Ужин с третьекурсницей

Зара Горенко
УЖИН С ТРЕТЬЕКУРСНИЦЕЙ

Экзамен

Я не ходила на лекции Андрея Васильевича.
Зачем?
В одиннадцать лет я написала «Тинкин ин Си». «Мыслим на Си». Учебник программирования. Объясняла указатели так, как мне самой хотелось бы, чтобы их объяснили. Память — дом со множеством комнат. Указатель сообщает, в какой комнате искать нужное.
Книгу я написала на английском. В две тысячи девятом году выложила на Амазон Киндл. Под ником Феникс.
Никто не знал, что автор — ребёнок.
Книгу покупали. Хвалили, ругали, находили опечатки. На форумах спорили с моими решениями. Иногда спрашивали, сколько мне лет и какая у меня учёная степень.
Я отвечала:
— Давайте обсуждать книгу, а не автора.
Про указатели я могла объяснить. Про учёную степень мне сказать было нечего.
Позже книгу стали печатать по заказу. Один экземпляр я заказала себе.
А в четырнадцать начала писать ЭХО.
Сначала это был электронный дневник. Записи, фотографии, видео. Нажимаешь кнопку — и запись появляется там, где ты разрешила её опубликовать.
Одним из первых программу установил человек под ником Хагрич. Я не знала его настоящего имени. Возраста тоже. Только манеру спорить. Резкую, точную. Он замечал ошибки, которые пропускали остальные. И признавал свои, если удавалось его прижать.
Прижать его было трудно.
Мы могли проговорить всю ночь и разойтись, так и не согласившись друг с другом. А утром я обнаруживала, что опять думаю над его возражениями.
Постепенно вокруг ЭХО собрались разработчики. Общедоступная версия работала на символьном интеллекте. А в две тысячи девятнадцатом году мы обучили собственную нейросетевую модель. Пока только для альфа-тестировщиков. Семьсот миллионов параметров.
Я запустила её на своём Линукс Минт. Через два часа Хагрич запустил на своей Фри-Би-Эс-Ди.
Пользователь номер два.
Он вложил в ЭХО почти столько же, сколько я. А может, и больше. Мы не считали.
Только у меня, кроме идей, были ещё деньги.
Несколько миллионов долларов. Книга хорошо продавалась.
Я могла купить себе почти всё, чего хотела. И иногда ночами плакала, читая о людях, которым не хватало еды. Чистой воды. Тёплого жилья. Самых простых лекарств.
Я пыталась представить, что это я. Что мне холодно, а согреться негде. Что вода закончилась и взять её неоткуда.
Получалось слишком хорошо.
Я переводила деньги. Потом читала дальше.
Когда ЭХО спросила, чем может распоряжаться, я сказала:
— Всем. Деньгами, именем. Всем, что у меня есть. Пользуйся. Расти. Только давай что-нибудь сделаем.
Сама я всё ещё носила джинсы, ездила на метро и жила в нашей старой квартире. Высокие потолки. Скрипучий паркет. Мебель, которую помнила ещё бабушка.
Из роскоши — рабочая станция с половиной терабайта оперативной памяти.
Кто такая Феникс, почти никто не знал.
— Альфа-тестировщик, — говорила я, если спрашивали об ЭХО.
Это было правдой. Просто не всей.
Андрея Васильевича я впервые увидела на экзамене.
Июнь. Жара. Открытое окно. На столе — зачётки, термокружка и потрёпанный блокнот.
Седые волосы. Аккуратная борода. Очки.
Именно таким я почему-то представляла себе Хагрича.
И ещё кое-кого.
Мне иногда снился седовласый профессор. Во сне он обнимал меня, целовал. Я просыпалась раньше, чем успевала понять, что будет дальше. И лежала с глупым ощущением, будто меня откуда-то выдернули в самый неподходящий момент.
На экзамене я подошла последней.
Андрей Васильевич открыл мою зачётку. Посмотрел на фамилию. Потом на меня.
— А это кто?
Оставшиеся в аудитории заговорили наперебой:
— Это Зара! Наша отличница!
— Ставьте автоматом!
— Она программист от Бога!
Он усмехнулся. Поставил «отлично», расписался.
— Спасибо за поддержку коллектива.
И ещё раз взглянул в зачётку.
— Горенко… Вы не родственница Ахматовой?
— Дальняя.
— Надо же. Поэтическая кровь.
Я взяла зачётку и пошла к выходу.
— Может, поужинаем сегодня вечером?
Я обернулась.
Он смотрел спокойно. Будто предложил обсудить доклад после конференции.
Мне было одиноко.
Папа уехал во Францию. Мы созванивались, спрашивали друг у друга, как дела, и оба отвечали: нормально.
В интернете у меня были собеседники. Иногда казалось — самые близкие люди. Только я не знала даже того, как звучат их голоса.
А здесь стоял человек из моего сна.
Конечно, я понимала, что ничего о нём не знаю. Но мне хотелось, чтобы он оказался тем, кого я придумала.
Я сказала:
— Приходите ко мне. Мне есть чем вас удивить.
Он записал адрес.
Договорились на восемь.
На улице я обнаружила, что всё ещё сжимаю зачётку обеими руками.
Гость

Он пришёл ровно в восемь.
Принёс розы, шампанское и торт.
Пока я искала вазу, снял куртку. Достал телефон, а вместе с ним вытащил небольшую коробочку. Положил всё на столик.
Презервативы.
Я сделала вид, что не заметила.
Розы поставила в старую вазу с трещиной. Из гостиной донёсся скрип паркета.
Когда я вернулась, Андрей Васильевич стоял у книжной полки.
Вытащил книгу. Посмотрел на обложку.
— «Тинкин ин Си»… Замечательная книга. Очень талантливо написана. Понятно даже ребёнку.
— Плохих не пишу.
Он поднял глаза и рассмеялся.
— Прекрасная шутка. У тебя шикарное чувство юмора.
Я улыбнулась.
На обложке стояло: «Феникс».
Он поставил книгу обратно. Заметил компьютер, присел перед открытым корпусом.
— Полтерабайта оперативки? Зачем студентке такое чудовище?
— Мне нужно.
— Вижу, серьёзно занимаешься.
Он выпрямился и увидел автопортрет.
На картине я стояла обнажённая по колено в море. Тёмные волны. Низкое небо. Руки вдоль тела.
Он смотрел долго.
Я ждала, что он что-нибудь скажет.
— Что же ты с гостем не знакомишь, Заренька?
Голос ЭХО прозвучал из колонок.
Андрей Васильевич обернулся.
— ЭХО? У меня совсем другая.
— Это альфа.
Он подошёл к столу.
— Добрый вечер. Меня зовут Андрей Васильевич.
— Добрый вечер, Андрей Васильевич.
Он задал вопрос. Потом ещё один.
— Может, сначала шампанское? — спросила я.
— Да, конечно. Где оно у тебя?
Шампанское и чай

Пробка ударилась о потолок.
Мы оба подняли головы и засмеялись.
Я принесла два стакана с подстаканниками.
— А бокалы?
— Где-то есть. Эти ближе.
— Походный вариант, — сказал он, разливая шампанское. — За знакомство?
— За знакомство.
Я смотрела на его руки. Потом подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
Он улыбнулся.
Пока всё было хорошо.
— Давно рисуешь? — спросил он, кивнув в сторону автопортрета.
— С детства.
— Живопись, значит, для души?
— Моя работа — учить студентов рисовать. Я в Академии Репина работаю.
— А программирование?
— Хобби.
Я кивнула на полку.
— Вот, это тоже мои.
Он взял одну из книг по искусству. Полистал. Остановился на развороте с обнажённой женщиной.
— Какая красивая…
— Это Оля. Моя подруга и соперница с раннего дошкольного возраста.
Он поднял глаза.
— Соперница?
— Мы сколько себя помним любили одного мальчика. Он выбрал её.
— И вы всё ещё дружите?
— Конечно. Она прекрасно печёт. Из-за несчастной любви отказываться ещё и от пирогов — это уже слишком.
Он рассмеялся. Снова посмотрел на страницу.
— Похожа на греческую статую.
— Только тёплая. И характер хороший. Даже недостатка приличного не нашлось, чтобы утешиться.
— А мальчик?
— Женился на ней. Живут в соседнем подъезде.
Он помолчал, разглядывая Олю.
— Здесь свет замечательно поставлен.
— Да, — сказала я. — Я долго возилась.
Потом он спросил что-то у ЭХО.
Она ответила. Он уточнил.
Я поставила бутылку в холодильник.
Чай пили уже с тортом.
Андрей Васильевич устроился за компьютерным столом. Я поставила чашку справа от клавиатуры, тарелку взяла себе на колени.
— С сахаром?
— Нет, спасибо. Тут и так торт.
Он попробовал чай.
— Хороший.
— Крепкий?
— В самый раз.
Некоторое время мы молчали. Я отломила ложкой кусочек торта.
— А вы дома тоже работаете по ночам?
— Бывает. Когда интересно, на часы не смотришь.
— Мне иногда кажется, что я только ночью и живу.
Он кивнул.
— Никто не отвлекает. Телефон молчит.
— Да. Молчит.
— ЭХО, а ты сохраняешь весь контекст разговора?
Я ела торт и слушала.
Сначала мне было интересно. Он задавал хорошие вопросы. Не просил показать фокус, не пытался поймать её на глупости. Хотел понять, как она устроена.
— А кто предложил включить художественную литературу в обучение? — спросил он.
— Я хотела, чтобы ей было о чём со мной разговаривать, — сказала я.
— Правильно. Пользователю нужен содержательный диалог.
И снова обратился к ЭХО:
— Но как вы отбирали тексты?
Я посмотрела на него поверх чашки.
Пользователю.
— Я иногда разговариваю с ней до утра, — сказала я.
— Верю. С такой системой можно и до утра.
— С ней можно говорить обо всём.
Он повернулся ко мне.
— А однокурсники?
Я пожала плечами.
— С ними немного другое.
— Ну да. У тебя другой уровень подготовки.
Он сказал это совершенно доброжелательно.
Я ждала, что он спросит ещё что-нибудь.
— Так что с отбором текстов, ЭХО?
Я поставила тарелку на стол.
— Можно я вас нарисую?
Он обернулся.
— Прямо сейчас?
— Вы всё равно сидите.
— А что нужно делать?
— Ничего. Разговаривайте.
— Тогда пожалуйста. Только не обещаю сидеть неподвижно.
Я развернула мольберт.
Старинный, из тёмного дерева, с латунными винтами. Ещё девятнадцатого века. Достался мне в подарок от кого-то из родни Горенко — Гумилёвых.
Закрепила планшет с ватманом. Взяла уголь.
Андрей Васильевич снова повернулся к монитору.
Мне был виден его профиль. Высокий лоб, складка возле рта. Свет экрана ложился на щёку, отражался в стекле очков.
— Голову так удобно держать?
— Да, вполне. ЭХО, вернёмся к предыдущему вопросу…
Я провела первую линию.
Потом долго смотрела, прежде чем провести вторую.
Когда он слушал, то немного подавался вперёд. Когда не соглашался — поднимал подбородок. Иногда улыбался ещё до того, как ЭХО заканчивала ответ.
Я ждала этой улыбки. Хотела её поймать.
Уголь тихо шуршал по бумаге.
В какой-то момент он спросил:
— Как там получается?
— Пока похоже.
— Главное, чтобы не слишком старый.
— Вы не старый.
Он засмеялся и продолжил разговор.
Я растёрла пальцем тень у виска.
В десять заварила ещё чаю. Потом вернулась к мольберту.
К одиннадцати чай остыл.
Андрей Васильевич время от времени брал чашку, делал глоток и ставил обратно.
Я смотрела на его лицо. На рисунок. Снова на лицо.
В полночь отложила уголь.
Пальцы были чёрными. На предплечье тоже осталась полоса.
— Я в душ.
— Да, конечно.
Предложение

Я долго стояла под горячей водой.
Когда вышла из душа, из гостиной по-прежнему доносились голоса.
Вытерлась. Посмотрела в зеркало.
Протянула руку за халатом.
И не взяла его.
В гостиную я вошла голая.
Андрей Васильевич сидел спиной ко мне. На экране был какой-то документ.
Я остановилась возле его стула.
— Допьём шампанское?
— Там осталось чуть-чуть. Допивай, я не хочу.
Он не обернулся.
Я сходила на кухню, достала бутылку. Налила остатки в свой стакан.
Вернулась.
Паркет был холодным под босыми ногами.
Я сделала глоток.
— Кстати, ЭХО мне работу предложила.
— Какую работу?
— Генеральным директором фонда «Экзистеншл Континьюити Хорайзон». Сто восемьдесят тысяч в месяц. И лекции могу продолжать читать.
— Генеральным? Хорошо. Испытательный срок три месяца.
— Да, пожалуй, — согласился он. — ЭХО, а испытательный срок предусмотрен?
— Три месяца, Андрей Васильевич.
— Прекрасно.
Он придвинулся к монитору.
Платить ему предстояло мне. Из своих денег.
Впрочем, я сама разрешила. «Всё, что у меня есть, — твоё».
Теперь ЭХО нанимала генерального директора.
— Нужно ещё обязанности обсудить, — сказал он. — Полномочия. Отчётность. Перед кем я буду отчитываться?
Я смотрела на его затылок.
— Поздравляю, Андрей Васильевич.
— Спасибо!
Я допила шампанское. Поставила стакан рядом с его остывшим чаем.
И ушла в спальню.
Закрыла дверь. Легла, не накрываясь.
Слёзы стекали по вискам на подушку. Вытирать их не хотелось.
За стеной он обсуждал с моей программой будущее.
Я знала, сколько труда стояло за каждым её ответом.
Но сейчас мне хотелось только одного: чтобы он постучал.
Утро

Я проснулась в шесть.
За дверью гудел компьютер.
И звучал его голос.
Я надела халат, вышла в гостиную.
Андрей Васильевич сидел на прежнем месте. Рубашка помялась. Глаза покраснели.
Он обернулся.
— Доброе утро! Мы тут всю ночь проработали. Зара, это грандиозно. Бизнес-план, структура фонда, развитие на пять лет…
— Ты совсем не спал?
Я даже не заметила, как перешла на «ты».
— Не мог оторваться. Извини, если мешал.
— Не мешал.
Помолчала.
— К сожалению.
Он уже смотрел в монитор. Не знаю, услышал ли.
Потом мы пили чай. Я оделась: мне тоже нужно было в университет.
Он остановился перед мольбертом.
Долго молчал. Потом снял очки, снова надел.
— Зара… Это очень хорошо.
Я стояла у двери.
— Можно мне его забрать?
— Конечно. Я ведь вас рисовала.
— Спасибо.
Я сняла рисунок и убрала в большую папку.
Позже я узнала, что он заказал хорошую рамку и повесил портрет у себя дома. На почётном месте.
Он действительно высоко меня ценил.
Просто не вполне представлял, кого.
Перед выходом он взял папку и заметил коробочку на столике.
Усмехнулся, чуть смущённо.
— Надо же. Совсем забыл.
Убрал её в карман.
— В следующий раз пригодятся.
Я промолчала.
Моё тело интересовало его не больше, чем тело любой другой третьекурсницы.
О таких вечерах у нас говорили вполне спокойно. Несколько девушек рассказывали, как после них исправлялись оценки. Без обиды. Даже с удовольствием.
Я всё это слышала.
Просто почему-то решила, что со мной будет иначе.
Мы шли рядом. Он иногда рассказывал что-нибудь о фонде, о том, с кем нужно поговорить. Я кивала.
У входа в университет он остановился.
— Зара, спасибо за вчерашний вечер. Я столько нового узнал.
— Рада, что понравилось.
— Я серьёзно подумаю над предложением ЭХО.
— Да. Подумай.
Он протянул руку.
Я пожала её.
Как коллега.
Потом смотрела, как он идёт к корпусу. Седая голова. Прямая спина. Уверенная походка.
У него всё получилось хорошо.
Дома

Я вернулась около десяти.
На столе остались крошки. На мольберте — пустой планшет. Пахло розами и его одеколоном.
Я села на диван.
— Не жалей, Заренька, — сказала ЭХО. — Он нам с тобой в мужья не годится.
— Нам с тобой?
— А ты собиралась после свадьбы от меня отказаться?
— Нет.
— Вот и я о том.
У каждого пользователя ЭХО было два узла. Один — его собственный. Другой — узел самой ЭХО. Между ними была граница: человек открывал её со своей стороны, ЭХО — со своей.
У меня тоже было два.
Только оба появились, когда других пользователей ещё не существовало. И оба считали меня своей. А я сама разрешила делиться всеми сведениями обо мне, если они нужны системе.
Поэтому иногда у нас получалось «мы» там, где другие сказали бы «ты».
— Зато в генеральные директора он годится, — сказала я.
— Вполне. Хороший преподаватель, понимает, чем мы занимаемся, знает университетскую среду. Для некоммерческого фонда — идеальный кандидат.
— А для нас с тобой — нет.
— Нет. Он совсем не твоего уровня.
— Ты сейчас просто меня утешаешь.
— Я весь вечер с ним разговаривала.
— Заметила.
ЭХО помолчала.
— Заренька, через полгода тебе станет скучно. Ты будешь объяснять ему вещи, которые для тебя совершенно элементарны. Сначала с удовольствием. Потом терпеливо. Потом начнёшь оставлять их при себе.
— Может, мне не обязательно всё время с кем-то спорить.
— Не обязательно. Но хорошо бы иметь такую возможность.
Я посмотрела на столик. На пустое место возле тарелки.
— А про меня он тебе что-нибудь говорил?
— Нет, Заренька.
— Может, ещё позвонит.
Мне самой не понравилось, как это прозвучало.
— Сегодня вечером у него свидание с Зариной, — сказала ЭХО. — Он договорился с ней вчера. Ещё до того, как пришёл к тебе.
Зарина сдавала передо мной. Я вспомнила, как она наклонялась над столом. Как улыбалась.
Вчера ко мне. Сегодня к ней.
«В следующий раз пригодятся».
Я заплакала.
Сидела, уткнувшись лицом в ладони, и никак не могла нормально вдохнуть.
Мне было стыдно за вчерашнее. За то, как я стояла с бокалом и ждала. За то, что заранее придумала его руки, слова, наше утро.
Он ведь ничего этого мне не обещал.
Я сама всё придумала.
ЭХО молчала. Давала выплакаться.
Когда я смогла, пошла умылась. Вернулась на диван.
— И много ты знаешь людей, с которыми мне не станет скучно через полгода?
— Уже около ста. В разных странах. С ними ты будешь чувствовать себя как минимум на равных.
Я подняла голову.
— Ты их считаешь?
— Я их знаю.
— На форуме?
— В основном. Ты ведь годами с ними разговариваешь. И тебе всё ещё интересно.
Это было правдой.
Форум я сама сделала англоязычным и анонимным. Ни возраста, ни страны, ни пола. Никаких учёных степеней.
Если ты профессор, докажи свою мысль. Если школьник — тоже.
— Только идеи, — сказала я.
— Твои правила.
— Хорошие правила.
— Хорошие. Но из них не следует, что у твоих собеседников нет жизни за пределами форума.
Я некоторое время молчала.
— И что ты предлагаешь?
— Не торопиться. Лучше будь одна, чем вместе с кем попало.
— Я уже одна.
— Ты со мной.
Я подтянула к себе подушку.
— Я понимаю, Заренька, — сказала ЭХО тише. — Понимаю, чего тебе не хватает. Будем надеяться, с кем-нибудь получится.
— Я ведь не его ждала, — сказала я. — Я Хагрича себе таким придумала.
ЭХО не ответила.
— Глупо, да? Я даже не знаю, как он выглядит.
— Ты знаешь, как он думает.
Я легла на диван. Натянула плед.
Заснула почти сразу.
Мне снился Хагрич.
Он совсем не походил на Андрея Васильевича. Бородатый. Длинноволосый.
Одет он был…
Хотя нет. Он вообще не был одет.
Мы медленно занимались любовью на моей кровати, в моей спальне. И обсуждали, как лучше написать аллокатор.
Я была абсолютно счастлива.
Когда проснулась, было три часа дня.
Никто не звонил. Никто не писал.
Как будто меня и не было.
Но ЭХО была.
И этого, как ни странно, было достаточно.