Портрет Дориана Грея-3

Почему Сибила бесит — и в чём её правда

"Портрет Дориана Грея" Часть 3

     Между тем, Сибила Вэйн бесит. Это чувство не проходит, а живёт во мне постоянно. Её настойчивость, категоричность, абсолютная неспособность допустить хоть малейшую дистанцию между собой и Дорианом вызывают во мне стойкое, непреходящее раздражение. Хочется разом оборвать этот монолог, резко сказать:   «Хватит требовать всего и сразу!» Но именно эта неутихающая досада заставляет всмотреться — не в неё, а в природу её боли, в истоки её поведения.

     Дело не в том, что Сибила — эгоистка по натуре. Она эгоистка от беспомощности, от отсутствия внутренней опоры. Её любовь — не зрелое чувство, а отчаянная попытка уцепиться за образ, который она сама придумала и возвела в абсолют. В её мире нет полутонов, нет пространства для манёвра: если Дориан не принадлежит ей целиком и полностью, значит, он вообще её не любит. Это не каприз избалованного ребёнка, а паника человека, у которого под ногами нет твёрдой почвы. Она просто не умеет любить иначе — только через игру, через исполнение роли возлюбленной на воображаемой сцене.

     Её требование «только меня» — вовсе не проявление агрессии или властности.   Это крик о спасении, последний призыв к тому, кто может удержать её над пропастью. Когда Дориан отдаляется, рушится не просто её романтическая фантазия — рассыпается вся система координат, на которой держится её существование. Без него она не знает, кто она, не понимает, как жить дальше. Её «собственничество» — не жажда обладания, а страх остаться наедине с пустотой, которую она всю жизнь маскировала театральными образами, яркими костюмами и эффектными репликами.
     Именно поэтому её поведение так задевает — она вслух произносит то, что многие из нас тщательно прячут внутри. Желание абсолютной принадлежности, мечты о том, чтобы любимый человек принадлежал только тебе, чтобы его внимание, время, душа были безраздельно твоими — это не «женская черта», не особенность пола, а универсальный человеческий импульс. В те или иные моменты каждый из нас хочет, чтобы его выбрали безоговорочно, чтобы не делили ни с кем, чтобы любили именно так, как мы сами себе это нарисовали в воображении. Сибила просто не умеет скрывать этого, не владеет искусством вежливого умалчивания. Она говорит вслух то, что остальные прячут за улыбками, дежурными фразами и «разумными» компромиссами.

     Трагедия Сибилы в том, что она не умеет различать границы — ни свои, ни чужие. Она не видит, где кончается её личность и начинается другой человек; где заканчивается подлинная любовь и начинается потребность в подтверждении собственной ценности через привязанность другого; где реальность сменяется её театральной фантазией, её собственным сценарием, в котором все обязаны играть отведённые роли. Она не стремится владеть Дорианом из злобы, не жаждет власти над ним — она цепляется за него из страха, из ужаса перед пустотой, которая ждёт её по ту сторону отношений. Без него она чувствует себя ничтожной, несуществующей.
Уайльд не осуждает её, не выносит приговор. Он просто показывает, что такая любовь — любовь, построенная на иллюзии, на роли, на требовании, чтобы другой стал зеркалом её ожиданий — нежизнеспособна по своей природе. Она возведена на песке, на зыбкой почве фантазий, и потому неизбежно рушится, когда зеркало разбивается, когда реальность отказывается соответствовать сценарию. И вместе с зеркалом рассыпается и она сама — потому что ничего иного, кроме отражения, у неё не было.

     Но в её раздражающей, навязчивой настойчивости есть своя горькая правда, которую невозможно игнорировать. Она напоминает нам о том, что любовь очень часто начинается именно с желания обладать, с жадного, почти детского «ты должен быть моим», с потребности присвоить, удержать, сделать своим. И лишь потом, если повезёт, если хватит мужества и мудрости, она перерастает во что то большее — в признание чужой свободы, в способность любить без условий, в искусство отпускать.
Сибила не прошла этот путь. Она осталась там, где любовь смешивается с владением, где чувство подменяется требованием, где другой человек становится не партнёром, а реквизитом для собственной драмы. Но её история продолжает работать как зеркало — не для того, чтобы увидеть в нём «плохую женщину», а чтобы разглядеть человека, так и не научившегося любить другого, а не свою мечту о нём.

     И потому она бесит — всегда. Потому что в ней слишком легко увидеть себя. Себя в тот момент, когда ты тоже хотел удержать то, что по самой своей природе не может быть удержано.