Однажды в... СССР. Глава 10

                ГЛАВА 10

Эта зима провьюжила-пролетела для наших героев необычайно быстро.                Для тёти Туси она была окрашена в ярчайшие цвета запретного романа, и чтобы скрыть его, надо было иметь способности разведчика.                Иван такими точно обладал. Он парковал «Москвич» за две улицы от дома тёти Туси, являясь только вечером, после её работы и до прихода Яна.                Часок запрятанного счастья — и сутками воспоминания о нём. Что для Ивана, что для неё — зима была весною.               
А Ян с друзьями эту зиму упорно занимались всем, кроме учёбы: искусством боя, стрельбой из самострелов и игрой на гитаре.                Причём теперь их было уже трио гитаристов — Ян тоже загорелся этой страстью. Их репертуар постепенно расширялся, так как Глеба накрыло сочинительством настолько, что он умудрялся сочинять тексты прямо на уроках. А после них он подбирал мелодию и одевал её в гитарные аккорды.                На празднике 8-го Марта в школе они произвели фурор, спев пару песен Глеба в три голоса так бархатно и с таким чувством, что заполнившие зал старшеклассники наградили их громом аплодисментов и дважды вызвали на «бис».                И в первый же после праздников день учёбы Глеб получил записку от восьмиклассницы Наташки Семененко — отличницы и дочери командира гарнизона — пойти после уроков в рощу погулять.                Такое же предложение пришло и Яну от Наташкиной подруги Светки, весёлой разбитной девчонки, сменившей уже пару кавалеров. Но оба друга мягко отказались. Не до того им было.                Всё это время они втроём упорно работали над усовершенствованием самострелов. Стреляли все трое одинаково метко, сбивая пустые консервные банки с двадцати шагов: из десяти —  сначала пять, потом семь, а к весне и все десять раз.                В апреле неожиданно солнышко пригрело так, что пальто и шубки слетели с плеч школьников и повисли на вешалках в уютных деревянных гардеробах, а их место заняли пиджаки, курточки и болоньевые плащи.                Глеб расстарался и через отца достал на базе райпотребсоюза три одинаковых плаща. Ему и Мишке подошли, а Яну плащ был чуть коротковат. Зато, когда три друга в плащах, как в униформе, появились в школе, их популярность возросла в разы.
                ——————————————————
«Музыкальный мир» сегодня открывался в одиннадцать, воскресенье всё-таки… Можно не торопиться, поваляться в кровати; потом в пол десятого по телеку «Будильник», понятно, что передача детская, но всё равно интересно, а после неё, в десять – «Служу Советскому Союзу».                И всё это под бутеры с любительской колбасой и сладким чаем! Мама, конечно, бубнит, мол, бутерброды никакая не еда, завтрак должен быть полноценным и к тому же, не пялясь в экран, и всё такое.                Папа при этом строго выглядывает из-за газеты, вроде он на маминой стороне, но Глеб знает, что это не так, он тоже любит бутерброды с чаем и тоже при этом глазеет в экран или в газету…                Ровно к одиннадцати Глеб подошёл к магазину. Он давно хотел попробовать поменять на гитаре акустические струны на нейлоновые. Не то, что бы ему не нравился металлический оттенок выдаваемых им аккордов; просто интересно, какой звук дают нейлоновые струны. Ну а если не понравится - всегда можно поменять обратно…                Вытащил из кармана мятые рубли. Хватает, еще и останется! Глеб купил струны и айда на голубятню: сперва птиц покормить, затем уже и струны поменять. Погода сегодня хорошая, можно голубей выпустить, пускай себе полетают!.. Когда по лестнице на голубятню поднимался, обратил внимание вдруг – что-то непривычно тихо; обычно воркуют — как чувствуют, что Глеб идёт, а тут тишина такая, как будто все спят мёртвым сном. Поднялся, подошел к  двери и похолодел… дверь в голубятню не заперта! Первая мысль – украли! Толкнул дверь ногой и остолбенел! Лучше бы украли!                Весь пол был покрыт… тушками голубей!                Как молнией пробило: «Они что, мёртвые?! Как это?!.. Нельзя вот так всем взять и умереть!.. Нельзя!..» — И вдруг осознание: «Потравили?!» И заорал что есть силы: «А-а-а!.. Твари! Убью!»                И видно так мощно, от всей души заорал, что все силы на это потратил, совсем не осталось сил. Опустился на стул, привалился к дверному стояку и заплакал… Таким его и увидели Мишка с Яном…                Долго сидели молча, каждый думал о своём и все об одном и том же. Вдруг Мишка подскочил и бегом с голубятни: куда – ни слова, ни намёка. Вернулся минут через десять с мешком и лопатой:
— Нужно собрать и похоронить.
Тут же засуетились, сосредоточенно принялись за работу. Мишка поднял корм с пола и понюхал:
—Ребята, это крысиный яд. Мы таким в деревне крыс травили.
Ян с Глебом подняли головы, посмотрели на Мишку, но ничего не сказали. Какая разница – чем! Голубей-то не вернёшь!.. Закопали их прямо в мешке в перелеске – можно сказать – окраина города, лучше места не найдешь. Постояли, помолчали… А что говорить-то? Это же птицы, а не люди, вроде как нет надобности в последнем слове… А вот найти и отомстить - есть потребность!.. И ещё какая!.. Только вот где искать… Не будешь же каждого встречного-поперечного расспрашивать: кто что видел. Да и в милицию не пойдёшь – не тот случай…                Поплелись на голубятню — нужно нервы успокоить и военный совет держать. Правда, никто не знал, с чего начинать, но злость не уходила, а потому все были настроены решительно… Поднялись на голубятню, расселись. Ян взял первое слово:
— Кому они могли мешать?
Мишка вопросительно поднял на Яна глаза:
— Кому?! Голубятня хоть и недалеко от жилых домов, а тут, возле сараев и нет никого!.. Глеб, а кто у тебя враги? — спросил и тут же понял, что сморозил глупость. Глеб, как самый пострадавший молчал, уткнувшись глазами в пол.                Он искал себе объяснение, как такое может быть, что люди страшнее зверей! Что должно быть в башке человека, который осознанно убивает! К тому же убивает того, кто и защититься-то толком не может! Он вообще, этот изверг, имеет право жить среди нормальных людей?!                От этих мыслей его отвлёк свист. Ребята прислушались. И снова кто-то свистнул. Мишка встал и направился к выходу; вышел наружу и посмотрел вниз – господи, боже мой — Галка-давалка собственной персоной!                Деваха лет двадцати пяти, симпатичная и с приличной фигурой. Только вот всегда «под градусом» и всегда не против — за деньги. Не за большие деньги!
— Глеба позови, китаец!, — Галка и в этот раз была не самой трезвой.
— Я не китаец, я – японец!, - серьёзно ответил Мишка.
— Хорошо, японец, Глеба позови!, — видно было, что Галка не отступит.
—  А зачем он тебе?                —  Не твоего ума дело, китаец!, — она смачно сплюнула                Тут из голубятни показались Ян с Глебом, видно, любопытство верх взяло — с кем там Мишка переговоры ведёт.
Увидев друзей, Галка запела:
—-Гле-ебка, на портвешок подкинешь?
—-С каких дел? Иди, куда шла, — Глебу было уж совсем не до неё, и он повернулся, что зайти внутрь, но Галка его опередила:
-— А не хочешь узнать, кто к тебе ночью на голубятню заглянул? – губы молодой женщины растянулась в широкой улыбке.
Все трое моментально сбежали вниз.
—Кто? Говори! — одновременно в три голоса вскричали пацаны.
Галка молча протянула руку с открытой ладонью.
-—Вот чёрт!, — Глеб полез в карман брюк, достал деньги — два рубля с мелочью.                Галка сунула рублики в карман ветровки и стала пересчитывать мелочь. Это давалось ей с невероятным трудом! Глеб готов был взорваться, но терпел. Наконец, она закончила пересчёт:
—-Хватает!
—-Ну не тяни!, — Глеб прямо разрывал её глазами.
—Вчера, ночью, я тут неподалёку с одним… кавалером командировочным была — Галке как будто доставляло удовольствие держать парней в томительном ожидании. — Мы на скамейке приладились. Только я к нему на колени примостилась и…
— Слышь, ты давай без этих подробностей! — заорал Глеб.                Галка вздрогнула:                — Лелюх со своими… — проговорила она, повернулась и исчезла, будто её и не было..
На следующий день Глеб появился в школе — чернее тучи. Губы стиснуты, в глазах — огонь.                На большой перемене они собрались втроём.                — Кто сможет подтвердить, сбрехала Галка или нет?                — Давай я с Генкой Загорулько переговорю? — предложил Ян, — они с Лелюхом как будто в корешах.                — Так он тебе и скажет?                — Не скажет, так не скажет… А я попробую, тем более что слышал: между ним и Вовкой чёрная кошка пробежала. Не поделили что-то.                — Ну, давай! — заключил Мишка.                На следующей перемене Ян поймал Загорулько, курившего за стеной дощатого туалета.                — Что, рыщешь? Покурить? Не дам… — недружелюбно встретил его Генка.                — Да нет, Ген, ты бы мог узнать, кто потравил у Глеба голубей? Не Вовки Лелюха работа?                При упоминании Лелюха глаза Загорулько зло блеснули:                — Узнать-то не проблема. А что я за это получу?                — А что ты хочешь?                — Пятёрку.                — Не… трояк.                — Трояк… ну ладно. Завтра доложу.                На следующий день друзья пришли пораньше, чтоб подкараулить Генку до уроков. Они ещё издали заметили его в помятом синем пиджаке с расхристанной грудью, и Ян пошёл ему навстречу.                — Ну что? Узнал? — Загорулько кивнул:                — Вчера перебазарил с Тосиком, ну, тот что под Лелюхом, шестёрка. Лыбится… Точняк его работа.                — Уверен?                — Зуб даю! А, где трояк?                При этих словах Генки лицо Глеба побледнело, как у мертвеца:                — Трояк получишь. Лелюху скажи, мы послезавтра будем ждать его в парке у тира. Там народу не бывает, да и до лета тир закрыт. В четыре. Передашь — получишь трояк, — с этими словами он кивнул Мишке и Яну, и они пошли, но не в школу, а к Мише во двор.                И там до ночи били макевару, отрабатывали удары и стреляли по консервным банкам. На следующий день — то же самое.                А потом разработали план, душой которого, конечно же, был Мишка, не вылезавший раньше из тира и знавший все входы и выходы.               
Перед тем, как расходится, Глеб неожиданно выдал:                — Слышь, пацаны, тут вот какое дело… Что ждёт нас завтра, я не знаю. Их семеро, и у всех свинчатки. Дерутся — ещё с горшка в детском садике, и навыки имеют. А может и с финками придут. Я тут недавно прочитал. Короче, а что если мы… прямо сейчас… побратаемся!                — Как это — побратаемся? — искренне удивился Мишка. Про самураев он такого не слыхал. Ян тоже смотрел на Глеба с открытым ртом.                — Кровью побратаемся. По обычаю древних скифов, которые может и есть наши предки. Вы знаете, что скифские курганы разбежались от нас по всей Украине и аж до самого Крыма? Значит, скифы тут и жили. Храбрее их народа не было. Им древние греки дань платили, и даже сам Александр Македонский не смог их победить. — Глеб помолчал. — Короче, надрезаем руку, кровь собираем в чашку с водой и выпиваем каждый по очереди. До дна. Так что, братаемся? Возражения есть? Или боится кто?                Его друзья молчали. Над ночным двором повисла тишина. Её нарушил Глеб:                — Молчание — знак согласия? Ну и ладно. Давай, Мишаня, неси нож, да поострее, и воды.                Мишка метнулся в дом. Сердце у него стучало:                «Вот это да! Побрататься кровью — это, конечно не харакири, но всё равно классно! И это в моём дворе. Братство по крови. Навеки. У меня было двое друзей, а теперь будет два брата! И каких брата! Да я за них…» — и через пару минут он вышел с чашкой и ножом.                Эти минуты показались Яну часами. Его сердце колотилось так же быстро и неровно, как и у Мишки, а мысли прошивали голову широкими стежками;                «Да… Глеб, конечно, для меня... нет слов. И друг, и брат, и даже больше. Когда отца не стало, он, как скала, всегда могу опереться. Мишаня тоже. Хоть и недавно дружим, но будто сто лет его знаю. И понимает с полуслова, и за какие-то полгода переиначил нас. Совсем на другую изнанку вывернул. Бойцами сделал. И правильно он говорил: «Не мастерство, но дух решает всё». И это он — никто другой — вогнал в нас этот дух. Но… а что бы мне сказал дедушка Изя, если б узнал, что я братаюсь кровью с гоями: один — русак, другой — японец? Что б он сказал? Нет, не кричал бы, он всегда тихо говорил. Но никогда бы это не одобрил. Ни в Торе, ни в Талмуде ведь такого нет, чтобы брататься кровью. А дедушка учил, что Тора — есть закон. Закон, благодаря которому и удалось народу нашему пройти сквозь смерть и муки в чужих враждебных землях и выжить. И вновь соединиться. Построить государство на земле обетованной. Да ещё и какое! Чёрт, что же делать? Сказать им «нет»? Но Мишка с Глебом «за». А если откажусь и потеряю их?..»               
Глеб первый закатал рукав, занёс левую руку над чашкой, приставил к кисти нож и… несколько алых капель крови упало в воду из небольшого надреза. Затем он протянул чашку и нож Яну.                Тот глубоко вздохнул, посмотрел на Мишку, одобряюще кивнувшего ему, зажмурил глаза и… полоснул себя по руке. Скривился от боли. Не рассчитал, кровь побежала струйкой, и он зажал рану губами.                Последним то же сделал Мишка. С невозмутимым видом самурая, уверенного в том, что так и надо, он надрезал кисть у основания ладони, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Вода в чашке окрасилась в темно-алый цвет.                — Теперь мы должны поклясться своей и нашей общей кровью, что мы — навеки братья. Что никогда не предадим, а если надо, то и умрём за брата своего! И биться будем до победы! — торжественно провозгласил Глеб.                Перед глазами Яна невольно возник актёр Черкасов из фильма «Александр Невский», таким же тоном заявлявший: «А кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет!»                Глаза Глеба при этом расширились и пылали, а голос звучал так взволнованно и жарко под низким весенним небом, затянутым чёрным бархатом ночи, что вместе с ним и Ян, и Мишка до глубины души прониклись остротой минуты, и, осушив по очереди ритуальную чашу, вдруг в едином порыве обнялись втроём, соприкоснулись головами и так стояли долго.                И каждому казалось, что с этого момента они стали другими. Повзрослевшими.                Осознавшими, что отвечать теперь придётся каждому не только за себя, но и за братьев. Беречь и защищать их. И не только их. Их близких и родных тоже.                И это было новое чувство — быть братьями. Ведь ни у кого из них раньше не было брата. А теперь есть.                Пора по домам. Завтра бой.
               
                ———————————————

А в стане их врагов «совет в Филях» происходил не менее серьёзно.                — Пацаны, — начал свою тронную речь Вовка Лелюх, возвышаясь над сидевшими на лавочке и стоявшими рядом с ней шестью своими бойцами, — на лёгкую победу не надейтесь. Япошка — чёрт. Сами знаете. Наблотыкался махать руками и ногами, как заводной. И гадёнышей этих, маланца с кацапом, надрессирорвал, наверное. — Вовка невольно потрогал не так давно заживший нос. Ведь пацанам своим после поражения от Яна он правду так и не сказал. Сообщил, что на него напали трое: Ян, Мишка и Глеб.                — Короче, какие будут предложения?                —Вован, так у нас же теперь у всех свинчатки. И их только трое. По двое наших на одного. Забьём их, как мамонтов! — оптимистично выкрикнул рыжий Толька, ближайший кореш Вовки.                — Кто что ещё скажет?                — Я предлагаю спрятаться за тир, и как только они сюда подвалят, выскакивать, орать и глушить! — предложил похожий на кавказца Колька Глушко, отнюдь не забывший свой сломанный Мишкой палец.                — А вот это в десятку! — Одобрил Лелюх. — Главное, не дать им опомниться. Нападение — лучшая защита. Но это ещё не всё.                Он развязал принесенный им брезентовый мешок.                — Держите, — и Вовка раздал каждому по увесистой короткой дубине с грубо обструганной ручкой, чтобы удобнее было держать. — Я знал, что не ходить нам с ними по одной дороге. Вот и готовился. Загасим гадов! Только осторожно. Чтоб без мокрухи. На малолетку из-за этих гнид мне ехать неохота. И вам оно не надо. Да, и придем пораньше. В три. Перчатки оденьте, чтоб палка по ладони не скользила. Всё ясно?!                Пацаны кивнули, примеривая в руке и замахиваясь только что полученным оружием. Настроение сразу улучшилось, и они, перебивая друг друга, рисовали сцены из будущего побоища: «Ну, инородцы, берегись!»
                ———————————————
День битвы выдался необычайно тёплым, и банда Лелюха явилась к тиру лишь в одних рубашках. В них и махаться посподручней.                Пятеро, включая Вовку, спрятались, прижавшись к задней стене тира, а двое с разных сторон укрылись за толстыми стволами деревьев, чтобы пасти дорогу, по которой должны были идти их недруги.                Минуты текли не быстро, и напряжение росло. Вот и четыре часа миновали. На дорожке, ведущей к тиру было пусто.                4-15, 4-20, 4-30… никого. По знаку Лелюха часовые подошли к нему, а остальные вышли из укрытия.                — Вован, да они струхнули!                — Не явятся уже. Обосрались!                — Вот пидоры, испортили нам день! — перебивая друг друга, красовались перед главарём пацаны.                — Вован, давай мы перехватим их после уроков в кацапской школе и прямо при всех зарядим им от кишок аж до самого горла! — соловьём заливался рыжий Толька.                Лелюх молчал. Ему явно всё это не нравилось:                «Пропустить такой удар как потрава голубей — ну нет. Этот кацап их всю жизнь собирал. Для голубятника это хуже, чем самого бы изувечили. Да и, небось, вся школа уже об этом болтает… Сами назначили драку и не пришли? Ну нет, что-то тут не так» — раздумывал Вовка, поглядывая на часы.                Подождав ещё минут пятнадцать, он, наконец, мотнул головой и вся группа, продолжая галдеть, обошла тир и потопала к выходу из парка: впереди Вовка, а за ним по трое пацанов (больше не вмещала дорожка) с дубинками в руках.                Как только они оказались спинами ко входу в здание тира, как                в то же мгновенье закрытые двери с шумом распахнулись, и из них один за одним выскочили Мишка, Ян и Глеб в одинаковых плащах с руками внутри них. Расстояние до удаляющихся — десять метров.                «Великолепная семёрка» резко обернулась, и увидев, что друзья безоружны, радостно взревела. Последняя тройка, подняв дубинки, ринулась вперёд.                И тут плащи трёх мушкетёров, как по команде, раскрылись.                Взметнулись шесть рук, и в каждой из них был крепко зажат самострел.                Первый залп почти в упор не только вырвал из трёх пацанских глоток мучительные крики, но и заставил их выронить дубинки. Преследуемые острейшей болью, они бросились врассыпную, открыв поле для обстрела четырёх других.                Ещё один залп, и стальные скобы, как стрелы, прорвавшие кожу сквозь рубаху и, казалось, достающие до печёнок, впились в тела еще троих бойцов.                И снова крики и… первая кровь. Одному по касательной пропороло щеку, и он с завыванием вертелся на месте, зажав руками рану. Сквозь его пальцы стекала алая струя.                Мгновенно оценив обстановку, Лелюх понял, надеяться больше не на кого. Его ноги вдруг приросли к земле, а тело парализовало страхом.                Глеб налетел на него, как коршун на дичь. Ложным замахом левой он заставил Вовку отпрянуть вправо, и с криком на выдохе впечатал правый кулак прямо в Вовкин боксёрский подбородок. Голова мотнулась в сторону, клацнули зубы, изо рта брызнула кровь.                Лелюх отшатнулся, выплюнул выбитый зуб, но не упал, а наоборот, будто бы придя в себя, ринулся на Глеба. Но тот, отпрянув, врубил носком ботинка под колено сбоку в ту самую болевую точку, что прекращает всякое движение. Вовка рухнул коленом в землю, и тут же пропустил удар ногою в челюсть. В голове взревел паровозный гудок.                — За голубей моих! За унижения! За страх! За синяки! За Яна! — орал в исступлении Глеб, нанося удары уже поверженному противнику.                Он продолжал выкрикивать угрозы даже тогда, когда Ян и Мишка, вдвоём тащили его от окровавленного тела Вовки. Они за это время успели разобраться с теми, кто не успел уйти, и теперь на земле валялось четыре тела. Избитых, в разорванных рубахах, забывших напрочь о недавней похвальбе.                — Мамаево побоище! — выдохнул, наконец, успокоившийся Глеб, — ну, Мишка, ты — стратег! Тебе и армией командовать — на раз, какой ты классный план придумал. И хорошо, что мы за два часа залезли в тир, а так бы всё сорвалось.                — Ну, во-первых, не Мамаево, а Лелюхово побоище, — скупо усмехнулся Миша, —а во-вторых, я тут ни при чём. Если бы не твои самострелы, не знаю, как бы мы от тех семи дубинок отмахались.  — Задумчиво произнёс он. — Да, кстати, а нунчаки эти мы, пожалуй, соберём. Они нам могут пригодиться. Я покажу, как с ними надо обращаться. Только укоротим их малость, чтобы в одежде прятать легче было. А так, браты, оружие, что надо! Намного руку удлиняют.                Не отмеченные даже одной царапиной и упоённые такой победой они, обнявшись за плечи, втроём потопали по дорожке, дойти невредимыми до конца которой, бойцам Лелюха так и не удалось.                Друзья осознавали, что с этого дня их жизнь будет совсем другой. Осознавали, что теперь они — сила. А сила даёт преимущества, которыми они должны воспользоваться по самой высшей планке.                Засев на опустевшей голубятне, они ещё долго вспоминали детали прошедшей битвы, и Глеб удостоился сразу двух оценок от сенсэя:                «отлично» — за поединок с Лелюхом и «неуд» — за полную потерю контроля над собой.                А поскольку сегодня после школы они ещё не были дома, и победа утроила  чувство голода, то, попрощавшись с Глебом не в полдесятого, как обычно, а уже в полвосьмого, Ян и Мишка разбежались по своим хатам.
                ———————————————
Ян вприпрыжку подходил к своему дому. Грудь распирало чувство победы и чувство единения с друзьями. Нет — побратимами. Ему казалось, что мир перевернулся, и в этом новом мире он совсем не тот застенчивый и скромный еврейский мальчик, как вор крадущийся мимо первой школы с строчившим пулемётом сердцем — лишь только бы не попасться на глаза проклятому Лелюху и его банде.                Теперь он — герой. Иван, нет, Ян-царевич, готовый вместе с Мишкой и Глебом спасать мир от самой страшной и неотвратимой угрозы. Ещё бы — втроём разделать семь бандюков, которых боялись все школьники на районе! Класс!                Ян вошёл в коридор и потянул на себя входную дверь. Она не поддалась.                «Хм. Мама задержалась на работе?» — Он достал ключ и попытался всунуть его в замочную скважину. Не получилось.                «Чёрт! Что такое?» — Ян нагнулся и увидел, что ключ торчит с той стороны, а значит, мама дома.                «Чего она закрылась?» — Хотел он постучать, но тут услышал звуки. Стоны. Стонала мать.                И вдруг он, как и тогда, в доме Лелюха, через дверь, как сквозь затонированное стекло, увидел мать, голую, лежавшую на животе, и навалившегося на неё сзади такого же голого пузатого мужика, обхватившего её руками.                «Боже, да что там с нею?! Кто её душит?! Кто истязает?!» — И Ян забарабанил в дверь так, что с потолка ему на голову сухим дождём посыпалась штукатурка:                — Мама, что с тобой?! Кто там?! Я убью его! — орал Ян, забыв обо всём на свете и потеряв ощущение реальности. И снова черная и липкая масса заволокла мозг.                Стон прекратился. Отчётливо послышалось шлёпанье босых ног, скрип досок пола и прерывистый, словно задыхающийся, мамин голос: «Сынок, минутку, я сейчас…»                Эта минутка показалась Яну бесконечностью, и он снова заколотил в дверь.                А когда тётя Туся её открыла, и Ян влетел в комнату, его глаза полезли на лоб.                В двух шагах от себя он увидел маму в голубом домашнем халате, застёгнутом на одну нижнюю пуговицу, вторую же, верхнюю, её мелко дрожащие пальцы безуспешно пытались застегнуть. Халате, не успевшем скрыть её полные белые груди, которые он увидал впервые.                Увидел её босиком, с распущенными волосами, беспорядочно разбросанными по плечам. Щёки её пылали, а повлажневшие глаза, в которых отблеск счастья ещё не угас, смотрели куда угодно, но только не на сына.                Видел разбросанную смятую постель на её кровати и подушку, свалившуюся на пол.                И видел… Ивана Захаровича Теплова с лицом багровым, как переспелый помидор, сидящего за столом в костюме, но без галстука и… без носков.             И то, и другое валялись на диване. Диване Яна, на ЕГО диване.                Конечно, он всё понял. Ледяное спокойствие, как торможение, затишье после бури, охватило его: «Не слишком ли много мне всего за один день?» — скользнула мысль.                — Здорово, Ян! — каким-то враз осипшим голосом проговорил Теплов. Ян не ответил.                Он на негнущихся ногах каким-то полувоенным шагом подошел к дивану, взял галстук, а затем карандашом со стола поддел оба носка и бросил их Теплову на колени.                — Не надо нам квартиры вашей… Ясно? И вас чтоб в этом доме больше я не видел! — выпалил он с презрением, медленно чеканя слова.                И вдруг взгляд его упал на два портрета над смятой маминой постелью. Портреты деда и отца.                И он почувствовал, как лёд сменило пламя, охватывающее и пожирающее всё его тело от сердца и до головы. Он понял, что ещё мгновенье и он… нет он не сделает того!                Ни слова не говоря больше, он вылетел во двор, с размаху хлопнув дверью. Волненье вскоре улеглось, но как же гадко было на душе:                «Она не постеснялись папу? И что? Отец смотрел на то, что вытворяла мать? О боже? И куда идти? Не к Глебу же… Но мать сейчас я видеть не могу. Противно. Боже, как противно!  К Мишане. Он не откажет».                А Мишка будто ждал его. Не успел Ян постучать, как тот открыл дверь.                — Ян, заходи. Жрать будешь? — Ян отрицательно мотнул головой.                — Давай выйдем, подышим.                — Пошли…                Они вышли на улицу и присели на лавочке во дворе. Молчали. И Ян был искренне благодарен Мишке за это молчание.                «Как хорошо, что он не задаёт вопросов. Ну, что бы я ему сказал? Конечно, ничего. Такое никому ведь не расскажешь. Ну ладно там Теплов. Подлец, конечно. «Я вам квартиру дам. С удобствами». А сам, как вор, раз — и в постель к моей...  И ведь у него жена, семья… Чего ж ему ещё? Приелся суп, борща вдруг захотелось? Он хоть чужой, ему плевать. Но мама! Как она могла?! Она же и меня, и папу и дедушку — всех предала! За что? Неужто за квартиру, будь она не ладна! Хотя… а кто её всё это время донимал квартирой? Я! За горло взял! Выходит, тут и мне прощенья нету. Ну что за день! Ведь час назад я в небеса взлетал от счастья и вдруг в один миг в такую рухнул яму! Неужели и вся наша жизнь так будет? Вверх-вниз, вверх-вниз. Не даст нам насладится счастьем, несчастье посылая в тот же день?»                Они сидели уже второй час, и каждый думал о своём,                «Случилось что-то важное у Яна, — думал Миша, — такое важное, что и сказать не может. А молчуном его я не припомню. Скорее экстраверт, чем интраверт. Но в душу сам к нему я лезть не собираюсь. Захочет скажет, а не захочет, значит, знать мне и не надо».                Наконец, Ян нарушил молчание:                —Мишаня, можно я сегодня у тебя переночую?                — Да нет вопросов, проходи. Я тебя с моей семьёй познакомлю.                Домик, который семья Миши купила, продав свой старый в Смелом, состоял всего из двух комнат и больших сеней. В одной комнате спала мать, а в другой Мишка с младшей сестрой.                Заметив напряжение вошедшего в дом Яна, Мишка рассмеялся:                — Да всё путём. Я тебе раскладуху поставлю. Подушку и одеяло дам, и простыни. Похлеще твоего дивана, который давно уже на ладан дышит. Так может всё-таки поешь?                — Да нет. Спасибо, Миша. Давай спать. Утром в школу…
                ————————————————

                Продолжение в Главе 11