Письмо холодным простыням

Каждый день я подхожу к зеркалу в ванной. Смотрю на себя. Замятая борода одного бока переходит во вздыбленные волосы другого. Тревожные сны. Во сне я вижу, как моя жена уходит из дома с улыбкой и звоном связки ключей. Я стаю с чашкой кофе и взглядом желаю ей хорошего дня. Потом звонок, в котором мне говорят, что ее сбила машина. Сон повторяется ночь за ночью уже четыре года.

Из зеркала на меня смотрит тень, похожая на человека. Каждый день я замечаю у него новые изменения. Он ветшает. Некогда черная борода побледнела и проросла во все стороны. Он давно не стриг ее. Слева появились новые седые волоски словно майские молнии. Они означают, что старик внутри уже положил руки ему на плечи. Сидячая жизнь искривила позвоночник так, что одно плечо ниже другого. Темные ареолы глаз будто впали в глазницы черепа. И они все дальше скрываются за бровями. Тонкие прозрачные волоски на верхней части головы перестали расти. Он провидит рукой и на ладони остается многомесячный сальный жир. Волосы с боков отрасли и стали закрывать уши.

Когда я возвращаюсь в нашу спальню, на кровати лежит заправленная мятая простынь. Одеяло скомкано и сдвинуто на край. Все как было в ее последнее утро. Я включаю телевизор, пультом выбираю с флешки четвертую серию одиннадцатого сезона всегда солнечной Филадельфии. Я не хочу смотреть дальше сериал, я не хочу смотреть новое, я не хочу смотреть другое без нее. Я кладу пульт на пол рядом с тем местом, где я теперь сплю. Заломила поясница и зазвенел седалищный нерв. Несколько одеял подстелено для мягкости, пуховик, подхваченный скотчем вместо подушки. Я сплю в одежде. Зачем мне раздеваться, если завтра меня ждет такой же день.

Он никак не реагирует на то, что я рассматриваю его. Он не против. Может даже он не знает, что с другой стороны зеркала кто-то наблюдает за ним. Рядом с ухом появилось красное пятнышко, неаккуратно расчёсанное до крови. А на лбу линии изломанной морщинами кожи не расправляются последние пять месяцев. Его лицо никогда ничего не выражает, а морщины изрезали лицо как у старых индейцев пустынных регионов. Он смотрит на зубную щетку. На ней давно скопился толстый слой липкой пыли. Бугристые склизкие отложения на эмали зубов ощущается языком как что-то привычное. Передние резцы шатаются, а дёсны дальних зубов кровоточат.

Работа оградила меня от пустых разговоров с людьми. Чертежи это то, где я живу. Четкий правильный мир. Он идеален, чист и там никто не умирает. Все цифры и пропорции четко выверены, и никакая случайность их не изменит. Я привык слышать только свои шаги, голоса главных героев сериала и клацанье кнопок клавиатуры с щелчками мыши. Цветное переливающееся освещении кулеров системного блока пробуждает во мне желание ударить по ним со всей силы. Разбить стекло, за которым компьютер бесшумным вычислением спасается от поглощающей квартиру тишины.

Обгрызенные ногти на руках, цепляются на волокна полотенца. Его обручальное кольцо впилось в кожу, перекрывая кровоснабжение пальца. Маленькие крошки в бороде вокруг рта и выцветше-желтоватые жесткие волосы под нижней губой пугают его. Он снял пропитанную потом футболку. Живот вываливается, а редкие седые волосы на груди почти полностью сливается с его белой кожей. Он видел солнце только в окне, там же он видел улыбающихся людей.

Я включаю серию солнечной Филадельфии снова. Уже шестой раз за вечер. Мне сложно остановиться, но я чувствую это. Когда проигрывается серия я вспоминаю, как мне было хорошо в наш последний вечер. Сон. Телевизор выключается сам. Она выходит. Шок. Ее тело в черном мешке. Я не нахожу себе места от переполняющей меня ярости. Я наконец-то плачу. Открыв глаза, я выключаю еще не прозвеневший будильник. Мои глаза слиплись какой-то вязкой жижей. Я растер их. С тех пор я даже не злился на виновника аварии. Посмотрел на кровать. Холодные и мятые простынь, одеяло, подушки. Все, что у меня есть. Остановившееся время, и остановившийся я. Но старик в зеркале медленно умирает. То же самое время сохраняет память о моей жене и убивает старика. Хотя ему только 30 лет.