Портрет Дориана Грея-2

«Портрет Дориана Грея»:
желание спасти тех, кто не хочет быть спасённым

Часть 2

     Для многих Дориан Грей — вовсе не жертва, а сознательный соучастник собственного падения. Его порочность кажется столь очевидной, что вопрос о спасении даже не возникает: разве можно жалеть того, кто с холодным расчётом губит чужие жизни, кто превращает собственную душу в свалку грехов, кто даже в финале пытается не исправиться, а лишь скрыть содеянное?
     И правда: Дориан не вызывает сочувствия привычными способами. Он не страдает от нищеты или несправедливости. У него есть всё — красота, богатство, возможности. Он не совершает ошибок по неведению: лорд Генри откровенно излагает свою философию гедонизма, и Дориан принимает её осознанно. Он видит последствия своих поступков — гибель Сибилы, отчуждение Бэзила, — но продолжает идти той же дорогой.
     На этом фоне моё чувство — острое, почти физическое желание спасти Дориана — может показаться нелогичным. Но именно в этом противоречии, как мне кажется, и кроется суть романа.

Почему я всё же считаю его кандидатом на спасение?

     Во первых, в самом начале мы видим настоящего Дориана — юного, впечатлительного, искренне жаждущего красоты и добра. Его первая влюблённость в Сибилу чиста и трогательна. Его восхищение искусством не притворно. Это не маска — это подлинная сущность, которую ещё можно было сохранить.
     Во вторых, его падение не происходит мгновенно. Мы наблюдаем медленную, мучительную деградацию — и в этих ступенях падения есть моменты колебания, проблески осознания. Портрет, меняющийся на его глазах, — не просто магический артефакт, а зримое свидетельство внутренней борьбы. Дориан видит уродство своих поступков, пусть даже и находит способы оправдать их.
     В третьих, его главная беда — не злоба, а слабость. Он не наслаждается злом как таковым; он поддаётся ему из трусости, из нежелания столкнуться с болью, с утратой, с неизбежностью старения. Его выбор в пользу вечной красоты — это выбор ребёнка, который боится взрослеть, боится ответственности, боится самой жизни во всей её полноте.

В чём парадокс его спасения?

     Спасти Дориана нельзя внешними средствами. Нельзя заставить его измениться, нельзя навязать ему раскаяние. Даже магический портрет, который должен был стать предупреждением, превращается в инструмент самообмана: Дориан привыкает к его уродству, находит в нём извращённое удовольствие.
     Но именно потому, что он может видеть последствия своих поступков (пусть и не хочет признавать их), в нём остаётся зерно человечности. Его трагедия — не в том, что он неисправим, а в том, что он сам отказывается от исправления. Он выбирает иллюзию вместо реальности, фасад вместо содержания, мгновенное удовольствие вместо долгого труда над собой.

Почему это важно для нас?

     История Дориана — не история злодея, а история каждого из нас в моменты слабости. Кто из нас не пытался скрыть свои недостатки за красивой оболочкой? Кто не оправдывал мелкие грехи «исключительными обстоятельствами»? Кто не выбирал лёгкий путь вместо правильного?
     Именно поэтому он вызывает не осуждение, а сострадание. Не потому, что он хороший, а потому, что он — человек. Он мог бы быть иным. Он хотел бы быть иным — но не нашёл в себе сил.

Лорд Генри: соблазнитель, который сам в плену

     Лорд Генри — фигура куда более сложная. Он кажется воплощением зла, но на самом деле он лишь зеркало, в котором общество видит свои потаённые желания. Его остроумные афоризмы — не философия, а игра, но игра, которая убивает.
     Хочется спасти и его — не от внешних бед, а от пустоты, которую он прячет за красноречием. Он знает всё о человеческой природе, но не знает, как ей жить. Его ум — это шагреневая кожа: чем больше он использует его для соблазнения, тем меньше остаётся от него самого. Он мог бы быть мудрецом, но предпочёл роль искусителя — и в этом его собственная трагедия.
     Его спасение — в отказе от игры, в признании, что слова имеют вес, что за каждой остротой стоит чья то сломанная судьба. Но лорд Генри не готов платить эту цену. Он слишком привык к роли наблюдателя, к удовольствию видеть, как другие поддаются его идеям. Его тюрьма — не внешние обстоятельства, а собственный цинизм, ставший второй натурой.

Сибила Вэйн: жертва чужой красоты

     Сибила — единственная, кто вызывает не сложное, а чистое, безоговорочное желание защитить. Она живёт в мире искусства, в мире мечты, и её любовь к Дориану — это тоже часть её театральной реальности. Когда она теряет способность играть, она теряет и себя.
     Её гибель — не следствие её слабости, а результат столкновения с миром, где красота ценится выше истины. Спасти её можно было бы только одним способом: позволить ей остаться в её иллюзии. Но реальность безжалостна — и потому она погибает.
     Её спасение — в возможности жить в мире мечты. Но мир не даёт ей этого шанса. Дориан требует от неё подлинности, которой она не может дать, потому что её подлинность — это игра. Она не умеет существовать вне сцены, вне роли. И когда сцена рушится, рушится и она сама.

Бэзил Холлуорд: художник, ставший заложником своего творения

     Бэзил — самый нравственно чистый персонаж романа, и потому его участь особенно горька. Он любит Дориана не как человека, а как воплощение идеала. Его портрет — это не просто картина, это его душа, его вера в красоту.
     Его трагедия в том, что он путает искусство с жизнью. Он хочет спасти Дориана, но делает это через творчество, а не через живое участие. В итоге он становится жертвой того, кого пытался возвысить. Спасти Бэзила можно было бы, лишь заставив его увидеть Дориана реальным — но тогда не было бы и портрета.
     Его спасение — в признании, что искусство не заменяет жизнь, что любовь к человеку не должна быть любовью к идеалу. Но Бэзил не может переступить эту грань. Он слишком верит в совершенство, чтобы принять несовершенство.

Где же истинная красота?

     Роман настойчиво ведёт нас к вопросу: что есть красота? Для Дориана — это внешность, вечная молодость, то, что видят другие. Для Бэзила — это идеал, который можно запечатлеть в искусстве. Для лорда Генри — это инструмент власти, способ манипулировать. Для Сибилы — это иллюзия, в которой можно жить.
Но истинная красота, как выясняется, лежит вне всех этих определений. Она — не в человеке, не в портрете, не в словах. Она — в глазах смотрящего.
     Это парадокс, который Уайльд оставляет нам: красота существует только в момент встречи взгляда и объекта. Она рождается в том, кто смотрит, а не в том, на что смотрят. И потому спасти никого нельзя — каждый видит только то, что готов увидеть.
     Дориан не спасён, потому что он не хочет видеть себя настоящим. Лорд Генри не спасён, потому что он видит только игру. Сибила не спасена, потому что она видит только мечту. Бэзил не спасён, потому что он видит только идеал.
     Красота — это не свойство вещей. Это акт любви, акт внимания, акт мужества увидеть правду. И в этом — единственное возможное спасение.
И всё таки: где же красота?

     Не в безупречной внешности Дориана, не в магическом портрете, не в блестящих афоризмах лорда Генри. Она — в самом акте восприятия, в моменте встречи взгляда и объекта.
     И потому я не могу осуждать персонажей этого романа. Ни Дориана, поддавшегося соблазну вечной юности. Ни лорда Генри, прячущего пустоту за изящными парадоксами. Ни Бэзила, перепутавшего искусство с жизнью. Ни Сибилу, погибшую от столкновения мечты с реальностью.
     Не знаю почему, но я не могу осуждать их ни в чём. Потому, наверное, что красота — в глазах смотрящего. В моём случае — читающего.
     Каждый из нас видит в этой истории что то своё: кто то — предостережение о тщете красоты, кто то — притчу о цене желаний, а кто то — просто печальную сказку о человеке, потерявшем себя в отражении. И в этом множестве взглядов, в этой субъективности восприятия — и есть подлинная жизнь романа, его вечная актуальность.

См. "Время для души, душа для времени" в разделе "Как рефлексировать на литературных персонажах"