Время для души, душа для времени

Альтернативная история Дориана Грея и Рафаэля де Валантена

1.

     Поздний лондонский вечер плотно укутал дом, и лишь дрожащий свет одинокой свечи выхватывал из мрака осунувшееся лицо Рафаэля де Валантена. В кресле он сидел неподвижно, сгорбившись, словно являясь лишь частью этой сумрачной обстановки. Держал на ладони клочок шагреневой кожи.
     Размер — с ноготь мизинца.
     Ничтожный.
     Последний.
     Он повернул его к свече, разглядывая причудливые узоры, будто пытался прочесть в них судьбу. Сколько желаний уже поглотила эта кожа? Сколько мгновений счастья, купленных ценой ускользающей жизни? Каждое исполнение — как глоток яда: сладко, но неизбежно ведёт к гибели.

     Рафаэль закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись образы: бессонные ночи, лихорадочные просьбы, страх, с которым он каждый раз смотрел на уменьшающийся лоскут. Что же теперь? Желание последнее. Дальше тянуть нельзя. Дальше - только пытка. Сейчас… немедленно. В голове звучало лишь одно имя: Дориан Грей.

     Рафаэль вспомнил их последнюю встречу. Неделю назад. Два обычных человека гуляют по аллее парка. Он уже не помнил, что так рассмешило Дориана. Нет, помнил: дворняжка тощая и мокрая неожиданно подбежала именно к Дориану, ткнулась в ладонь. Дориан, обычно столь отстранённый, вдруг стянул перчатку, присел и погладил животное. Потом встал, оглянулся в недоумении, засмеялся легким, почти детским смехом... А Рафаэль протянул ему платок вытереть руку. Рафаэль вспомнил его взгляд, в котором впервые за долгое время мелькнуло что то настоящее. И понял: это единственное, что осталось ценным в его мире.

     Рука с клочком кожи сжалась в кулак. Решение пришло тихо, без пафоса, без театральных жестов. Это не жертва — это освобождение.
     — Пусть это будет моё последнее желание. — Прошептал Рафаэль. - Пусть это будет моё желание, как для себя лично!
     Не было ни горечи, ни отчаяния.
     — Желаю, чтобы Дориан Грей стал прежним и лучше. Желаю для него, как для себя, возврата к невинности с переходом в осознанную зрелость. Пусть его душа очистится, а портрет перестанет стариться. И пусть он проживёт долгую жизнь… как человек, а не как призрак.

     Шагреневая кожа в его руке дрогнула, вспыхнула мягким светом, будто выдохнула. Растаяла в воздухе, оставив лишь лёгкое мерцание.
     Рафаэль закрыл глаза, ожидая, что же дальше. Он боялся и не боялся одновременно.

     Тишина....
     ничего не изменилось. Он жил, дышал, чувствовал.
     Внутри… внутри было странно легко — будто сняли груз, который его тяготил, но был привычен. Исчезла тень — след его роковой ошибки.

     С Полиной была жажда — неутолимая, как пустыня. С Дорианом — дар, лёгкий, как вздох.
     Это было его истинное желание — не для себя. Он произнёс его, чувствуя тепло в груди: ради друга.

2.

    Дориан Грей стоял перед портретом в комнате на чердаке — уединённом убежище, куда кроме него никто не поднимался. Дверь была заперта: только так он мог оставаться наедине с картиной, хранящей его тайну. В полумраке черты портрета казались ещё искажённей — кровавые шрамы, раны прожитых грехов, отпечатанные на холсте.
     Но сегодня… сегодня что-то изменилось. Дориан придвинулся ближе, всматриваясь до рези в глазах. Линии, вчера ещё резкие, словно вырезанные зазубренным ножом, теперь выглядели мягче. Цвета — теплее. Будто сама картина вздохнула и сказала: «Хватит». Дориан отшатнулся, не веря своим глазам.
     В голове зазвучали слова Рафаэля — их последний разговор, где тот, глядя ему в глаза, сказал: «Ты ещё можешь измениться». Тогда Дориан лишь усмехнулся. Теперь же… Мягкие линии, тёплые тона — будто кто-то стирал годы разложения одним прикосновением. В голове крутилось: «Это невозможно».

     Резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть.
     — Дориан, открой! — голос лорда Генри прозвучал неожиданно чётко сквозь толщу дерева. — Я знаю, что ты там. Нам нужно поговорить.
     На мгновение Дориан замер. Как Генри узнал? Почему настаивает? Но что-то в интонации — не насмешка, а знание — заставило его подойти к двери. Он повернул ключ, распахнул створку. Лорд Генри стоял на пороге. Как всегда безупречно одетый, с тростью в руке и лёгкой усмешкой на губах. Он окинул комнату взглядом, будто искал повод для остроты, но не находил.
     — Дорогой мой Дориан, — произнёс он с привычной игривостью, — ты выглядишь так, будто увидел призрака. Или… что ещё хуже — самого себя.
     Дориан молча смотрел на него. Сердце билось чаще: что-то в этом визите было не так.
     — Что тебе нужно, Гарри? — Спросил он, стараясь удержать голос ровным.
     Лорд Генри медленно прошёл вглубь комнаты, бросил мимолетный взгляд на портрет и хмыкнул.
     — О, ничего особенного. Просто… слышал кое-что любопытное. Говорят, наш общий друг Рафаэль совершил весьма романтичный поступок. Даже для него это чересчур.
     Кровь отхлынула от лица Дориана.
     — Что ты знаешь? — вырвалось у него резко, почти грубо.
     Генри играл с набалдашником трости, не глядя на него.
     — Ну, скажем так: птичка на хвосте принесла, что он потратил свой последний клочок шагреневой кожи. На тебя. Представляешь? Дурак сентиментальный решил, что ты стоишь того, чтобы отдать за тебя жизнь.

     Тишина...
     упала в комнату, как тяжёлый занавес.
     Дориан почувствовал, как внутри что-то обрывается — не страх, а потрясение, от которого перехватило дыхание.
     — Ты уверен? — прошептал он.

     Теперь Генри посмотрел на него — в глазах смесь раздражения и странного любопытства.
     — Абсолютно. Знаешь, что самое забавное? Он мог пожелать ВСЁ! ЧТО УГОДНО! А вместо этого спас тебя. Хотя ты, кажется, даже не оценил.
     Гнев вспыхнул в Дориане внезапно, как пламя от спички. Он резко шагнул к лорду Генри, но взял себя в руки.
     — Я даже не знал! Так вот почему? Генри… ты даже не пытаешься понять, — голос Дориана дрогнул, но он упрямо сжал кулаки. — Для тебя это просто игра, да?   Ещё одна острота, ещё одна шутка над чужой жизнью.
     Лорд Генри лишь приподнял брови, явно наслаждаясь реакцией.
     — О, я понимаю больше, чем ты думаешь. Я понимаю, что теперь ты не можешь быть прежним. Потому что какой-то неисправимый романтик действительно поверил в тебя. И это пугает тебя больше, чем портрет, не так ли?
     Ответные слова застряли в горле Дориана. Он почти вплотную придвинулся к лорду Генри.
     — Уходи. Сейчас же. - Произнёс тихо, но с ледяной чёткостью.
     Генри сжал трость обеими руками и выставил перед собой, будто защищаясь. Но встретил взгляд Дориана и отступил за порог. В глазах Дориана не было ни растерянности, ни гнева. Только холодная, твёрдая решимость.
     — Хорошо, — наконец произнёс он, слегка склонив голову. — Но помни: когда-нибудь ты поймёшь, что это было не спасение. Это было начало конца. А пока, беги к нему. Беги к своему... французишке-лягушатнику...

     Лорд Генри развернулся и вышел. Дориан вышел следом, не закрыв дверь. Ему нужно было увидеть Рафаэля. Сейчас. Немедленно. Он уже спускался по лестнице, когда услышал за спиной стук и тихий щелчок — будто кто-то осторожно запер чердачную дверь. Оборачиваться Дориан не стал.

     Даже не схватив пальто, которое протягивал слуга, Дориан выскочил на улицу. Первые два кэба были заняты. А в третий собирается сесть какой-то пожилой мужчина. Дориан невольно положил руку на дверцу кэба, но тут же отдёрнул, словно напоминая себе: «не давить».
     — Великодушный господин, уступите. Умоляю, мне срочно. — Обратился Дориан к желающему занять кэб человеку.
     Тот уступил охотно.
     Генри хмыкнул. Ещё вчера Дориан просто оттолкнул бы этого человека.
     — Умоляю. Мне срочно. — Передразнил Генри,  глядя вслед удаляющемуся кэбу.
     — О, не надо этих мелодраматических жестов… «Вопрос жизни и смерти»! Как пошло. И как... по-французски. — Он развёл руки и в раздражении стукнул тростью о мостовую.

3.

     Дориан Грей бросился к дому, который снимал Рафаэль де Валантен. Слуга открыл в тот же миг, как Грей занес дверной молоточек постучать. Как будто его ждали.

     В гостиной полумрак. Свеча почти догорела. Лишь остатки воска на подсвечнике, напоминающие о недавнем присутствии хозяина. На столе клочок бумаги с одной фразой:
     «Это было моё последнее желание. Для тебя».

     Дориан сжал записку в руке. В груди что-то надломилось. Он представил, как Рафаэль сидит в этом кресле, держит в пальцах последний клочок шагреневой кожи, произносит слова, которые могут стоить ему жизни… и улыбается.
     — Рафаэль! — крикнул Дориан, но эхо ответило лишь тишиной.

     Тишина...
     и тут звук шагов. Скрип двери. На пороге стоял Рафаэль — живой, бледный, но с улыбкой, которую Дориан никогда прежде не видел: спокойной, почти счастливой.
     — Ты… ты жив? — выдохнул Дориан, не веря своим глазам.
     — Да, — просто ответил Рафаэль. — Сам удивлён. Возможно потому, что последнее желание было не для меня.
     Рафаэль посмотрел на свою ладонь, будто ожидая увидеть тень увядания. Но кожа была такой же, как прежде.
     — Шагрень… пощадила меня. — Прошептал он, не то удивляясь, не то проверяя на слух, катая во рту с грассирующим "r" омоним "печаль".
     — Ты не боялся? — тихо спросил Дориан, всё ещё не отпуская его руки.
     Рафаэль на мгновение задумался, потом мягко улыбнулся:
     — Боялся. Но это было правильно.
     Дориан шагнул вперёд, крепко сжал ладонь друга обеими своими, будто боясь, что Рафаэль исчезнет. В этот момент он понял: портрет перестал стариться не из-за магии. А потому, что Дориан сам начал меняться. Потому, что кто-то поверил в него больше, чем он сам.

     — Спасибо. Я не подведу твоё доверие. Я понимаю, что мое изменение требует большой работы над собой. - Прошептал Дориан, и эти слова прозвучали как клятва.
     Рафаэль кивнул. Он всё ещё прислушивался к себе, к биению сердца, к теплоте руки в ладонях Дориана — ко всему тому, что подтверждало: я ещё никогда не чувствовал себя настолько живым!
     - Вино? - Предложил Рафаэль. - Нет, лучше шампанское.
     Слуги принесли бокалы и закуски. Зажгли побольше свечей.

     В окне брезжил рассвет.
     Посветили лица двух людей, которые наконец нашли друг в друге то, чего так долго искали: понимание и надежду.
     - Ты спал нас обоих. - Сказал Дориан.
     Он ещё не раз это произнесёт.

4.

     Спустя полгода Лондон всё ещё судачил о Дориане Грее. Шёпот был иным. Не восхищённым, не завистливым, а… настороженным. Будто город пытался разглядеть в нём что;то новое — и не мог привыкнуть к этой перемене.
     Дориан перестать искать себя в чужих глазах. Это было одновременно и простым, и сложным - как дыхание выздоравливающего после тяжёлой болезни.

     Однажды в галерее, Дориан остановился перед зеркалом — и впервые за много лет не узнал себя. Нет, черты лица остались прежними: те же тонкие скулы, тот же изгиб губ, что когда;то сводил с ума светских дам. Но взгляд… Взгляд был другим.  В нём больше не плясали отблески свечей и восхищённых взглядов — он стал тихим, сосредоточенным, будто Дориан наконец;то увидел то, что всегда скрывалось за пеленой внешнего блеска. И ещё - мелкие морщины на лбу, межбровная горизонтальная складка, шрам в уголке глаза. Какие мелочи!

     Подошедший Рафаэль улыбнулся едва заметно. Он не произнёс «я же говорил». Рафаэль знал: настоящее чудо не в магическом желании, а в том, что человек решился посмотреть.
     — Ты видишь? — тихо спросил Рафаэль.
     — Отчётливо вижу. - Ответил Дориан, не отрывая взгляда от зеркала. — Я больше не боюсь.
     Это было правдой. Он больше не боялся старости, не боялся осуждения, не боялся того, что скажут за спиной. Он перестал быть пленником красоты — и впервые почувствовал, каково это: быть.

     В обществе зрело недоумение. Дориан отказался от ежегодного бала в своём особняке. «Слишком много пустых лиц», — сказал он, и в этих словах не было высокомерия, только усталость. Светские хроникёры недоумевали: «Что случилось с нашим прекрасным принцем? Он болен? Впал в меланхолию?»

     Потом — раздражение. Дориан начал появляться в районах, куда аристократы не заезжали без острой необходимости. А если посещали, но лишь в каретах с зашторенными окнами и тремя слугами - чем мощнее и страшнее на лицо - тем лучше. Кто-то видел, как Дориан разговаривает с лавочниками, помогает старухе донести корзину до дома, покупает детям в обносках хлеб. «Он унижает себя», — шипели дамы на чаепитиях. «Он теряет лицо», — качали головами джентльмены, покуривая трубки в клубах.

     Затем — растерянность. На приёме у герцогини де Морсан Дориан вместо привычного монолога о живописи вдруг заговорил о детях, работающих на фабриках. Его слова были простыми, без пафоса, но от этого ещё более пронзительными. «Мы так много говорим о красоте, — сказал он, — но забываем, что самая страшная уродливость — это равнодушие». Кто;то из гостей нервно засмеялся, кто;то поспешил сменить тему, но несколько человек — совсем немного, — задумались.

     И наконец — тихое принятие. Постепенно вокруг Дориана сложился круг людей, которые больше не искали в нём икону стиля. К нему приходили за советом те, кто устал от масок. Ему доверяли свои страхи те, кто больше не мог улыбаться на балах. Даже слуги говорили шепотом: «С ним можно не притворяться уставшим. Он видит».

     Рафаэль наблюдал за этим преображением с тихой радостью. Он не стал наставником Дориана — скорее свидетелем его пути. Однажды, когда они сидели в саду, где розы цвели так же пышно, как и год назад, Рафаэль сказал:
     — Знаешь, я думал, что спас тебя. А теперь понимаю: ты спас себя сам.
     Дориан улыбнулся — без тени прежней самовлюблённости, без вызова, просто спокойно и ясно.
     — Мы спасли друг друга, — ответил он. — Ты дал мне шанс. Я дал себе смелость его использовать.
     Ветер шелестел листьями, где;то вдалеке звучала музыка — обычная, не та, что играла на великосветских раутах. Это был новый ритм жизни, не вычурный, не показной, но настоящий.

     Лондон всё ещё шептал о Дориане Грее. Но теперь в этих шёпотах звучало не восхищение и не осуждение — а что;то похожее на уважение.

5.

     В салоне леди Броктон шёл разговор о последних светских новостях.
     — Вы слышали? Лорд Генри женится! — воскликнула мисс Харви, прикрываясь веером.
     — Женится?!
     Цвет Лондона не мог представить лорда Генри в церкви, с серьёзным лицом произносящим клятвы верности.
     — Да! На какой-то итальянке. Говорят, она певица. Он увидел её в опере, и уже через неделю они помолвились. И он привозит её в Англию. Свадьба через два месяца.

     — Значит Гарри нашёл новый предмет для поклонения. - Усмехнулся Дориан Грей, когда до него дошла эта новость.
     Рафаэль не посмотрел укоризненно. Только покачал головой:
     — Не предмет, а человека. Он нашёл способ не оставаться наедине с собой и, возможно, стать счастливым.
     Дориан положил руку на ладонь друга — коротко, без лишних слов. Ему ещё через многое предстояло пройти и многое осознать.

     За окном шёл дождь, но в комнате было тепло.

6.

     А где-то в солнечной Италии лорд Генри, вероятно, уже придумывал остроту для своего свадебного приёма. Пальцы нервно выстукивали ритм по мраморному подоконнику, в голове крутились формулировки — изящные, ядовитые, безупречно отточенные. Он мысленно примерял фразы, как перчатки: вот эта подойдёт к первому тосту, эта — к беседе с тётушкой невесты, эта — чтобы заставить гостей вздрогнуть и тут же рассмеяться… Но вдруг замер.

     Тишина.
     Не та, что бывает в паузах между репликами, а настоящая тишина — как будто весь мир на миг остановился, давая ему услышать что то важное.

     И тогда он подумал: а без острот то и жить легче. Мысль была непривычной, почти пугающей. Как если бы вдруг обнаружили, что воздух можно вдыхать не только через маску. Он подошёл к зеркалу. Тот самый лорд Генри — безупречный крой фрака, лёгкая усмешка в уголках губ, взгляд, привыкший всё оценивать и всё обесценивать.  Но сегодня в отражении ему почудилось что то… усталое. Не физически — в душе.  «Пора взрослеть», — произнёс он вслух. Без пафоса. Без позы. Просто как факт.

     И вдруг лорд Генри услышал, как за окнами шумит Венеция, плещут воды, поют гондольеры. Где-то играет шарманка. Генри выглянул в окно, тут же снизу вспорхнула голубиная стая. Лорд Генри опустил вниз руку, в которой всё это время держал листок с заготовленными остротами. Бумага скользнула на пол. Он не ста поднимать. Вместо этого подошёл к столу, взял перо и написал короткую записку:    «Дорогая, я опаздываю. Но не потому, что выбираю слова. А потому, что впервые решил их не выбирать».
     Потом улыбнулся — по настоящему, без иронии — и вышел из комнаты.

     А за окном шумела Венеция. Где-то играла музыка…

7.

     Спустя ещё два месяца.

     Лондон торжественно;суетливый готовился к свадьбе лорда Генри Уоттона. Приглашения разошлись по самым знатным домам. Событие сулило быть блистательным: список гостей пестрел именами первых семейств.

     Дориан Грей получил приглашение — изящный конверт с гербовой печатью. Он долго держал его в руках, размышляя. Потом кивнул самому себе и ответил согласием.

     Даже, если бы Рафаэль де Валентен был приглашён, он бы не смог пойти. Рафаэль уезжал во Францию - уладить дела дома. Перед отъездом он лишь коротко кивнул Дориану:
     — Вернусь через месяц.
     В этих словах была лишь тихая уверенность, что этот срок имеет смысл.

     В день свадьбы особняк лорда Генри сиял, как шкатулка с драгоценностями. Музыка, смех, шёлк и бархат — всё дышало торжеством. Дориан появился незаметно, в простом тёмном сюртуке, без украшений. Он не искал взглядов, не стремился быть в центре. Дориан нашёл лорда Генри за последними приготовлениями в небольшой гостиной. Мужчины были наедине.

     — Генри, — произнёс Дориан тихо, но так, что тот прекратил поправлять цветок в петлице. — Прими мои искренние пожелания счастья.
     На языке лорда Генри вертелась фраза: "Могу обойтись и не искренними", но он её проглотил.
     В руках у Дориана были две книги.
     — Дарю тебе новые романы - «Портрет Дориана Грея» и «Шагреневая кожа». Пусть останутся как память.
     Лорд Генри взял томики в кожаных переплётах, удивлённо приподняв бровь:
     — Книги? Ты всегда умел удивлять, Дориан.
     — Да. Книги. Но помни, в них — ложь. - Сказал Дориан, глядя в глаза лорда Генри. — Но в них и намёк. Магии не существует. Люди сами волшебство творят.

     Дориан сделал паузу, достал из внутреннего кармана небольшой флакон из гранёного стекла.
     — А это — твоей невесте. Подарок от друга, которого здесь нет.
     — От кого? — Нахмурился Генри. - От французишки?
     — От того, кто знает, что настоящие ароматы — как воспоминания: их не выбирают, они находят тебя.
     Лорд Генри повертел флакон в руках, уловил тонкий шлейф фиалки и ветивера.
     — Французские?
     — Из Парижа. Мне они показались… слишком женственными. А ей, я думаю, подойдут.
     — Ты даже дарение превращаешь в исповедь. - Усмехнулся лорд Генри.
     В речи и взгляде Дориана не было ни вызова, ни горечи, ни тени прежнего тщеславия. Только покой — и твёрдость, которую нельзя было не почувствовать.
     Дориан кивнул и тихо вышел.
     За воротами его ждал кэб. Дориан поднял взгляд к небу, вдохнул пропитанный туманом воздух и произнёс вполголоса:
     — Пора домой.
     Кэб тронулся. В окне мелькнули огни особняка, потом они растаяли в сумраке.

     В гостиной, до которой доносились отзвуки смеха и музыки, лорд Генри всё ещё держал в руках две книги — как два зеркала, в которых когда-то отразилась его собственная игра. Теперь они стали чем-то большим. Или, может быть, просто — правдой.

8.

     В доме Дориана Грея над каминной полкой висел портрет — теперь просто картина, не проклятие. Никто не помнил, когда и зачем его перенесли с чердака. С таким же успехов картина могла оставаться пылиться там. Портрет не привлекал больше внимания - просто предмет интерьера. Дориан Грей научился смотреть не на свою ложную копию на холсте, а вглубь истинного себя.

     Где-то за горизонтом — месяц, который надо прожить, чтобы снова увидеть того, кто однажды помог ему перестать быть заложником чудес.

     Дориан Грей сидел в кабинете и, нервно покусывая перо, писал письмо Рафаэлю в Париж, уверенный, что оно дойдёт быстро:
«Дорогой друг Рафаэль,
меня посетила мысль. Хочу обсудить её с тобой, прежде чем приступать к исполнению. У меня в Девоншире имение — я его совсем запустил. Не был там года три. Думаю открыть там приют для бездомных детей. Знаю, ты поймёшь, почему именно это.
     С нетерпением жду твоего возвращения. Надеюсь, у тебя дома всё складывается удачно — и по делам, и в душе.
                Твой друг. Дориан»


См. Эссе о романах "Портрет Дориана Грея" и "Шагреневая кожа".

ВНИМАНИЕ: Альтернатива "спасения" этих персонажей - одна из "мечт" всей моей сознательной жизни... ахах. Просьба не хаять!!! Иначе увидите меня в гневе.

Л.Ю.Т. - просто мои инициалы. Но могу быть и "лютой"