Клематис

Я родилась в ничем непримечательном поселке городского типа. Мой отец ушел из семьи когда мне было два года, старший брат уехал служить в армию, на четвертом году моей жизни. Я, самая младшая, осталась со своей старшей сестрой и матерью. Можно сказать в женской части своей семьи. 

Ах, сколько-же приятных, и утомляющих психологически у меня было моментов в периоде проживания в том поселке... Прекрасные, греющие душу детские воспоминания, редчайшие приятные вечера с сестрой, времена, что не вернуть, как сильно бы я этого не желала. Но также, мои воспоминания содержать неприятные оттенки горечи собственных мук юных лет. К тем, с кем я осталась в детстве, я не питаю особой любви, так как я чувствовала себя бесконечно одинокой. 

Наша семья жила не припеваючи. 

Мы отказывались от продуктов которые мы бы хотели, которые имели обыкновенные люди с обычным достатком. Наш дом был не в лучшем состоянии, свинарник и сарайка - именно так его называли у нас в семье. Зрелищная обстановка, от которой многие бы изошлись блевотиной; в доме было достаточное количество ненужного мусора, таких как пустые бутылки от минеральной воды, брикеты молока, коробочки сока, пакеты, и тому подобное, обгаженные мухами обои и гниль в немытых длительное время кастрюлях. Сам деревянный дом являлся таковым: две спальных комнаты, кухня с печкой в которой еле растопить сырыми дровами, зал, где спали мы с сестрой на одном продавленном диване. У нас часто бывали мыши, и если голыми ногами пройтись по полу можно было подхватить грибок, (при воспоминаниях об этом у меня до сих пор зудят пятки.) Помнится мне, как я мыла стопы дегтярным мылом в тазике с горячей водой когда ноги все таки распухали и чесались…
Забыла упомянуть что дом, (который раньше был в относительно хорошем состоянии) остался от бабушки по материнской линии, сама она уехала проживать в соседний город.
Мы выживали в тех условиях, а не зацикливались на безделье и каждодневных нежностях в близком кругу, я, как раз таки была ничем не занятой в семье, и я погружалась в различные размышления о том, что моя нужда во внимании не более чем моя личная слабость, гнойная рана на теле общества, в котором нет места подобным сентиментам. И вместо былой, еще не "утоленой жажды" семейного тепла во мне зарождался страх что я не важна никому, и никто не заметит того, что я изчезну. Моя старшая сестра была измотана нашей жизнью в нищете. Естественно, у неё было больше забот вместе с матерью, и я не виню её за то что она не смогла мне дать. Самой матери было не до нашего воспитания, единственное что она считала своим долгом - справляться с поддержанием угасающей жизни дома и рассказывать нам что во всех несчастиях виноват отец: "Он от нас не ушел, а бросил! Сам гулял, как пес. Ни стыда, ни совести, а когда бывали вместе - руку на меня поднимал!"
 Да и её слов, семья у него была сборищем маргиналов: пьющие, развязные. В противовес этому её собственная семья сияла добродетелью. Если не считать бабушку (т.е ее матери). Которая даже во времена беременности дочери, она оставалась непреклонной, не предлагая ни капли помощи от тирании нашего отца. 
***
Все мои остатки детства были сожжены с двенадцати лет, из за одного семейного обстоятельства, я получила боль в сердце, которая пришла в то утро и не уходила никогда.

(19 августа 2022)

Мой клематис оторвавший корни дабы сбежать, о, мой клематис, ушедший за благой почвой. Я никогда не забуду времена прожитые с сестрой, будучи маленькой девочкой. Я познавала мир вместе с ней, и я мечтала стать как она - сильной и отвественной... Жалко, что я не сознавала что эта ранняя отвественность была получена через мое рождение, она занималась мной, и попутно успевала заниматься собственным образованием и домашними хлопотами. Не мне судить, она устала, она должна была жить без надзора матери, (той было страшно отпускать её далеко). Но стоила ли та свобода таких последствий? 
Моя достаточно взрослая старшая сестра решила совершить побег, при помощи своего ухажера с которым познакомилась в сети. И ушла она, не обговорившись с матерью, и даже не выдав ни одного намека мне, как несмышленной младшей. Я ненавижу её не за то, что она ушла, взрослые имеют право уходить. Я ненавижу её за то, как она это сделала. Она дважды сбежала из дома, было очень много конфликтов и драк на моих глазах. В день первого побега, когда я проснулась по утру, обнаружила, что сестра и её вещи оказались в отсутствии среди стен "свинарника".
Мать подняла тревогу, мы с ней перепугались. Я переживала за всех так сильно что сердце истошно билось о грудную клетку будто выламывая силой пульса мои ребра. Сестра была единственным близким человеком, стоявшим первым в списке после матери, и я соответственно напросто не знала, как мне пережить внезапную потерю.
Вскоре сестру схватила полиция, и когда она вернулась с матерью, что ранее бросилась в поиски в город, все утихло. Но мне было жалко, очень жалко свою мать с сестрой, в их отношениях все очень сильно изменилось без возможности вернуть как было. Всем оставалось терпеть все как есть, а я не могла смириться. Я любила их обеих.
***
Потом моя сестра вышла в окно…

 - "Она самоубилась?!" - восклинул бы человек, услышав мои слова.

 Я поспешу успокоить: “Нет... просто кочергой разбила в доме окно и сбежала через него.”

Это случилось незадолго после первого побега, мать уехала в город по делам, в очередной раз. А моя старшая сестра бегала по маленьким комнаткам нашего дома с такими усилиями превзойти свою скорость что даже пол под ее быстрыми, вдавливающими шагами скрипел. Я не удосужилась поинтересоватся причиной ее беспокойства, думая что она всего-навсего убирается перед приездом матери. И да, она убирала, но свои вещи. Перед этим прозвенел звонок на её телефон, я помню как они с матерью что то говорили друг-другу с особой злобой, но в тот момент сестра находилась в другой комнате, а я не услышала о чем был их диалог. Ну а далее, она стала надевать уличную одежду, хотя встречать с вокзала мать не было необходимости. Когда вошла она в дом, я в дальнейшем не знала, чего ожидать. Они начали ругаться, их словесная перепалка произошла в последующую драку. Я могла лишь только выкрикивать чтобы мать не трогала сестру, смотря на этот жесточайший конфликт между ними помутневшим от слез взором. Я ничего не слышала кроме звона в ушах и ничего не чувствовала кроме как живот и горло было в спазмах от истерии.
 Потом послышались слова, как ко мне обратилась мать со словами: 

- "Принеси мне моё одеяло."

В итоге я, не переваривая фразы, едва умев произнести что то, спрашиваю: - "з-за-зачем?" Этот момент был для меня  будто последним проведенным с сестрой. Я испугалась, что мать убьет её, но не отпустит, вообразив себе картину что это одеяло применят для целей удушения.

О, только не сорви мой клематис!

Пройдя мимо сидящей на полу, потрепанной сестры, я прошла через кухню и вернувшись из спальни матери подала одеяло ей. Как оказалось, она решила, "караулить" выход из дома, методом, что будет ночевать прямо у дверей. Мне было страшно. Я не знала чем это закончится, действительно ли моя сестра не сдатся, и они с матерью не прекратят свой конфликт? 

Мать, затем сказала, обращаясь к сестре: “я сейчас всё твои вещи перерою и документы с паспортом  заберу к черту! Где они у тебя?! В сумке? Отдай!”

- “Я оставила свои документы у соседского дома”. (напротив вплотную к нашему был двор в котором уже никто не жил а между нашим и соседским домом была своеобразная деревянная "стена", забор, у которого мы клали дрова). Мать, недоумевая, встала со своего места и сказала мне чтобы я не давала сестре пройти до выхода. Сама она ушла искать бумажки. Кто бы знал, что сестра обвела мать вокруг пальца. Она тут же пошла на кухню к печи, взяв кочергу.

Я хотела успеть произнести хоть слово, но голос сорвался, и я вскрикнула, будучи в истеричном припадке: “Что ты делаешь?!”
Сестра разбила окно, осколки мимолетно посыпались на пол и попутно отскочили на диван. Последнее что я видела - то как она убегала через кусты заросшего огорода... Мать заметила уже дважды сбежавшую сестру в последний момент. 
С того момента я не видела сестру вживую.
 
***

Первое время все утихомирилось так как она жила у бабушки в том самом соседнем городе, мать сдалась и разрешила ей проживать "самостоятельно". Вся рутина продолжалась как обычно, они частенько созванивались, но я, движимая своей обидой не хотела отвечать на трубку сестре. 
Как оказалось, она снова сбежала, в этот раз уехав в столицу на высланные по почте деньги своего будущего парня, бабушка в тот день была на службе в церкви с самого утра. И на этот раз, сестре уже никто не смог помешать.
От недавно прожитого стресса меня начала преследовать усталость, я впервые чувствовала себя так безнадежно и тоскливо, что не знала, куда себя деть. Умственные и физические усилия давались мне с трудом. А в груди постоянно ныло сердце, вот уже могла услышать, как оно испускает вой. Не ведая, что со мной происходит я обратилась к школьной медсестре. Она измерила мне давление и отметила учащенный пульс. Выслушав мои жалобы на мое состояние за всю текущую неделю, она доложила это моей матери. Та, всерьез обеспокоенная моим здоровьем, решила перевести меня на домашнее обучение, чтобы обеспечить мне щадящий режим и постоянный присмотр. Однако, чтобы провести обследование, мне нужно чаще бывать в городе, где живет мой отец и бабушка, ибо в нашем захолустном поселке медицинские возможности были убогими. И мне предстояло отправиться в город. 
С этого момента во мне начинает возрастать чувство вины. Мне стыдно. Потому что мое тело стало бракованным, а  мать теперь прикована к больному ребёнку. Проблема в её жизни поверх еще одной начатой проблемы взаимотношений с моей сестрой, как слоеное тесто. Мать скорее всего, считает нас своей ошибкой, хотя не "скорее всего",  а точно. В тех условиях выживания в поселке у неё не было нужных условий, возможностей и связей. Она не работала, не училась, жила на алименты. а мы  потребляли её бытовой труд; дрова, вода, еда.   Беда была не в том, что мы ели и пили, она в том что мать намеренным самопожертвованием изводила себя до обмороков не позаботившись о себе. И так и не смогла дать нам ничего, кроме того, что делала по инерции. Но ведь такнельзя... любить детей уничтожая себя.
Но по-другому она не имела представлений, смогла бы, но не знала иных способов. Теперь всем стыдно и больно.

Мне проводили обследования и до сих пор не дают выписку на МРТ, хотя ставили и холтер, и сдавали анализы, и кардиограммы с УЗИ. Больше не посещая школу с шестого класса я получила образовательную яму.

С переездом моя жизнь ощутимо изменилась за последние несколько месяцев. Это дошло вплоть до решения остатся жить в городе и переводится в другую школу, но та встретила меня не самым приветливым образом. Попытка сдать аттестацию обернулась частичным провалом. Половину предметов я освоила успешно, а вот с остальными возникли серьезные проблемы. Даже в учительской обо мне окликались: "умная, но ленивая" - пусть я и сама знала о своем потенциале, но необходимость прилагать усилия мне казалась непосильной ношей. Аттестация вызывала необъяснимый ужас (хотя это еще не самое страшное в жизни, в тот период мне это казалось непреодолимым препятствием). Я, паникуя перед преподавателем, даже не вчитываюсь в задание, вывожу неровный почерк ручкой, наобум ставлю закорючки, ненароком ошибаюсь в написании слов и тому подобное. После моих неудач с учебой, возникали настойчивые вопросы с к моим родителям по типу: "вероятно, ваш ребенок так плохо учился на домашнем обучении, что сейчас не способен справится с легчайшим заданием?" 

Дело в том, что мне давался всего месяц на сдачу всех предметов, ранее, я вовсе и не занималась учебой, в этом и была моя вина, я думала что после обследования моего сердца и дальнейшего восстановления здоровья, я вернусь в прежнюю школу и мне помогут поднять успеваемость там, но не тут то было, как я говорила ранее - на мои планы и ожидания насмешливо плюнули.

Я пересдала предметы в начале осени следующего года, уж не хотелось возвращаться обратно в ту чужую школу, сидеть под надзором перед тех-же учителей. Встретили они меня с любезными, но фальшивыми улыбками, а когда пришли результаты, даже говорили, какая же я всё таки способная, могу, когда захочу…

Я не отрицаю важность образования, но сомневаюсь в эффективности существующей системы оценки. Она ничуть не учитывает индивидуальные особенности, интересы и таланты каждого ученика. Вот например, ты поёшь фальцетом в хоре, но сольные партии тебе не даются. А тебя всё равно оценивают именно по ним - и выкручивайся, как знаешь.

Мои долги по учебе закрыты для того чтобы нас не допрашивала опека и управление образования, а сама я, продолжала обучатся на дому под собственным руководством, в окружении купленных мне учебников. 

***

Какая же в этом всем связь? Не знаю, уже не помню, что хотела донести этим, писала на эмоциях, этой ночью. Суть - у моей сестры было детство, не идеальное, но оно было, пусть и с бедностью, усталостью. Но была её младшая сестра, которая смотрела на неё с обожанием. Была мать, которая искала ей работу, оплачивала учёбу, пробивала дорогу. Всё это было. Ей протягивали руку а она плюнула на всю нашу и без того хрупкую жизнь. Ради жизни с первым встречным в чужих углах, без денег, без будущего, зато в сомнительной свободе. Оставила нас и после всё пошло под откос. Выстроив своё хлипкое счастье поверх осколков моего треснутого мира что я видела в ней единственной. У неё нет ни работы, ни нормального жилья, но она всё равно останется там. Она выбрала эту борьбу, а мне свою борьбу навязали без моего согласия.
***
Так как мать съехалась вместе со мной к отцу, от новых конфликтов в семье это не уберегло, наоборот, скорее предвещало. Мать упрекала отца в безучастии, он в ответ бросал что-то резкое о её вечном недовольстве.

— "Ты никогда не знал, что происходило у нас, тебе лишь бы быть со своими ****ями!" — кричала мать.  - "Ты просто уехал и оставил нас выживать в той сарайке! Ты думаешь, что все так просто?  Я одна тяну всё и всех на себе, всё постоянно сама, думаю за всех и все решаю! А ты даже не интересуешься, как у нас дела!"

— "Я звонил когда мог!" - вскричал отец, его голос был таким же озлобленным, с хрипотцой.  

- "Даа? Неужели! А вот когда я тебе звонила ты всегда орал мне в трубку чтобы я тебе не мешала, должно быть, развлекаться с твоими прошмандовками! Ты ушел, когда она (я) родилась!"

Была ли я их дочерью для них обоих? Нет, не была, или была — да сплыло. Они ненавидят друг друга. Но ещё печальнее — они не любят и меня, а если и любят, то любовью больной, уродливой, которая душит. Как мучительно стоит мне понимание того что моё существование для самых близких людей стоит лишь повода для брани. Они и забыли, что я – плоть от плоти их, что я тоже страдаю.

Вскоре, я слышу как они начинают драться, мать визжит не своим голосом:

 -"Убери руки!"

- "Пошла вон отсюда!" - выталкивает её отец из комнаты.

... Я затаила дыхание, на глазах наворачиваются слезы, вскакиваю с кровати. Мать зовет меня, а я продолжаю стоять в оцепении в дверях своей комнаты и выкрикивая дрожащим голоском: "не трогай её!" - повторяющийся случай что с сестрой, но теперь, я защищаю мать... Мне не хватает смелости выйти из комнаты, нет, я не хочу видеть их бойню как в позапрошлые разы... Мать приходит в мою комнату растрепленная и гневная. А позже, когда я выглянула, то увидела как отец сидит в своем кресле с кровью на левом виске. 

Как я это ненавижу... Ненавижу и одновременно с этим очень сильно страшусь. Они снова начали драться, использовать бранные слова, доводить друг друга, я ничего не могу, ни помочь ни уладить, ни высказать того что считаю о них. Я не встаю ни на одну из двух сторон, меня гнетет их присуствие, а когда они снова сходятся в одной комнате, мне становилось до дрожи беспокойно от мысли что если они снова спровоцируют новые конфликты, и последствия выйдут ужасными. После таких случаев, я стала чаще уходить на прогулки в одиночестве, даже если за пределами дома мне было скучно, я желала отсуствовать, не появлятся в квартире до позднего вечера. 

Кровь-то одна, да будто проклятая...

Почему для простого продолжение рода и поддержание существования человечества, столько условностей как любовь и тому подобное. Что это всё вообще значит? (Моя мать говорила что любви не существует, вероятно, потому что сама в ней разочаровалась,  но так бывает, что человек не верит в то, чего не познал, с чем не сталкивался, и никогда не видел лично).  Просто ведь эта условность ценится словно без нее невозможно существование крепкого союза. Но, разве генетическая  к воспроизводству не является достаточным стимулом?... Разве любовь на самом деле не простое завуалированное желание обладать? Подчинить другого человека своей воле. А ревность – всего навсего проявление первобытного инстинкта сохранения своего "имущества".

Правда выслушивать их ссоры мне оставалось недолго.

Мой старший брат был  на передовой с самого начала войны. Прошло два года совместного проживания и моему глупцу-отцу словно что-то торкнуло, он часто начинал разговоры о наших политиках, о войне и долге.

- "Негоже отцу сидеть дома, пока сын воюет" - цитирует отец.

- "Ты где таких фразочек набрался? И главное - куда собрался? Воевать? Сиди, рухлять старая."

Но отцом все давно было решено. Около недели он разбирал вещи, какие возьмет с собой какие нам в квартире оставит. Мать, с покрасневшими от слез глазами приходила к нему в комнату и несколько раз, не просила, а требовала одуматься. Наступали заморозки, меня не отпускали на улицу и мне оставалось продолжать прятаться в своей комнате, стараясь не слышать их криков, по прежнему проникаясь ужасом происходящего. Я помню что в тот период мать часто напивалась вином и шла к нему в зал, уже жалобно умоляя его остаться ради нас. - "Ну уж хоть младшую дочь вырасти до совершеннолетия! Почему ты снова хочешь свесить ребенка и все проблемы на меня?!" Он её не услышал, и контракт уже вскоре был подписан. Я видела его в последний раз стоящим в прихожей, на пороге войны, и не могла поверить, что он уходит, отказываясь от возможности дожить до конца дней своих спокойными буднями. Покаянно признаюсь в том, что я молила о его скорой смерти, только чтобы матери было лучше, я считала, это успокоит её душу и ему самому не придется страдать в окопах, но всё стало только хуже.
***

Больших усилий мне давалось понимать свою мать. Она задыхаясь от зверского гнева, клялась, что убьёт отца. Уверяя меня, что он тиран и источник всех её бед. Когда пришло известие о его гибели на войне, я ожидала увидеть мерзкую для этой ситуации гримасу блаженства, освобождение от ненавистного бремени. Но вместо этого она зарыдала. Её слёзы текли рекой, затопляя комнату скорбью, которая показалась мне лицемерной, ибо она оплакивала того, кого ещё не так давно проклинала. Чего она хочет? Ну-же, он скончался, попляши, наплюй, так скажем, на могилу, почему сейчас ты льешь слезы? Она говорила, что смерть на войне принимает по другому. Но, я считаю что вне зависимости от условий, места, причины в которых умирает человек, исход всегда один. Мать была безутешна. Ей нужно было выговориться, излить душу в бессмысленных разговорах о войне, о его последних днях, о том, как всё могло бы быть иначе. Ей нужно было облегчение, пусть даже теша себя в безумных фантазиях о том, как его стоило покалечить, лишь бы он не сбежал на войну. Она однажды промолвила, что я способна её выслушать, что я понимающий психологию человек, может, даже я могла бы ей разобратся в себе. (что я считаю не так.)

- "Ты не глупая девочка."

- "Да ну, я совсем тупая - как пробка, я-я... Я деградант, прокрастинатор."

- "кто?! " -  Мать разразилась хохотом - "Вот тут то ты и спалилась, они таких слов не знают."

Я смолкла, хотя присуствовало чувство облегчения что я хоть как то смогла поднять ей настроение, хоть и не нарочно. Однако дальнейшие события, были вовсе не радостными. Матери с сестрой отца предстояло опознание, договоры насчет поминальных обедов, и тому подобное, мой старший брат был сопровождающим груза (цинковых гробов) из зоны действий той войны, и тоже поприсуствовал на "мероприятиях". 

(Только в те моменты, как та же организация похорон мать была собранной, и будто отстраняла от себя эти переживания, чтобы достойно похоронить своего бывшего мужа.)

***

Восьмого февраля мать уехала на арендованной машине моего старшего брата, и даже не предложила мне поехать вместе. Потом меня забрали  только на поминки. На похороны я не попала, т.к она не хотела, чтобы я была там. Со слов матери, там и места не было, пол-церкви его коллег и родных, мне, точно нечего делать в том обществе, пусть нас и объеденила одна беда, но горя с событий я так и не  почувствовала  (каюсь, что мне не было жаль родного отца, я даю вам право судить меня.)

...Лицо отца, застывшее в рамке, буравило меня взглядом с того света. Мне казалось, что передо мной разворачивается жутковатая сюрреалистическая картина, в одно мгновение ока показались мне  отвратительные монстры в лицах родни что облепила поминальный стол, чьи маски скорби скрывали истинные намерения и грязные помыслы. Я знала, что стоит только закончиться этой траурной церемонии, как они, позабыв обо всем, весело разбредутся по своим домам, чтобы предаться обыденным радостям и порочным утехам. Эта мысль вызывала у меня отвращение. 

Рядом со мной сидела  мать с потухшим взглядом, и  брат что сидел ссутулившись, ковырял вилкой в своей тарелке. Сестры, к слову не было, поездка обошлась бы ей довольно дорого и длительно, а к отцу она не питала особой привязанности, как и я.

Осиротели. 

Одна неизвестная мне тогда родственница по его линии, пододвинула к себе портрет, капая слезами на стекло, и раздался её пьяный вопль. Мерзкие рожица родственников мигом искривились в немой просьбе женщине заткнутся. Очевидно, что отец, как и другой любой  человек оставил после себя клубок неразрешенных обид и недосказанностей. Оно и видно, что некоторым, будто было все равно насчет его смерти, а пришли дабы не получить осуждения.  "А что на покойников обижатся, я только жизнь себе портить  буду"- ответила моя мать. - Соглашусь с ее словами, глупо держать обиды на тех кого уже нет. Но и оправдывать и лгать о его святости не имеет смысла, человеком он был не из хороших, с её ранних слов он бил её и их первенца (моего брата), изменял. После вовсе покинул нашу семью, но продолжал её преследовать и угрожать дабы она не устраивала личной жизни ни с кем другим. Я родилась после развода, и от родни по отцовской линии пошли слухи что я "нагуленная" но увидев меня только первый раз, на поминках, они стали заговариватся как же я на него похожа, "папина дочка" и тому подобное. Вот же лицемерие.

Когда все закончилось мы поехали на кладбище.

У могилы толпились мы - я, мать, мой брат, сестра отца (не желаю упомянать ее в записях своей тетей).  Я стою глядя на холмик свежей земли,  на крест, и дату на нем, дату его рождения и смерти, он прожил почти 50 лет. И за все мои собственные годы отец был для меня далеким образом, чем близким человеком, так должна ли я чувствовать скорбь? В моих ли обязанностях припадать на коленях к его гробу, мазая себя в грязи  и поттаевшему снегу, ударяя руками по венкам, холмику земли, пытаясь столь нелепо достучатся до его безвольного, родного тела, утопающим в земле? Он же мой отец,  но единственное чувство, что я испытываю это  облегчение. И я должна корить себя за черствость, за отсутствие любви к человеку, который дал мне жизнь. Но разве он был мне отцом?

Небывалое чувство, будто ледяной ветер пронизывает меня насквозь  откуда-то извне. Будто его душа, неприкаянная и злобная, пытается меня укорить, холодит он сердце мое своим презрением. Меня накрыло необъяснимым страхом без возможности облегчения даже дыхательной практикой, что то не давало мне сбросить его со своих плеч. Я уже надеялась приглушить чувство его гнева с того света, повторяя в голове: "прости, прости, прости меня..."  

Оглядывая кладбище, у меня невольно появилось осознание бессмысленности человеческой суеты. Зачем все эти усилия, если в конце пути нас ждет лишь небытие? Задумавшись о бренности существования, я не могу не вспомнить о мелочах, на которые мы тратим большую часть своего времени... А ради чегпродолжать о жить мне, чем мне заполнить экзистенцистиальную пустоту, психотропными веществами, спиртным? Жить плотскими утехами? Или жить для того, для чего люди вообще востребованы с точки зрения природы (не самой вселенной, философии и прочем), идти зовом природы и рожать детей?
Увы, и этот вариант меня не устраивает. Зачем посылать мужчин в армию, на войну трепля его за уши и крича в них про долг Родине?
А кому вообще чем то обязан человек? Он должен быть благодарен за то что такое же уязвимое существо берет власть и обустраивает социальную структуру по которой живут остальные? И ведь придумали же в обществе как жить надо как не надо, какой долг и финансы отдаешь за житие бытие в этой клетке. Отвратительно, страшно, невозможно.
Невозможно жить. И люди не задумываются о том что происходит, они боятся остаться без денег и узко мыслят в рамках - важность морали и материальные блага в этом обществе.
Зачем мы живем. Что  нам должно дать смысл? Самообман, которым люди привыкли жить, и продолжают вкушать иллюзии?
Конкретно сейчас никто не предлагает так жить, люди уже включены в это действо, рождены в нем, и если выйдешь за переходящую грань  вопросом - "а зачем это все, вы понимаете что мы живем впустую?" Так они не смиряются с этим и отторгают.
Мало кто согласился бы с моим мнением, кто бы проявил некое понимание и симпатию
хотя и симпатия тоже смешное  слово, это явление работает на гормонах, и прочем...

Для кого мы строим мир, когда его хотят разрушить?
Я даже не знаю какая мы форма жизни, может быть мы чьи то ворсинки на одежде, дословно.
 Суета ради суеты – разве не в этом проходит наша жизнь? Пока одни упиваются жизнью, утопая в роскоши и безделье, другие рыдают над остывшими телами своих близких прокляная судьбу за ее жестокость.  Кто-то только зачат, кого-то уже погребают. 

Почему жизнь, лишённая явного смысла, всё же обладает ценностью? И вот оно, в моей голове зародилась вполне себе мудрая, как мне кажется мысль: ценность жизни состоит лишь в том что мы осознаем ее хрупкость...

***

Проявление странностей моей матери не ограничивались. Каждое утро она отправлялась в церковь, но не за упокой души отца, а ставить свечи за упокой его сестре и матери. Она часто произносила что то вроде: "Чтобы им не достались выплаты." (Потому что - семья бичей и алкоголиков, у них там свои личные счеты, даже отец как то промолвился что не хочет чтобы им достались выплаты, на случай чего.)

А потом, не получив помощи свыше, она этим "свыше"  решила сделать меня. Мать уверовала, что я обладаю даром исполнения желаний. 

"Ты у меня особенная" - бормотала она, заглядывая мне в глаза взглядом  надежды, граничащей с безумием. Начинались наши паломничества по церквям. Меня откровенно говоря - таскали, по святым местам, заставляя шептать молитвы и просить о деньгах. Но в церкви я ощущала себя необычайно гадко, омрачать это святое место корыстными желаниями матери казалось мне величайшим грехом. Я соучастница порочного преступления. А пристальный, запечатленный на иконах святых взгляд всё это время словно был обращен на меня с немым укором... 

Началось гадание и наведение порчи на картах Таро. Она верила во всю эту бредь и насылание порчи. Говорила, что я должна помогать ей, твердя, что у меня нет другого выбора. А я не хотела быть частью этого, но и не могла противостоять матери. Лишь разок, когда я отказалась участвовать в ее "обрядах", она, моментально вспыхнув, высказывала мне о том что я на стороне его родни, что я желаю ей зла, назвав отродьем, что сильно ранило меня. Как теперь посметь заявить о себе, когда во мне течет кровь "подхалимов"?  Я же всего-навсего продолжение тех, кого презирают. Махнув на всё это рукой (видимо ей надоело), начало проявлятся полное безразличие матери к повседневным заботам, она не готовила, снова захломляла дом мусором, прямо как тот, что в поселке. Я старалась не обременять ее, и искала утешение вне дома, проводя время со знакомыми (все таки подобие "друзей" своего возраста я нашла.) Для меня уже было обыденностью проводить больше времени на улице нежели в квартире, мне было всё равно если обо мне спохватятся. Главное слово - если.

 Когда меня приглашали в гости, я  старалась наесться там впрок, зная, что дома в ближайшее время меня будет ждать пустой холодильник. Порой, находя купюру денег или рассыпанную на земле мелочь, я, подобно нищенке, судорожно подбирала эти деньги и  стремглав бежала в ближайший магазин или ларек, покупая себе хотя-бы выпечку. Для дома едой закупались либо мать либо я, но и набирали мы немного, порой, даже издевательски мелочно - бутылка сока, пакетик выпечки на один вечер, фрукты, и всё.

...А как то я мельком видела криминальные передачи по телевизору, В одном из выпусков какой то программы рассказали, как одна женщина, мать-одиночка сбросила своих двоих детей с 8 этажа своего дома. Когда её обнаружили, то она сидела на лавочке и пыталась выкурить весь табак из пачки, тем самым пытаясь покончить с собой таким образом, а прыгать вслед ей было, видите-ли страшно. Чудовищный поступок. Мать на то и сказала: "как же я порой понимаю это состояние, когда обречена, с детьми на руках, без своего мужчины..." - она даже подчеркнула эти слова, испустив из своих легких тоскливый вздох и устремив недолгий взгляд мне в глаза. Я боялась, сильно боялась что она решит меня убить - собственная мать, что моя кончина произойдет внезапно, от ее рук, я думала что я доставляю ей лишних хлопот, и она прикончит меня в отчаянии...
Я хотела узнать что таится в её сознании, действительно ли, от меня планируют избавится или я беспокоюсь до бредней? Она моя родная мать, она же желает мне только лучшего, но кто знает, когда тебе воткнет нож в спину даже близкий, я не питала уверенности к членам своей семьи настолько, что даже подозрительный алкоголик из подворотни казался мне добродушнее.  

Но я доверилась мнению что ничего не случится. Только вот с каждым годом я убеждалась, что она стала  помешаной на мести, кошмарным, безумным человеком. Я случайно для себя словила ее "на горячем."

- "Да чтоб ты сдох!" 

Она водила острием кухонного ножа  по лицам на фотографии, родни отца, и после, как в судорогах стала  сгибалась и приподнималась над столом с каждым ударом, бешено, непрерывно прокалывать бумагу со звуками стука лезвия по столу. Сначала по его матери потом по его сестре. И шептала: "Чтоб ты сгнила...", "Чтоб тебе пусто было...", "Чтоб ты мучилась.."

Это уже была не моя мать. Это была какая-то другая женщина, с чужим, искаженным злобой лицом. Хоть я сознавала, что она давно не в себе, и смерть отца подкосила её, но то, что я видела сейчас, было за гранью. Это было что-то первобытное, что жило глубоко внутри неё и выцарапывая душу, вырвалось наружу. Я не могла не думать о том, что эта человеческая сущность, которую я когда-то знала, теперь стала чуждой и опасной.
Как легко человек выходит из строя? Достаточно одного удара судьбы.

***

(Никто по ее прихоти не скончался, но большая часть денег достались ей, как она хотела: "моральная компенсация за все годы" и "по справедливости". )

И всё-же доверие - хрупкая и неустойчивая вещь. В мой список существ которым можно доверять люди не входят, а если они и подписаны, то точно в самом низу мелким почерком. Измученная годами одиночного воспитания, мать все же приняла решение, которое мне тогда показалось предательством. Или скорее кто то всевышний услышал мою мольбу о "кто нибудь, сделайте так, чтобы это прекратилось."

Мое будущее, подобно пожелтевшему листу - оторвали от родной ветви и бросили на произвол судьбы. Мне предстояло в очередной раз переехать, но уже навсегда, и жить у знакомой женщины моего старшего брата. Да ведь и ранее я замечала частые уходы матери, она говорила, что всё мечется по выплатам и прочим финансовым вопросам, таким как задолжность отца по кварплате, (моя сестра и мой брат уже давно там не прописаны, но с них все еще требовали денег.) Но оказывается она шла на встречи и обговаривалась с женщиной к которой решила меня отдать. Устроив мое "удочерение" без опеки, и прочей бумажной волокиты.

Сдали меня не женатой ни разу даме, именуемой Х. Ей было лет за 40, детей она не имела. Когда мать сказала мне, что отдает меня к другой женщине, я не произнесла ни слова в ответ, хотя мои губы мелко задрожали, но звук так и не вырвался наружу. 

Куда теперь приткнутся мои мысли, и остатки детства, которое только что оборвали на полуслове...

Неужели люди так легко отказываются от тех, кого когда-то называли семьей?

***

Прошагав чуть дальше от столпища людей. Женщина взяла меня за руку  и повела за собой до своего дома, а я шагала рядом и часто озиралась, рассматривая незнакомые здания и улицы... Прибыв с ней в ее двор, я сразу почувствовала холодок, проскользнувший по спине. И тут то я понимаю, что назад пути отрезаны, теперь я вынуждена жить в крупном городе, с чужим мне человеком что не вызывает моего доверия, а она, кажется вполне рада мне.  Опекунша встретила меня с распростертыми объятиями и ласковой улыбкой, но даже это не смогло рассеять нависшее надо мной предчувствие. Когда она подходит ко мне мой разум в этот момент находится в плену  удушающего страха. Я готова была в тот момент занять себя разглядыванием грязи под ногами, лишь бы избежать ее взгляда.
Я ощущала за собой долг, одним своим существованием, потреблением её пищи и средств, я становилась паразитом, вредителем в её жизни. Мне хотелось исчезнуть, лишь бы не чувствовать этой гнетущей зависимости.  Я боялась своей неспособности соответствовать ее ожиданиям...
Меня преследовали ночные кошмары, но самым частым сновидением являлась предыдущая квартира без двери на петельках. Дом без защиты, без порога за которым можно спрятаться от мира. Внутри сплошная пустота, вся мебель попросту исчезла. Голые кирпичные стены, которые начинают неумолимо надвигаться и сжимать пространство вокруг меня. Стены сужаются. Я кричу, но мой голос тонет в этой безмолвной агонии. Дом пожирает меня заживо. Я просыпаюсь в холодном поту с мелкой дрожью в руках, смотря на потолок, стены, убеждаясь что всё это пространство меня не поглотит, но я не могу избавится от чувства тревоги просто так. У меня зарождался беспричинный страх к высоким, каменным зданиям. Когда я поднималась по ступенькам до четвертого этажа я часто задумывалась о том, что по сути, не было бы сейчас здания, то я нахожусь на приличном расстоянии от земли... А что если именно этот кафельный пол, с колотыми трещинами, словно нарочито напоминая мне о моем страхе - обрушится подо-мной? Да не дай Боже!

***

Кошмары преследовали меня во снах и наяву. Кошмар в сознательном состоянии назывался жизнью. Только я проснулась как в реальности было ничуть не лучше. Моя опекунша интересовалась в чем дело, но я всё отмахивалась.

 ***

Музыка Вагнера звучащая из динамиков старенького радиоприемника, заполнила  маленькую кухню, откуда доносилась известная композиция  "Полет Валькирий". Звучало внушительно громко. В то время как опекунша спокойно помешивала ложкой сахар в чашке чая. Честно говоря, я даже засомневалась, хорошо ли она слышит, ибо она напомнила мне глуховатую старуху, которая даже при столь оглушительном треске аппарата будет ворчать на то, что музыка играет слишком тихо. Она заметила что я пришла в кухню, дождалась, пока я сяду за стол со стаканом воды что я налила себе из графина, тут же начала утреннюю беседу:

– "Знаешь, а у меня эта музыка никогда не ассоциировалась с полетом. Скорее, с каким-то морским наступлением. Представляются корабли с пушками… такая мощь, натиск."

-"А мне почему-то кажется, что кого-то казнят."

Она сначала рассмеялась, но потом ее лик принял скептическое выражение, удосужившись поднять на меня серьезный взгляд переспросила: - "Казнь? Ну, в этом что-то есть. "Какая-то торжественная, наверное. Масштабная."

Неловко и спешно увиливая от темы, я  издала саркастичный смешок, как бы высмеивая собственную «глупость».  Торжественная казнь под Вагнера. До чего же я иногда додумываюсь! Хотя захотелось спросить себя - почему именно казнь? Слишком часто, да слишком легко, я превозношу смерть, наделяю ее каким-то зловещим величием. Почему даже в  будничном диалоге я так легко и непринужденно говорю о ней?

 ...Неоднократно, у меня появлялось острое ощущение приближения собственной кончины, будто она наступит весной. О беспокойном чувстве стали прокручиватся различные неприятные мысли, в мой разум словно всаживали острие ножа по самую рукоятку, и лезвие внутри меня сыпалось на кусочки, оседая в глубинах разума, подобно грязи что невозможно вымыть даже самыми едкими моющими средствами. Успела ли я счастливо прожить свое бытие, а не существовать в безмолвной тишине собственных страданий, о которых никто никогда не узнает? Никто не видел мою уязвимость, и не принял с грузом чужих мук, а я так и не увидела ничего хорошего в своей ничтожной жизни, неужели на этой ноте она и оборвется?... Читая статьи, как справлятся с этой проблемой - многие делятся мнением, что стоит смириться и раскаятся перед Господом-Богом. Но, имеет ли смысл не религиозным людям посвящать последние дни, месяцы своей жизни,  приближением к нему, молитвами, раскаянием. С чего вдруг вера в божеств должна успокаивать людей? Разве не очевидно, что наша жизнь зависит от нас? Это перекладывание отвественности своей судьбы, в руки неизвестности. Если есть предчуствие - надо обследоватся у врачей, если есть очевидные проблемы со здоровьем, быть осторожнее и не иди на риски и к перенапряжению, возможно, продлить жизнь еще получится. В чем суть ходьбы по церквям и храмам, молясь и надеясь чтобы Бог смиловался и забрал твою душу в несуществующий мир как - рай вместо ада? У меня всегда возникали мысли что верующие отдали себя на растерзание чужой воле, в надежде, что кто-то свыше решит за них все их ничтожные проблемы. Люди будто входят в свои веры ценой отказа от собственной воли, от критического мышления, от самой жизни. 

...Что-то я отвлеклась, так вот что по чувству - это тревожит меня, и беспокоит даже в обычные моменты присуствовала постоянная тревога... И это предчувствие, всё-же оказалось не просто-так.

                ***

Мир для меня лишен красок, а жизнь смысла. Зачем мне дана жизнь которую я не смогу сохранить себе? Сдавленый вхлип доносится из моей груди, слеза скатывается по щеке... Я способна испытывать эмоции  по типу замешательства и охватившей сейчас тоски, только потому что я - человек. Не "мёртвое" невоодушевленное тело, человек, что сгорбился под терзающей душу тяжестью бытия. Все кажется таким непонятным, я никого и ничего не понимаю, мне приносит страдание мое непонимание, мое бесцельное бытие в этой свободе. Даже мать что привела меня на свет, теперь не вызывает во мне теплых чувств и кажется чужой. Я не нужна ей, а себе - подавно. Что уж говорить - одна кровь и гены не гарантирует того что с так называемыми "родными" людьми вы не будете вести между собой также, как с чужаками - неловко, боязно, с безразличием. У всех людей своя точка зрения, и каждый готов ее отстоять, у каждого свой взгляд на жизнь, и каждый будет думать что она верна, каждый станет делать то, что удобно ему, уставшая мать сделала свой выбор в пользу себя отдав меня другой женщине, понять я ее могу, но простить - наврядли... Одно негласное правило людского бытия что я заприметила: природа человека - это быть эгоистом, если он не таков, значит он больной. 

...Я пошла в ванную комнату, умыть лицо и привести себя в чувства. Мельком взглянув на свое отражение в зеркальце: немного расширенные, как обезумевшие глаза человека что только проснулся от кошмара, в них могло бы читатся: ни-че-го. Черты лица заострились, кожа потеряла всякий румянец, а цвет болезненно бледный, померкший... - "Ну вылитое выражение Сальвадора Дали" - с  иронией бормочу я себе. - в прочем, так оно и выглядит. Внезапная боль в области груди напомнила о себе, я нагнулась над раковиной, ожидая, пока первые неприятные ощущения спадут.  Может, мне стоит покончить с собой? Освободить себя от мучений путем саморазрушения..

***

В марте, не проспав и часу, я всю ночь провела время сидя в одиночестве своей комнаты до рассвета. Как только ненавистная мне женщина наконец ушла на работу, я поняла, что  готова к осуществлению затеяного. Но ранее, я сознавала что хочу покончить с собой но не могла. Все мои жалкие потуги разбивались о трусливую мысль - "а что, если у меня не получится" а не - "всё же я не готова умирать..." Почти каждое утро (часов так 4-6) сопровождалось моими истериками, однажды, оставшись в один из таких моментов борьбы с собой, я стояла на коленях у входной двери в прихожей тщедушно ревела, думая: "а стоит ли оно того..." До чего же жалкой я казалась себе в эти моменты. На самоубийство идут отчаявшийся, на убийство - решимые, увы, я отношусь к первой категории.

***

Я добралась до озерного парка в этом чужом городе. А в голове всё тоже:

"Ради чего мне продолжать жить? Я заставляю себя делать это, но внутри я ощущаю что полностью опустошена, терпеть происходящее я больше не в силах, либо я скончаюсь от сердца, либо от своей руки прервав душевные и телесные страдания что тяготят меня день за днем. Все эти слова отвращения вкусят на губах, потому что жизнь далеко не сахар, жизнь - сущий кошмар, который не имеет ничего прекрасного кроме морального истощения с течением времени и бессмысленных действий чтобы заполнить её строки, так называемой своей биографией, прежде чем впасть в непрерывный "сон"... Моя критическая отметка усталости достигнута. Мне горько. Здоровье истрачено в молодые годы, а адекватного будущего у меня возможно не будет...  Хочется кричать и звать на помощь, но я знаю, что никому нет дела до малосущественной души вроде меня. 

Я делаю глубокий, и последний в своей жизни вдох, впервые делая попытки насладится воздухом что вскоре покинет мою грудную клетку. Осматриваю манящую водную гладь, что отблескивала изредко проникающими через тучи, лучами солнца. Я поднимаюсь, оперевшись локтями и задирая ноги на перила моста, удобно усиживаясь на них, прежде чем... Мое тело чувствует кратковременную невесомость, в процессе падения я прикрываю глаза. Уже оказавшись в воде, холодная жидкость окутала мои конечности прежде чем постепенно ухудшать слух. Мороз пробирается до костей и ощутим слишком сильно. Глаза застилает вода, что немного щиплет, а уходящий вид поверхности уже размыт. Я неожиданно для себя делаю вдох с открытым ртом, но из моего рта пошли пузыри, что поднимались кверху и тут же лопались. Легкие жгет, нос и уши заложены леденящей водой. Несмотря на предсмертные, неприятные ощущения, я почувствовала что это то, что возрадует меня. Это столь желанное чувство освобождения от собственных оков мук и жалкого тела. Неужели я так легко могла осуществить свою цель? Мое тело стало опускаться на дно. "Я должна была это сделать раньше..." - отзывается последняя мысль в моем разуме. И ведь разве можно винить меня за то, что я мечтаю о забвении, о сладком, безвозвратном небытии?
***
До чего же мне стыдно, не суметь переступить даже порог смерти. Порог между жизнью, ставшей невыносимой ношей, и тем манящим забвением, в котором я искала утешение, но даже в этом мне было отказано. 
Я лежала на койке, подавив кашель, глаза прикрыты ладонью но вскоре рука свободно свисает с края. Сердцебиение напряженно отдает гулом в висках. 

В палату вошла моя опекунша.

 Милая, что же ты наделала? – пролепетала она, присаживаясь на край койки. Однако сквозь ее фасад беспокойства выползало отвращение. Как будто я, вытащенная из воды, стала грязной, испорченной вещью, а мой поступок осквернил ее идеальную картину мира. Увидев мою безответную реакцию, она продолжила:
Врачи говорят, тебе повезло, —  сама мысль о моем "везении" вызвала у нее раздражение, что я заметила по ее мимике, слегка скорченному лицу и глазами в щелочку.
Материнское отречение было  болезненным ударом, однако, к счастью, или сожалению, ее мнение не имело решающего значения в вопросе моей дальнейшей судьбы.

Меня забрали на принудительную госпитализацию без суда — хватило заявления Х. Я же формально под её опекой, хотя мать даже не лишали прав, она просто не объявлена.

— Тебе нет восемнадцати. Решение о продлении лечения принимает опекун.

— У меня нет опекуна.

-  Х подала документы. Пока вопрос не урегулирован, вы останетесь здесь.

Одновременно с этим, у меня образовывается мысль о том, что родная мать, возможно, воспротивилась бы такому развитию событий.  Воспоминания о былом доме, пусть и болезненные, теперь казались недостижимым раем, утраченным навсегда.

***
Мне стоит  показаться в глазах  работников псих-больницы вменяемой, скажу им, что я не подумала о маштабе своей проблемы себе и близким (которых у меня не было но опекунша была в счет), о последствиях и все в таком духе.
Меня спасли и вернули в мир, от которого я так стремилась сбежать, но кому теперь легче от этой помощи?

***

Получение  того что нужно, путем подчинения и склоненной головы в глубочайшем почтении - такова была моя тактика. А мне нужно было поскорее выписатся оттуда. Врачи не заметили ни единого буйства с моей стороны, и это, играло мне на руку, да и будь я действительно невменяемой, я бы думала о том как правдоподобней притворится? 

Там, на завтрак нам часто давали блины с разными начинками, но именно творог едва заметен, его специально пожалели для тех, кто и так обделен многим. Безвкусные, резиновые лепешки, созданные чтобы утолить голод, но они оставляли лишь ощущение пустоты, абсолютно никакой сытости в них не присуствовало. Затем встреча с врачом, короткий разговор с вопросами на которые я стараюсь отвечать как можно более разумно. Среди пациентов я теперь лишь одна из множества таких же «больных», отмеченных клеймом суицидальной попытки. Психиатры видят во мне статистику, забывая о человеке, доведенном до отчаяния. Изоляция от внешнего мира, лишение привычных радостей и хоть какой то поддержки лишь усугубляют моё состояние. Надежда на понимание и исцеление угасает с каждым днем, оставляя меня наедине со своей тоской... 

***

Но вот настал этот свободы, когда они решили, что я «готова к возвращению в социум». Подписали бумаги, выдали рекомендации, напутствия. Но кто соизволит вернуть мне 4 месяца моей жизни запертые в стенах? Задача первостепенной важности после выписки: работа, (так как учеба мне не светит). Но как объяснить работодателям этот пробел в биографии? Может, попробовать врать? Но ложь, как известно, имеет свойство выползать наружу в самый неподходящий момент... Нужно успокоиться, составит план и найти работу. И всё - нужно-нужно-нужно.

Прошло не внушительное количество времени с момента выписки из псих-больницы, когда уж больно торопливо опекунша решила пристроить меня в отдельную квартиру. Очевидно, это решение не по "доброте душевной", я ей, как и матери, изрядно надоела. 

Бумаги на мое совершеннолетие тянулись медленнее, чем я выписывалась из больницы. Так что жильё и счёт пока были на неё. Довольно удобно, государство само создало лазейку, а опекунша ею воспользовалась. 

-"Вот тебе, милочка, уголок. Буду тебе его оплачивать". Мое жилье было маленькой квартиркой с осыпающийся штукатуркой, неприятной вонью из ванной комнаты, и едва присуствующую, да и то старую мебель, кровати не было, только матрас на полу.


Ну вот, теперь и у меня есть дом. И эта мысль заставила меня почувствовать себя настолько смешно, что мне захотелось плакать.
А через три месяца, десяток «утерянных» справок мне наконец вручили папку с моей (условно) новой жизнью. 
***
Дождь окутал город. Машины, рассекая лужи, оставляют за собой сверкающие хвосты брызг. Люди спешат по своим делам, их лица скрыты под зонтами, я безучастно созерцаю их движение. Протягиваю руку к настольной лампе, её назойливый свет вдруг стал невыносим, слышится щелчок выключателя – и комната погружается в мягкий сумрак... 
А чего я сейчас хочу; выпить? Слишком банально. Закурить? Вот это уже ближе к истине. Но почему именно курить? Мне нужен мерзкая никотиновая отрава что ли? Нет... просто выпускаешьс дымом вместе с всю эту тоску, что скребется под ребрами. А ведь если подумать, это похоже на дыхательную гимнастику: вдох, задержка, выдох. Медленно и размеренно... А что, если дело не совсем в никотине, а в этой медитативной практике? Этому суждению имеет место быть.

...Похлопав себя по карманам, обнаруживаю что у меня кончились сигареты. Ну чтож, вот а и одна причина выйти в свет. 

На улице мой взгляд скользит по мостовой, избегая лиц прохожих. Интересно, чтоэти лица во мне? Я пытаюсь научиться жить среди людей. Но сколько бы я не пыталась, я знаю, они чувствуют мою фальшь, мою неспособность быть "нормальной." Их злорадство питалось моей беспомощностью, а их самолюбие росло пропорционально моей боли. Одним своим надменным взглядом они говорят мне: "Ты определенно не часть нашего общества."  А нужно ли мне это? Нет, даже с удовольствием как нибудь да выделюсь из этой серой массы назло им. Но мне не нужно повторное заключение в стенах больницы для душевно-больных. Ведь те, кого больше, те как правило звучат убедительнее, и будучи толпой легко влиять, ухватившись за такое понятие как "общественное мнение" и задавить под каблуком мнение единицы, упрекая его в "неправильности." Проще говоря, люди клеймят "безумцем" человека, чьи суждения не вписываются в рамки их понимания.

Неторопливо я продолжаю свой путь до ближайшего магазина, но мое внимание остановили на себе клетки с экзотическими животными на прицепе легкового автомобиля. Там находилось около пяти попугаев и одна обезьяна. Неподалеку стоял мужчина средних лет, одетый в простую рабочую одежду. Он что-то оживленно рассказывал группе зевак, жестикулируя руками и поглядывая на клетки. Судя по всему, он был владельцем этих экзотических животных и пытался привлечь внимание потенциальных покупателей.

Обезьяны, да, для кого-то они смешны. Изображают ли они людей, пародируют ли, или просто их неуклюжие движения кажутся комичными – не суть важно. Кривляющаяся обезьяна  становится удобным объектом для насмешек, ведь она "менее развита", смешно кривляются. Но так ли уж она отличается от них самих? Люди могут считать себя более развитыми, но разве это делает их более счастливыми? "Носители разума" и обладатели непревзойденной гордости, стремительно отгораживаются от "братьев наших меньших", презирая тот чистый инстинкт, но разве не является он основой и в людских поступках? Что есть "звериность", если не просто иная форма существования?  А называть кого-то "неразвитым, как животное" – значит ли принижать его достоинство? Если обобщить, просто один организм интеллектуально более развит, а другой – менее, вот и все. Удивительные внешние различия, национальности, языки, среды обитания но в основе своей все едино. Различие лишь в степени интеллекта, в способности к абстрактному мышлению. В конечном счете, все; люди и звери – временные обитатели этого мира. Животные как люди, люди как животные...
***
Практически сразу прийдя в квартиру я завалилась спать на дневной сон, а когда проснулась, сразу же пришла мысль что я не знаю чем себя прокормить. Я покупала продукты на разовый перекус, а не предусматривала хранение каких нибудь круп и овощей чтобы готовить на вечер, не хочу, чтобы у меня что то загнивало, ведь я забывала даже о простой потребности поесть. Память у меня не из лучших, после "дурдома" четче стала проявлятся только рассеяность. 

Хотя, если прямо хорошенько вспомнить, На днях я покупала сушеную вишню. 

Из нее, как планировалось ее применение, я сварила себе в небольшой кастрюле компот без сахара. Жидкость я не допила, пришлось слить так как она оказалась слишком кислой. В течении дня питалась этими разбухшими, темно-алыми ягодами. Изредка я позволяла себе покупать что то действительно питательное, это были моменты когда я оказывалась на рынке, или на кой черт понесло к продуктовому магазину и тут же вспоминала, что мне надо перестать пропускать приемы пищи. Честно признать, доходя до полного голодомора, я втайне отщипывала лепестки кустовых роз что росли у моего подьезда, и ела их. Как ни странно, их душистость не повлияла на привкус, они никак не горчили, даже были приятные, сладковатые. Ну а что, из нее же делают варенье, а я не могу "полакомится" ее чистыми видом? Чудаковатость однако, такой перекус кажется неприемлимым. При изобилии — брезгую, но впроголодь — съем что дадут. И человека бы поела, поела бы всё может стать едой, ибо в условиях голодного апокалипсиса изчезает культура и удовольствие от пищи, ибо это заменяет функциональность направленная на продление существования еще на один день. Но я не из тех кто предпочтет выживать в апокалипсисе так как не вижу смысла жить даже в благодетель вообще.