участливо думал Иван Теплов, вглядываясь в темноту и грея под собой озябшие пальцы — грех распылять бензин впустую.                Он видел, как парикмахеры один за одним покидали место работы, переговариваясь и прощаясь. «А вон и моя!» — воспрянул Иван Захарович, включил зажигание и медленно тронулся с места.                Он дождался пока тётя Туся отойдёт от работы метров на двести («Не дай бог увидит кто, как она в мою машину садится. Завтра же весь Кремень знать будет!»), быстро поравнялся с ней и опустил стекло справа от пассажирского сиденья.                — Сударыня, такси «Эх прокачу» подано! Куда помчим?» — с интонацией заправского таксёра пригласил Иван, наклонившись к проёму окошка.                Тётя Туся вздрогнула:                — Ой, это вы?!                — Да я тут случайно мимо ехал. Смотрю, такая дама и… одна и… без охраны.  Выдал заранее заготовленную фразу кавалер.                — Да ладно вам, скажете тоже, — засмущалась тётя Туся.                «Хорошо, что хоть темно», — подумала она, почувствовав, как вспыхнуло лицо.                — Так что, садиться будем? — «Давно уже не слышал я такого задора в своём в голосе», — мелькнула мысль.                — Да неудобно как-то… — тётя Туся оглянулась вокруг, но улица была пустынной.                — Неудобно, моя милая, спать на потолке, а в тёплом «Москвиче» домой катить совсем удобно даже, залезайте.                Она забралась в машину, отметив про себя вскользь, что Теплов как-тот уж слишком быстро сблизил расстояние меж ними, и они не спеша покатили по вечернему городку.                — Сынок обычно, когда домой приходит? — с налёта задал ключевой вопрос Иван.                — Да как с Мишкой Сайтоевым он с Глебом вашим задружились, так раньше девяти и не является. А то и в десять может. Ваш тоже так?                — Ну да, они там с голубятни не вылазят. А что сказать, их дело молодое, а мы ведь так… О нас они вспоминают, когда им что-то надо: в кино там или мороженное. А так родители у них на третьем месте.                — Про Яна так бы не сказала. Он ко мне и с любовью, и с уважением… особенно после того, как и отца, и деда у него не стало.                — Счастливая… — протянул Иван. — А знаешь что, давай на «ты»?.. — взглянул он на неё.                — Нет, извините, я так не могу. Вы можете мне говорить, но я… так не привыкла. Мы видимся всего-то в третий раз.                — Ну «вы», так «вы», — Иван свернул в переулок частных домов, доехал до тупика и остановил машину, не обращая внимания на удивлённый взгляд и немой вопрос, застывший в глазах жещины. Он потянулся к заднему сидению и зашуршал  бумажным пакетом.                — Сегодня я вас угощаю. Ответка, так сказать, — доставая содержимое пакета, он краем глаза наблюдал изумление тёти Туси при виде таких заоблачных и уж никоим образом не доступных простолюдинам деликатесов. Потянулся к бардачку и выудил два рюмки. Одну с нажимом всунул ей в руку, вложив в другую бутерброд. Быстро открыл коньяк, разлил и предложил:                — Давайте за нас! — одним глотком забросив ароматный напиток себе в горло.                Тётя Туся чуть пригубила:                — Ой, какой крепкий!                — Так это первый глоток. Второй пойдёт намного мягче, — посоветовал Иван, вновь наполняя свою рюмку. — Ну, за приятный вечер, Фира! Не знаю, как у вас, у меня таких давно уж не было. Смелее!                Тётя Туся закрыла глаза: «Что я делаю?» — и залпом осушила рюмку. Она давно уж поняла, что интерес Теплова к ней не только деловой. Его глаза вчера за ужином ей многое сказали.                Что чувствовала она? Какой-то жуткий микс.                Страх («Никоим образом не разорвать ту призрачную нить, которая вчера дала надежду на квартиру»); и в первый раз за пролетевшие шесть лет реальный интерес к мужчине; и осознание того, что он — женат и папа друга её сына.                Удивительно приятное тепло разлилось по всему телу, и тётя Туся невольно расслабилась. Сомнения и мысли о таких непростых реалиях куда-то улетучились, и ей до коликов в желудке захотелось есть.                — Да вы закусывайте, Фира… — будто поймав её желание, предложил Теплов, с аппетитом уминая свой бутерброд. Когда же она последовала её совету, он вновь наполнил рюмки.                — А что, на брудершафт слабо? — сверкнул улыбкою Иван.                — А не слабо… (О Боже, что я делаю?..) — и когда через несколько секунд вновь опустошённая рюмка ещё даже не успела оторваться от её дрожащих от волнения губ, как ими властно завладели влажные и сочные мужские губы. Его язык проникший в рот, пронзил её тело с головы до ног, а сильные руки обняли и притянули к себе так крепко, что груди их слились в одну.             В мозгу кружилась карусель и неприступная Эсфирь… улетела в усеянное звёздами ночное небо вместе с догонявшей её отчаянной мыслью:                «Ах, пусть же будет то, что будет…»
                Продолжение в Главе 7.              ———————————————-