Жизнь без авось. Рассказ 21. Шумные праздники

 
Шумные праздники

Михаил считал себя не просто жильцом. Он был, по сути, старшим по дому, прокурором района и частным детективом в одном лице. Его вдохновляли советские детективы. «Знатоки», «Анискин» — вот его герои. Эти люди знали: порядок начинается с деталей.

Михаил жил в Германии уже двадцать лет. Он знал, что такое (1) Mietvertrag, и что такое тишина. Тишина была священна. Тишина была законом. Его личный «Закон о тишине» начинался в восемь вечера и заканчивался, только когда ему позволяли нервы.

Он вёл дневник. Это была не тетрадь, а настоящий гроссбух. Каждая запись начиналась с даты, времени и децибелов, измеренных на слух. «20:17. Квартира 4. Смех. Подозрительный. Видимо, смотрели комедийный фильм. Профилактика необходима».

Каждое утро он начинал с обхода. Немецкие (2) B;rger даже не подозревали, что среди них живёт неофициальный комиссар Мегрэ. Он выходил на «следственный эксперимент» с чашкой кофе, прислушивался к скрипу дверей, отмечал, кто не помыл бак для биоотходов. Он ощущал себя часовым на стене. Если бы не он, этот идеальный порядок, выстраиваемый веками, рухнул бы под натиском «этих».

Жена, Инга, смотрела на это с тоской.

— Миша, ты не Знаменский. Ты просто пенсионер. Ты только и делаешь, что ищешь, к чему бы придраться.

— Я блюститель спокойствия, — отвечал он строго, — и у меня обострённое чувство справедливости. Я тут не для того, чтобы терпеть (3) Tzimmus в этом приличном доме. Я охраняю нашу (4) Lebensqualit;t.

Он знал, что немцы сами не шумят. Шумят «эти». Те, кто недавно приехал. Те, кто не понимает немецкой Ordnung. Именно эти люди и были его главной целью. Он был уверен, что за каждым громким звуком скрывается не просто веселье, а что-то противозаконное. Воровство, подпольное казино или, на худой конец, контрабанда тапочек.

Все началось с семьи Гольдман. Они заняли квартиру на втором этаже. Они были из Киева. Они были очень, очень громкие. Их заселение Михаил воспринял как личный вызов его принципам.

Сначала Михаил отметил запах. Чеснок, жареный лук, что-то сладко–пряное. Потом начались звуки. Не музыка. Разговоры. Громкие, быстрые, с криками «Ой, вей!» и причитаниями «(5) Naches, моя!». Как будто они не разговаривали, а играли в настольный теннис словами.

Затем Гольдманы начали строить.

Михаил чуть не подавился чаем. Инга думала, что у него приступ.

— Инга! Инга! Они ломают несущую стену! — прохрипел он.

— Они ставят какой-то шалаш на балконе, Миша. Успокойся.

— Шалаш! В октябре! Это маскировка, я тебе говорю! Они прячут там что-то. И ты только посмотри на эти материалы! Какие-то гнилые доски, ржавые гвозди! Это же чистой воды (6) Pfusch, которая может обрушиться в любой момент. Где их разрешение? Где, я спрашиваю, их (7) Baugenehmigung? Это не просто шум, это покушение на архитектурный облик нашего дома!

Он сидел у окна с биноклем, который обычно использовал для наблюдения за птицами. Бинокль дрожал в его руках от негодования. На балконе Гольдманов, действительно, был шалаш. Он был не просто шалашом, а какой-то временной хибарой, увешанной фруктами и осенними листьями. Михаил фиксировал каждый гвоздь, каждую кривую ветку. Он видел, как Ефим, глава семьи, радостно таскает из подъезда какие-то странные одеяла и гирлянды. Эти люди не просто шумели; они демонстративно нарушали эстетику его, Михаила, личной немецкой идиллии.

Он проверил гроссбух. 21:00. «Квартира 2. Еврейские крики (громкость 70 дБ). Странный запах чеснока и восточных приправ. Начат монтаж временной конструкции. Несущие способности под вопросом. Цель: нелегальный Handel, или подпольное веселье».

Сквозь щели шалаша пробивался свет и слышались голоса. И музыка. Очень весёлая, очень громкая музыка, от которой хотелось танцевать, что для Михаила было хуже любого преступления.

— Это что, свадьба? — пробормотал Михаил. — Ночь напролёт?

Он проверил гроссбух. 23:45. «Квартира 2. Еврейский народный танец. Громко. Очень громко. Нарушение (8) L;rmschutz. Акт вандализма (шалаш)».

Наконец, наступила суббота. Пик шума. Гольдманы, кажется, собрали всю свою (9) Mishpoche в этом шалаше. Смех, тосты, крики «Ле-хаим!». И музыка — громче, чем вчера. Михаил чувствовал, что его нервы превращаются в стальные пружины, готовые лопнуть. Он подошёл к окну и увидел, как соседи, немцы, испуганно закрывают ставни. «Даже они сдаются! — подумал Михаил. — Я должен их защитить!»

— Всё! Я вызываю полицию, — заявил он. — Они подрывают основу немецкого общества.

— Может, ты сначала спросишь, что это за праздник? — устало предложила Инга.

— Я не спрашиваю. Я расследую. Мои (10) Klienten — это закон и тишина.

Он позвонил в полицию. Чётко, по-немецки, но с русским драматизмом. Он выложил все свои подозрения.

— Я, житель дома №17, заявляю об особо тяжком нарушении ночного покоя. Группа лиц с криками и странным строительным объектом на балконе. Я подозреваю... я подозреваю (11) Schmuggel!

Через пятнадцать минут приехала машина. Михаил выглянул. Он ожидал спецназ, а не вот это.

Из неё вышел молодой, очень спокойный полицейский. Он выглядел, как студент на практике, который пришёл на подработку. Это разочаровало Михаила. Где драматизм? Где «Улицы разбитых фонарей»?

Полицейский постучал к Михаилу.

— Вы вызывали? — спросил он. — Что именно происходит?

— Шум! — Михаил показал на балкон. Его палец дрожал. — И вот это! Шалаш! Это незаконное строительство. И крики! Они явно что-то празднуют, что-то скрывают! Я не сплю трое суток.

Полицейский посмотрел на шалаш. Он улыбнулся. Улыбка была широкая, но спокойная.

— Вы знаете, что это? Это Сукка. Праздник Суккот.

— Сукка? Это имя босса мафии?

— Нет. Это шатёр. Религиозный праздник. В Германии в религиозные праздники правила тишины... они немного отличаются. Это закон.

— Какой закон? — Михаил опешил. Он почувствовал, как его мир рассыпается. — А L;rmschutz?

— В этом случае он вторичен. Они имеют право праздновать. Их община получила разрешение.

Михаил почувствовал себя не Знаменским, а самим преступником. Полицейский вежливо попрощался и направился к Гольдманам. «Моё дело проиграно», — подумал Михаил с горечью.

Михаил припал к двери. Он слышал приглушённые голоса.

Полицейский постучал. Дверь открыл Ефим Гольдман. Мужчина с добрым, но очень шумным лицом. Музыка немного стихла.

— Shalom! — сказал Ефим. — Вы по поводу шума?

— Да. Жалоба от соседей. Вы празднуете Суккот?

— Конечно! Заходите, посмотрите!

— Нет, спасибо, я на службе. Но имейте в виду, музыка очень громкая.

— Понимаем, — Ефим вздохнул. — Извините. Мы увлеклись. Но это же большая Mitzvah, сидеть в Сукке. А кто пожаловался?

Полицейский указал на квартиру Михаила.

— Житель оттуда.

Ефим прищурился. Он не знал Михаила. Но тут вмешалась его жена, Рахель.

— Миша? А он Goy?

— Нет, он русский. Он из наших, — сказал Ефим. — Он просто... старой закалки. Он думает, что тут бандиты.

Рахель посмотрела на мужа.

— Из наших? И на нас стучит?

— Он, видимо, думает, что мы тут shiker, и несём что-то с kishkes. Его нужно срочно спасать от одиночества.

Ефим махнул рукой.

— Спасибо, офицер! Мы тише! Мы очень тише!

Он закрыл дверь и сразу направился к Михаилу. Его лицо светилось смесью любопытства и сострадания.

Михаил услышал стук. Он чувствовал, как краска стыда заливает его лицо. Он был разоблачён. Это был провал, достойный самого непутёвого шпиона.

— Я сейчас, — пробормотал он Инге.

— Я с тобой не пойду, — отрезала она. — Это твоё расследование, ты и отвечай.

Михаил открыл дверь. На пороге стоял Ефим. Он был в кипе, но выглядел не грозно, а очень по-домашнему. Он излучал тепло, которое Михаил не видел в Германии двадцать лет.

— Вы Миша? — спросил Ефим. — Мы тут немного шумели. Простите. Но, Миша, вы же из наших, да?

— Э-э... — Михаил замялся. — Я русский, да. Но тут в Германии...

— Какие могут быть «но»? — Ефим взял его под локоть. — Вы же не можете сидеть там, как Klotz, пока мы тут Суккот празднуем. Это Tzaar Baalei Chayim — так грустно сидеть в одиночестве! Вам нужно поесть, выпить Kosher вина. Заходите, вы наш гость!

Михаил, обескураженный, оказался в Сукке. Это было как попасть из черно-белого советского фильма в Technicolor. Она была полна света, тепла, специй и запахов, которые обещали забвение от скучных немецких сосисок. Двенадцать шумных, счастливых, краснощёких людей. Все обернулись на «шпика». Они не осуждали. Они просто ждали, когда он начнёт есть.

— Ле-хаим! — крикнул кто-то.

Михаила буквально втолкнули за стол, налили вина — густого, сладкого. Рахель, женщина с глазами, полными живого огня, положила ему огромный кусок фаршированной рыбы. Эта рыба была произведением искусства, а не едой.

— Вы так плохо выглядите! — сказала она. — Вас Cochen, эти немцы со своей тишиной. У вас такое ponim, как будто вы только что вернулись с похорон. Срочно ешьте! У нас koshere еда, она лечит душу!

Михаил машинально поднёс вилку ко рту. Рыба таяла. Её вкус был взрывом радости, которого он не испытывал со времён московского детства. Но его грызло чувство вины. Он, блюститель порядка, был пойман с поличным.

— Я... я думал... — начал Михаил, пытаясь найти нужный тон. Он чувствовал себя как Luftmensch, который внезапно опустился на грешную землю. — Я думал, что вы тут... что-то нелегальное. С таким-то шумом. Я думал, что это Masl-Tov нелегальной торговли.

Ефим засмеялся так громко, что зазвенели бокалы, а Сукка затряслась.

— Нелегальное? У нас Суккот! Мы едим! Мы пьём! Мы радуемся! Какое нелегальное? Мы просто следуем традиции!

Михаил выпил вино залпом. Стыд обжигал его изнутри. Его «расследование» оказалось позорным Paskudnik делом. Все его подозрения, его гроссбух, его бинокль, его «Закон о тишине» — всё рассыпалось в прах перед лицом одной фаршированной рыбы.

Он посмотрел на стол, ломящийся от еды, на счастливые, кричащие лица. Его голова опустилась.

— Я думал, вы там хапаете... А вы просто едите! — прошептал он, наливая себе ещё вина. Это была его полная капитуляция перед жизнью.

Ефим обнял его за плечи.

— Миша, у нас хапают только Manna с неба. Ешьте! И не звоните больше в полицию. Они хорошие, но совсем не понимают, что такое настоящий праздник.

Михаил остался. Он ел. Он пил. Он чувствовал себя самым большим (12) 12) Schlimazl (идиш) — Шлимазл —  в Германии. Но вино было вкусное. А музыка, на удивление, стала не такой уж и громкой.

 Примечания

(1) Mietvertrag (нем) — Митфертраг — договор аренды.

(2) B;rger (нем) — Бюргер — граждане.

(3) Tzimmus (идиш) — Цимес — шум, суматоха (или сладкое овощное блюдо).

(4) Lebensqualit;t (нем) — Лебенскваллитет — качество жизни.

(5) Naches (идиш) — Нахес — радость, гордость (часто в контексте детей или близких).

(6) Pfusch (нем) — Пфуш — халтура, брак в работе.

(7) Baugenehmigung (нем) — Баугенеммигунг — разрешение на строительство.

(8) L;rmschutz (нем) — Лэрмшутц — защита от шума.

(9) Mishpoche (идиш) — Мишпохе — семья, родня.

(10) Klienten (нем) — Клиентен — клиенты, доверители.

(11) Schmuggel (нем) — Шмуггель — контрабанда.

(12) Schlimazl (идиш) — Шлимазл — неудачник, недотёпа.