Кучин и Уклейкин

   Уклейкину было немного стыдно дружить с Борей Кучиным. Стыдно, но интересно. Стыда и интереса было приблизительно поровну, и дружба длилась, пребывая в состоянии неустойчивого равновесия. от дружбы этой попахивало чем-то сомнительным, какой-то легкой моральной нечистоплотностью, легкой, но тем не менее...А Уклейкин был известен своей преувеличенной щепетильностью, легко переходящей в самоедство и самооговор.Не только приятели-художники, хорошо знавшие их с Борисом, но даже родная жена не могла понять, что связывает Константина Петровича Уклейкина, человека известного и уважаемого и в художественных, и в музейных кругах, с этим  пройдохой Кучиным, что и в Союз-то попал по протекции, разжалобив тогдашнего председателя рассказами о своих творческих муках и душевных неурядицах. Да , признаться, и сам Уклейкин никогда не мог этого как следует понять. Интересно - и все тут. А что интересно-то? Подумаешь, философ какой выискался, мудрец - Борька Кучин!Курам на смех. Так говорила жена Нина. Но Уклейкину было увлекательно наблюдать это иное, инакое человеческое существование.Он вообще любил наблюдать разные явления окружающей действительности. Еще в далеком дошкольном детстве Костя часами мог простаивать у аквариума, завороженный таинственной жизнью рыб.Рыбки колыхали вуалевидными плавничками, выпускали из себя жемчужные шарики углекислоты. А один черный сомик долго пребывал в неподвижности, припав ко дну, и сам, казалось, наблюдал за Костей.Между Уклейкиным и всеми остальными людьми и предметами всегда оказывалось незримое стекло. Никак он не мог вполне слиться с окружающим миром. Но ему так жить нравилось. Он привык воспринимать невидимое, но ощутимое стекло не как преграду, а как защиту. Причем это было не простое стеклышко, а какая-то удивительная линза, волшебным образом преображавшая даже самые обыкновенные предметы. Даже в самых заурядных вещах Уклейкину виделись чудеса: в пронзительно-зеленых яблоках, светящихся изнутри зреющей в них жизненной силой, в обшарпанной и потемневшей от времени старой кирпичной стене, похожей на буханку бородинского хлеба, в перламутровых городских сумерках того неопределенного и томящего красотой оттенка, какой бывает у лепестков лиловых ирисов ближе к сердцевине, там, где лиловое незаметно переходит в желтизну...Он всегда, сколько себя помнил, стремился отобразить эти чудеса, рассказать не получалось, мало кто дослушивал Костю  до конца, особенно мешало делу заикание, изжитое им только к тридцати годам; нарисовать тоже сперва не получалось никак - ни красками, ни карандашом...Со временем стало получаться несколько лучше, но до того,что видел Уклейкин вокруг себя, его холстам было далеко. Так полагал он сам - вполне искренне, и мучился своим несоверщенством, и все старался его превозмочь. Многие люди об уклейкинской работе были совсем иного мнения, но он не принимал иных мнений, в особенности хвалебных, боялся испортиться, забронзоветь.В выставках участвовал неохотно. Боря Кучин, к примеру,выставлялся и в Германии, и в Москве, однажды аж до Америки добрался со своими компактными медальками, а Уклейкин нигде, кроме Недалеченска, работ своих не показывал. Все некогда было. Да и сомневался он, что все эти яблоки и старые стены окажутся кому-нибудь нужны.
   - Вот гляжу я на тебя, Кость, и диву даюсь, - со вздохом начинал Кучин. - Вроде ты и не дурак, а поступаешь, прости меня, по-дурацки!Мог бы уж давно "заслуженного" получить.
   - Все суета сует, - с тихой улыбкой ответствовал Уклейкин словами Экклезиаста, - не нужно мне это, Боря.
   - Во-во, не нужно ему. Хоть о семье бы подумал. Все копейка в семью - работы бы дороже стоили. Может, ты блаженный, а, Кость?
   - Жизнь - это не легкая прогулка, - лицо Уклейкина становилось схимнически-строгим, и он начинал понемногу уходить в себя, словно улитка в раковину.
   - Ну, не обижайся, я же любя!Люблю ведь я тебя, блаженный Константин, - Кучин раскатисто хохотал и хлопал Уклейкина по сухому плечу.
    Сам Кучин неизменно оказывался своим в любом аквариуме. И даже террариуме, кто бы там ни обитал. И везде оставался самим собой - солнечным оптимистом с хорошим аппетитом, рубахой-парнем, только немного менял окраску, приспосабливаясь к окружающей среде. И все это с улыбками, с шутками-прибаутками, словно показывая всем: а я еще вот так могу! И вот так!  И этак!А вам слабо?
    -Хамелеон твой Кучин, - неодобрительно говорила Уклейкину жена Нина.
   _-Не  судите, да  не судимы будете, - отвечал муж.- Боря  просто умеет жить. Я вот не умею, а он умеет.
   Нина вздыхала и умолкала. Похоже, даже она не была вполне равнодушна к вульгарному кучинскому обаянию.
    Да, Кучин умел жить. Во-первых, он дружил со всеми. Не только с Уклейкиным.Кучин дружил со всеми художниками - от желчного ветерана Уманского до желторотого Димы Дьяконова. С Уманским Борис беседовал о системах оздоровления организма и о цене победы СССР над фашистской Германией. С Димой - о Диминой  грядущей мировой славе. Кучин также дружил с врачами. С сотрудниками полиции. С двумя автомеханиками. С тремя музейными девушками разного возраста, была среди них и замдиректора художественного музея. С четырьмя студентками разных вузов (с ними он дружил по очереди, чтобы не слишком усложнять себе жизнь). С семью или восемью директорами магазинов. И даже в дом губернатора был вхож, ибо приятельствовал с губернаторской любимой племянницей.
    Во-вторых, Кучин везде умел видеть свое возможное благо. На это у него имелся особенный нюх. Даже из самой, казалось бы, проигрышной ситуации Борис неизменно извлекал пользу для себя, возбуждая в окружающих разнообразные и сильные чувства: изумление, зависть, а в ком-то  и невольное почтение к его ловкости. Все ему шло впрок, шло легко, играючи.Когда Бориса спрашивали, как ему удается превращать черепки в золото, он не мог толком объяснить. Как тут объяснишь, что происходит некое озарение, и в голове мгновенно выстраивается схема из пяти-шести, а то и десяти ходов? Такая вот своеобразная творческая  способность.Лучше всего просто принять эту способность без всяких объяснений. Обычно Кучин потуплял взор и говорил скромно: "Просто повезло". Приятели неоднократно просили Бориса: пусть его исправное везенье хоть немного послужит их интересам. Кучин честно пытался , но все без толку. Везенье оказалось капризной лошадкой, в чужой упряжке ходить не желало. Не включалось - и все тут. Приятели подозревали Кучина в эгоизме, в жадности, и напрасно подозревали. Он старался.Но никакого озарения не происходило, и дальше двух-трех очевидных ходов дело не продвигалось. К тому же после этих усилий Борис чувствовал себя непривычно уставшим. А когда он думал для себя, все происходило легко и естественно. В итоге приятели махнули рукой на подобные попытки, а невероятное везенье даже вошло в поговорку : "Везет, как Боре Кучину".
    Художественно он был менее одарен. Не бездарен, вовсе нет, но и признаков явного таланта в работах Бориса не отмечалось. Так, крепкая тройка, хорошие ремесленные навыки. Доброжелательно настроенные критики из местных отмечали верность отечественным традициям медальерного искусства. Кучин занимался преимущественно медалями: материала требуют немного, удобно хранить и перевозить, в работе главное - соблюдение канона , кроме того, медалями во все времена живо интересовались разные начальники и просто богатые люди...Кроме медалей Борис изготовил по заказу городских властей огромное количество бронзовых мемориальных досок: "В этом доме бывал поэт Е.", "Здесь в 1956 году останавливался лауреат Нобелевской премии О.", "В эту типографию писатель П. приносил рассказы", "Здесь известный дирижер Н. встречался со своими друзьями - Г.,Ф.и С.".Многие доски были украшены барельефами великих людей и золотыми буквами. Когда-то, пятьдесят или сто лет тому назад эти люди запросто встречались со своими приятелями, пили чай, а то и покрепче, пели песни под гитару, одалживали друг другу пару рублей, шутили - и не знали, что все эти встречи и посиделки дадут впоследствии работу и заработок Боре Кучину. Многие из тех домов, чаще деревянных, реже каменных, обветшали,осели и держались, казалось, на одной мемориальной доске...Но снести их было нельзя, ибо дома считались памятниками культуры, и они продолжали мирно ветшать под ропот проживавших в них бедолаг - маленьких людей, чью память уж точно не почтят бронзовой доской с золотыми буквами.
   А еще Борис Кучин ваял маленькие, в палец высотой, фигурки юных обнаженных девушек."Это - для души, - строго заявлял он, сразу отметая возможные непристойные намеки. К своим бронзовым дюймовочкам относился весьма серьезно и шутить над ними никому не позволял. Когда очередная студентка, пришедшая в кучинскую мастерскую, знакомилась с коллекцией своих предшественниц в бронзе, у нее вполне могло возникнуть желание воздвигнуть такой же умилительно миниатюрный памятник собственной юности и красоте. Да что там говорить, многие  соглашались долго и честно позировать.В мастерской было тепло, пахло нагретым воском, коробку с халвой и курагой в шоколаде , а также художественные альбомы Кучин всегда держал наготове.
    Уклейкин тоже иногда захаживал в кучинскую мастерскую. Выпивали по рюмочке коньяку (больше Константину Петровичу врачи не разрешали), болтали о том о сем, болтал в основном Кучин, а Уклейкин смеялся, теплел душой и думал, что Боря, в сущности, совсем не плохой человек.За окном сгущались сумерки. Было уютно.В такие вечера Уклейкин чувствовал, что стекло, отделяющее его от мира, истончилось и вот-вот растает совсем. Ощущение это, пугающее и приятное одновременно, смущало его своей новизной.Сам себе он казался одной из бронзовых дюймовочек в опытных руках скульптора Кучина. Душа Константина Петровича, дичившаяся людей, неловкая от своей обнаженной чувствительности, оттаивала и тихо млела в теплых потоках Бориной благожелательности. Однажды Уклейкин даже рискнул признаться своему другу, что Нина терпеть не может их с Кучиным долгих разговоров и поздних возвращений мужа домой.
   -Волнуется, наверно, - пожал плечами Уклейкин. - Сердце, говорит, у тебя слабое. Ну и что? Сердце у меня всю жизнь слабое, а вот живу - и ничего.
   -Ревнует она тебя, Костя, - вздохну Кучин. - Нина - женщина умная, понимает, прости меня за каламбур, что не все она понимает. Разве женщина способна как следует понять мужчину? Тем более - такого мужчину, как ты? Ведь ты, Костя, - талант, талантище!
   -Да брось ты, Боря. Ну какой я талант?Даже слышать неловко. Мы рядом с великим и - мошки, не более.
   -Да ты, я вижу, и сам не понимаешь, кто ты такой есть! Слушай дядю Борю, дядя Боря не соврет! А вот еще анекдот есть на эту тему...
    И Уклейкин смеялся, и выпивал вторую рюмочку, запретную, и чувствовал себя почти гусаром.
    Однажды он пришел к Борису в мастерскую без предупреждения. Он никогда прежде себе этого не позволял: у человека могут быть дела, гости, да мало ли, просто настроение не то, но в тот день телефон Уклейкина неожиданно разрядился, на улице было холодно, сыро, хотелось горячего чаю и горячего Бориного участия. Словом, явился незваным, с ощущением неловкости, грубости, смягчавшимися, правда, теплыми воспоминаниями о всегдашней приветливости Бориса.То, что хозяин был не один, стало ясно уже в подъезде; звучный кучинский баритон был отчетливо слышен на лестничной площадке, ему невнятно отвечал молодой женский голос. Уклейкину бы уйти тихонько или уж решиться и позвонить в дверь, возможно, его встретили бы с радостью. Он уже собрался уйти, не мешать другу, может, лепит с натуры, может, свидание у него, Кучин - он такой. Но в это мгновенье Константин Петрович услышал свою фамилию - и замер как завороженный.
   - Да иди ты со своим Уклейкиным знаешь куда! - с досадой говорил его лучший друг. - Все вы тут словно с ума посходили со своим Уклейкиным. Он у вас уже наравне с Модильяни котируется! Уклейкин то, Уклейкин се! А Костя, между прочим, обыкновенный человек, понимаешь, о-бык-но-вен-ный!К тому же малахольный, чудик, немного не в себе. Между нами говоря, я его многому научил, он до встречи со мной  и рисовать-то толком не умел, все - пятна, каша цветовая! Я ему рисунок поставил. А рисунок - это, между прочим, главное, это скелет картины! Но разве он скажет, что я его научил? Молчит! И я молчу. Ты вот одна знаешь - и тоже молчи. Боре Кучину чужой славы не нужно. Слава богу, сами...не лыком шиты.И потом, чем еще Косте заниматься? У меня, к примеру, сто дел каждый день, до творчества порой руки не доходят, все меня на части рвут, всем я нужен.А Уклейкин - ну какие у него могут быть дела? Сидит себе целыми днями, сухие веточки в вазе изображает. А он, может, сам- сухая веточка! Всего боится, живет, словно взаймы взял, а отдавать нечем...
   Уклейкин стоял помертвелый, слушал. Ноги приросли к бетонной плите пола и подчиняться его воле отказывались наотрез. Наконец он кое-как оторвал их от плиты и направился в сторону своего дома.
    Кучин бросил рассеянный взгляд в окно. Двор пересекала высокая, слегка сутулая фигура в меховой шапке.
   -Фу ты ,черт!Да это же Костька! Услышал, как я тут разошелся. Нехорошо вышло. Эх, Боря Кучин, язык без костей! А все ты виновата - от вас, от женщин, все беды нашей жизни...
   Уклейкин подходил к дому.Он чувствовал себя сидящим в большой стеклянной  колбе. Бог встряхивает колбу и с интересом наблюдает: как там Константин Уклейкин? Живой еще?
     Дверь открыла Нина.Она тоже была чувствительна, как барометр.
   - Костя, что случилось? На тебе лица нет!
   - Ничего не случилось. Пойду прилягу.
    Сердце билось где-то в горле. В глазах стояли темные круги. Белый потолок нависал сверху . Стекло, стоявшее между Уклейкиным и миром, стремительно утолщалось и приняло форму хрустального яйца. Уклейкин повернулся на правый бог и поджал под себя ноги. И ладно, думал он. И пусть.