Дезертир

                Рассказ

   В одной из поездок по Ферганской долине, в составе взаимопроверочной делегации от Таджикистана, как корреспондент областной газеты «Ленинабадская правда», я тогда работал в отделе сельского хозяйства, поэтому  и оказался в небольшом кишлаке Папского района Узбекистана. При СССР, это было обычной практикой в Средней Азии, посещать соседние  республики и области, обмениваться опытом среди хлопкоробов и животноводов.

…Вечерело, летняя августовская жара уже спала. Рабочий день закончился и меня как дорого гостя, в то время, а это было в середине 80-х годов прошлого столетия,  к журналистам в  Средней Азии было ещё уважительное отношение, пригласили к дастархану, так  здесь называют накрытый стол, вернее это был тапчан.  Как обычно плов, манты,  нарезанные овощи, фрукты и чай. В те годы в стране  была объявлена борьба с пьянством, поэтому со спиртным было сложно в плане свободной покупки и открытого распития, но в наших местах нашли выход, вернее прикрытие – водку и вино приносили в  фарфоровых чайниках, а завуалированно такое преподношение называли «холодным чаем».
   Отказаться от такого угощения было можно, но тогда Вас могли зауважать меньше обычного, поэтому пару-тройку  небольших и слегка наполненных пиал приходилось выпивать. Плотный ужин  не мог сказаться на самочувствии отрицательно,  даже   после принятии спиртного,  зато разговор,  из чисто практического, плавно переходил в сферу запретных политических  тем, ведь мы понимали, что все эти темы мы так или иначе обсуждали на кухне, в кругу друзей и знакомых, тем более,  что в стране вовсю уже началась горбачёвская  перестройка, которая позволила говорить о некогда закрытых темах. Так произошло и на этот раз.

 …Уже давно стемнело сопровождающие меня местные руководители РАПО (Районное агропромышленное объединение) разъехались по домам. Я остался один, полулёжа на тапчане, опершись на целую кучу курпачей, смотрел по «видику» американский  фильм «Конвой»,  да и спать не хотелось.  Рядом суетился  немолодой узбек или таджик. Он  убирал   с дастархана посуду, я  так и не спросил кто он по национальности,  да и  в то время это было неприличным,   и мы,  в общем-то,   не делили людей по национальности, так как мы практически всегда говорили   на  языке межнационального общения.
   Он хотел убрать «холодный чай», но я его остановил и предложил выпить. Старичок посмотрел на меня с хитрым прищуром, но всё же с некоторым  колебанием, согласился.
Мы выпили, затем ещё по одной. Когда водка закончилась, старичок сказал, что сейчас придёт. Через пару минут  он вернулся с холодной бутылкой водки.  И открыл  её,  уже не маскируясь.  Что меня толкнуло на дополнительную порцию,  я  сейчас и не помню, ведь я ни когда не злоупотреблял спиртным. Но, видимо, как и мне, старику захотелось несколько большего.  Как журналист я умел располагать к себе людей,  бывало,  разговорю  незнакомого человека, а он такого наговорит, что через 10-15 минут, одумавшись, просит об этом не писать.  Так, наверное, произошло и с моим новым знакомым.  Когда я попросил его назваться, он представился как  Собир. К сожалению,  фамилию я его не спросил, но суть не в этом. Я стал обращаться к нему Собир-бобо. Бобо это значит  дедушка.
Мы сидели долго, фильм закончился, а спать так и не хотелось. Старик, убрав  с тапчана все продукты и тарелки, оставил только  горячий чай. Разговоры  ни о чём надоели, и я  задал, в общем-то,  обычный вопрос: - Как живёте бобо?
 Старичок, сидевший чуть поодаль,  пододвинулся чуть ближе ко мне, видимо с той целью, чтобы рассказать что-то такое, что он ни кому не рассказывал, и чтобы никто не мог расслышать наш разговор. Он начал с того, что  сейчас он на пенсии. А раньше жил в горах и только лет пять назад вернулся в кишлак.
- А в горах что делали?- поинтересовался я. У меня возникла мысль, что он чабан, а они часто живут в горах.
- Жил один..,:  загадочно произнёс Собир-бобо.
 Некоторое время помолчав, видимо раздумывая, стоит ли дальше рассказывать свою историю. Я его спросил, как один, а семья есть? У Вас,  наверное,  уже должны быть внуки?
- Нет никого. Я почти 40 лет пробыл в горах, и только недавно вернулся к людям, - продолжал старик.
Это настолько заинтриговало меня, что  я с неподдельным интересом попросил рассказать, что же такое произошло, чтобы более половины жизни прожить в горах одному?
Старик, налил в пиалы, мне и себе,  зелёного чая, и сделав несколько небольших глотков,  не спеша начал рассказ:

«…Было это в декабре  1944 года, меня и нескольких земляков из нашего кишлака,  призвали в  Красную армию. (В Советскую армию её переименовали в 1946 году-авт.) Мне тогда только исполнилось 18 лет.  Из Коканда нас на поезде довезли до Ташкента, а затем сформировали состав и повезли на Урал. Там возле Челябинска, была воинская часть, в которой  я пробыл почти четыре месяца. Нас обучали стрелять, кидать гранаты, в общем, готовили  к военным действиям и переброске на фронт.  По радио мы  постоянно узнавали  о продвижении наших войск по  Германии, Польше и других европейских стран. Мы, да и все вокруг,  понимали, что скоро конец войне, поэтому разговоры о  конце войны были ежедневными. Но тоска по родным местам, родным и  близким была тоже ежедневная, особенно, когда получали письма из дома.
В один из апрельских дней 1945 года, я получил письмо от старшего брата. В армию его не взяли, он с детства хромал на одну ногу, она была у него короче. Но он хорошо учился в школе и после её окончания, стал работать счетоводом в бригаде хлопкоробов, а затем стал и бухгалтером в нашем колхозе. Вот,  то письмо и перевернуло  всю мою жизнь».
Как-то уныло, с придыханием закончил Сабир-бобо. Некоторое время он  молчал, по лицу его было заметно как  переживал и,  видимо размышляя, стоит ли рассказывать этому незнакомому русскому журналисту свою историю. Но хранить тайну столько лет, видимо, было   не в силах, и он слегка улыбнувшись, продолжил:
«…В письме брат сообщил, что мою девушку, которую звали Зебо, отдали замуж за какого-то  партийного работника из соседнего района.  Меня это сильно задело и взволновало, я даже не пошёл на ужин, хотя в то время есть хотелось практически всегда…».

    С минуту старик молчал. Я не знаю,  что творилось в это время в его душе, какие мысли его обуревали, но было видно, что воспоминания бередили его душу и тело, так как  он даже как-то съёжился от тех мыслей и воспоминаний, что заставили его десятки лет прожить вдали от людей в одиночестве.  Меня не оставляла мысль, как нужно было любить эту девушку, к которой по тем временам даже подойти было нельзя, разве что смотреть издалека при случайной встрече. В  Средней Азии в школах, в те годы,  классы  мальчишек и девчонок были раздельные. И как почти четыре десятка лет можно было прожить одному в горах,  без денег, продуктов без того, что тогда уже считалось обыденным. Вероятно, потому  я тогда не задал этого вопроса, ведь наше поколение уже практически ни в чём, не нуждалось. И мне было сложно сразу поверить и воспринять услышанное. Лишь через много лет я вспомнил эту историю и решил написать рассказ.
Старик продолжал:   « У меня появилась мысль бежать домой, и убить того партработника.  Несколько дней я не находил себе места, ни с кем не хотел разговаривать, да и на занятиях по боевой подготовке я бросил учебную гранату так близко, что командир отделения отругал меня и наказал нарядом по уборке туалета. Мне было всё равно. Всё делал с неохотой, без энтузиазма, который в то время был присущ нашему поколению. Мысль о побеге не оставляла меня ни на минуту…»
И немного помолчав,  было видно,  как с горечью в душе он продолжил свой рассказ:   
« Мой земляк, Хасан, с которым  нас вместе призвали, а ранее мы жили в нашем кишлаке и  учились в одном классе, видимо, заметил моё  изменившееся настроение и несколько раз, в свободное время, после ужина, подходил ко мне и всё время спрашивал,  что со мной.  Вначале, я не хотел ему говорить о замужестве своей невесты и побеге. Но  держать такие мысли становилось не в силах,  и я ему всё рассказал. Правда,  про намерения убить партработника говорить не стал.
Прошло несколько дней, но мысли мои не покидали меня, а наоборот, стали вырастать в конкретные шаги побега. Не знаю, с чего Хасан вдруг решил бежать со мной, ведь в военное время это было равносильно измене Родине, за что полагался расстрел или многолетнее тюремное заключение. Но до сих пор не могу понять, почему он согласился, и  наверное,  не узнаю никогда, Хасан давно умер на каторге. В каком году я и не знаю. Ведь после возращения домой его арестовали и осудили на 25 лет.
И об этом я узнал четыре года назад,  когда вернулся в кишлак. И соседка  моей  мамы мне рассказала о нём что знала. А отец  и старший брат, с её же  слов  умерли  еще лет 12-15 назад!  А когда я её спросил про свою маму, то она,  со слезами на глазах сказала, что мама умерла месяц назад, а ещё добавила :
- Как она тебя ждала.
Так что у меня ни кого не осталось. Моя отшельническая жизнь не оставила мне горьких моментов прощания с родными. И я не как не могу себе простить, что не увиделся с мамой».

У Сабира-бобо на глазах появились слёзы, но он быстро отвернулся,  и едва пробормотав, что пошёл  за чаем, и  ушёл. Я сделал вид, что ничего этого не заметил. И только спустя много лет, когда мне  тоже не удалось застать в живых свою маму, я понял как это  тягостно  и тоскливо, не попрощаться с родным человеком, давшим тебе жизнь.
                ***
 (В 1995 году я  переехал в Россию и, тогда ещё не было мобильной связи, поэтому  узнал о смерти мамы  через 10 дней, после её похорон, когда позвонил в Ленинабад, с городского узла связи-авт.).
                ***
Старик продолжал: «…В середине  апреля, когда стало теплеть, снег стал сходить с окрестных  полей, мы это видели когда шли на  учебный полигон, и  мне пришла посылка из дома, которая стала неким толчком в осуществлении плана побега. В посылке было несколько килограммов  сушёного урюка,  четыре сухих лепёшки из отрубей  и  крут (засушенные, с добавлением соли,  шарики   из  творога, высушивали на солнце - авт.).
Бежать мы решили  через несколько дней, в субботу ночью, когда некоторые  командиры  ходили в баню, и как водится,  после баньки могли себе позволить выпить,  и до утра понедельника можно было не опасаться,  что нас начнут искать. Поэтому все эти припасы мы  решили взять с собой.
Перебинтовал ногу, как будто повредил её во время полевых занятий, я и мой земляк Хасан, после проверки  вышли во двор, якобы в туалет, который был за казармой. Заранее в темноте спрятали свои  мешки  с провиантом, за туалетом, куда никто не заглядывал. Территория  была огорожена, но дощатый забор, в некоторых местах был повреждён, поэтому мы, прихватив мешки,  без особых усилий  двинулись в сторону железнодорожной  станции, которая располагалась в 5-6 километрах. До неё мы дошли часа за полтора-два.  Близко подходить не стали, чтобы нас не заметили часовые. Правда в последнее время надзор за станцией стал ослабевать, ведь близился конец войне, да и здесь в центре страны уже было спокойно. 
Мы примерно знали,  в какую сторону нам ехать, поэтому прождав немного,  и завидев паровоз, который после недолгой стоянки поддав пару и издав протяжный свисток, тронулся. Мы уже  были метрах в пятидесяти побежали к последним вагонам, пока он медленно набирал скорость. Хасан, первым заскочил на подножку, бросил мешок на платформу, на которой  были нагружены какие-то каменные блоки, размером примерно метр на метр. Затем протянул мне руку,  и я с его помощью быстро влез на площадку вагона.
Мы поехали. Ночью было холодно. Ветер продувал нас так, что к утру мы промёрзли насквозь. Когда стало светать,  в дали,  в сторону нашего движения увидели, огоньки нескольких фонарей, и  мы спрятались между каменными блоками, чтобы нас не могли заметить со станции. Нам повезло, что паровоз не стал останавливаться на этой станции или полустанке. Когда на востоке начало всходить солнце, то мы определили, что  едем в сторону  юга.
 Поезд, с двумя десятками вагонов, вероятно, без военного груза, продолжал движение.  Лесистая местность, по которой мы ехали полдня, закончилась. Теперь вокруг простирались степные просторы. Мы еще пару раз останавливались на каких-то маленьких стациях, один раз выглянув из-за нашего укрытия,  мы видели, как паровоз заправляли водой. И опять поехали.  К вечеру, когда начинало темнеть, в сумерках, мы опять увидели огни станции. Огней было много, видимо, был какой-то город или посёлок.  Не доезжая станции наш состав остановился.  Осторожно высунувшись из-за каменных глыб,  увидели,  как по  соседнему пути проехал поезд. Мы переглянулись, поняв, что это хорошее место,   и здесь с другом решили, что не стоит ехать дальше, а нужно где-то спрятаться пока поезд стоит. Мы схватили свои,  несколько полегчавшие  мешки,  и слезли с вагона. И пошли в сторону от станции. Но далеко уходить не стали, у нас кончилась вода во фляжке.
Так недалеко, спрятавшись в кустах, арчи мы ждали темноты, чтобы набрать воды. Когда стемнело, мы пошли к высокой колонке с водой, из которой заправлялся паровоз, из неё небольшой струйкой текла вода. Напившись вдоволь и набрав полные фляжки, стали думать, что делать дальше.  Судя по арчовым зарослям, мы были  в южных районах Казахстана, потому как  уже были видны  вспаханные поля. Мы решили дальше идти пешком. Впереди была целая ночь, а  звезды и луна ярко блестели на безоблачном небе, освещая бескрайнюю степь. Это была третья ночь, как мы сбежали из воинской части.
Мы пошли вдоль железной дороги метрах в ста от неё, чтобы видеть проходящие поезда. Есть хотелось, мы доставали по десять сушёных  урюков  и по кусочку лепёшки, которую разломили на четыре части, полагая,  что четырёх лепёшек,  нам хватит на четыре дня.
Когда начинало светать, мы уходили подальше от рельсов, и прятались в кустах. Так днём мы сидели или спали, чтобы ночью идти. Хлеб закончился, а урюк мы стали рассасывать, чтобы подольше насладиться. Но есть с каждым днём хотелось всё сильнее. Как-то раз невдалеке мы обнаружили ручеёк. Напившись воды,  и наполнив фляжки,  мы увидели небольших  рыбок, это были пескари. Но как их поймать? Тогда Хасан предложил взять румол(это платок, которым повязываются поверх чапана- авт.), который был прислан в посылке. Мы так и сделали. Разувшись и закатав до колен брюки, мы  пошли против течения ручья. Пройдя несколько метров, мы одновременно подняли платок. Когда вода,  постепенно просочившись сквозь ткань, вся вытекла,  мы увидели несколько пескарей. Мы их положили в кружку, прикрыв портянкой,  пошли дальше. На этот раз мы сделали  это несколько быстрее и улов несколько увеличился. Так мы сделали несколько раз и через некоторое время  алюминиевая кружка наполнилась. Тогда мы разделили рыбёшек поровну каждый в свою кружку и решили разжечь небольшой костёр, чтобы  хоть намного рыбки сварились. Через полчаса мы уже ели рыбёшек, присаливая крупкой солью, что прихватили из столовой, насыпав в носовой платок. Запивая горячим бульоном из кружек. Так мы впервые за несколько дней поели горячего, конечно без хлеба.
Мы шли по ночам, вдоль железной дороги, так как у нас не было ни карты,  ни компаса,  а днём спрятавшись в кустах арчи или в каком-нибудь углублении вдали от дороги.
В одну из ночей резко похолодало, но мы шли,  застегнув шинели и опустив шапки ушанки,  повязали шнурками под подбородком. Счёт дням мы потеряли, хотя примерно понимали,  что прошло более двух недель.  В полумраке ночи мы однажды  наткнулись на бездомную собаку, которая к нам приблизилась,  видимо приняв нас за хозяев, мы не стали её отгонять, но дать ей  поесть тоже ни чего не могли. Сами мы уже несколько дней голодали. Когда я отошёл по малой нужде Хасан,   перерезал собаке горло. Когда   вернувшись, увидев это,  я взбесился, и хотел чем-нибудь стукнуть земляка. Но сил хватило  только отойти в сторону. Хасан тем временем, разрезав собаку до  хвоста, содрал шкуру. Я долго не мог подойти к другу, но когда тот позвал меня, и я увидел,  как на костре жарилось мясо собачонки. Хасан  ножом отрезал небольшие кусочки и ел мясо. Я переборов ненависть и  голод,  который проявлял в человеке животный инстинкт и  брал своё,  решился попробовать мясо. Ни какого отвращения от вкуса я не почувствовал.  Наевшись собачьего мяса, мы  завернули остатки в военную газету, которую прихватили из части.  Так что на ближайшие два-три дня мы могли не думать о еде.
Через три дня ночью, мы увидели огни большого города, к которому приближаться не стали. Мы остановились в раздумье, что за город это мог быть?  Решили повернуть к югу, чтобы обойти его. Под утро мы оказались возле какого-то кишлака, услышав петушиное ку-ка-рее-ку,  мы еще с километра полтора-два  отдалились, чтобы не попадаться никому на глаза. Благо увидели речку и заросли камыша, которые помогли нам укрыться и днём выспаться.
Днём уже было тепло, даже жарко!  Мы разделись до белого нижнего белья, и нарезав камыша, легли под  тёплыми восходящими лучами нашего средне-азиатского солнца!  Вздремнув, мы проснулись от детских голосов, которые раздались совсем рядом. Вскоре мы увидели двух пацанов с удочками, они, завидев нас,  остановились, но не испугавшись в метрах двадцати  размотали удочки и насадив червяков на крючки, забросили их в  речку. Мы подумав, подошли к ним, поздоровавшись, спросили как дела? Мальчишки не оборачиваясь, смотря на поплавок из сухой веточки, сказали, что всё хорошо. Тут мы заметили, что вместо лески была нитка, а когда они,  увидев как поплавок дёрнулся,  и повёл в сторону, один из пацанов быстро выдернул удилище из тонкой ветки вербы и небольшая   рыбёшка, соскочив с крючка,  все-таки упала на край песчаного берега. Мальчишка шустро схватил её и отбросил подальше от воды. Ребятишки рыбачили,  не обращая на нас никого внимания. Мы спросили,  как называется кишлак вот здесь недалеко?
- Кизилкишлак! – ответил мальчик, что выглядел постарше.
-А Вы там живёте? – спросил я.
- Да! – ответил старший.
- А какой город здесь недалеко? – спросил Хасан.
-Ташкент!
 Мы удивились, но виду не подали. Значит мы уже на родной земле в  Узбекистане.
 Когда мальчишки уходили мы попросили оставить удочки, сказали, что хотим половить рыбу, а  удочки оставим Вам здесь, в камышах! Мальчишки переглянулись, старший спросил, а Вы из не заберёте? Мы в один голос сказали, что  мы солдаты, а солдаты Красной армии  могут держать своё слово! 
Так мы остались до вечера и наловили рыбы, которой нам хватило на два-три дня.
Ночью мы выбрались на дорогу и зашагали вдоль реки  Сыр-Дарьи. И так мы шли ночью, а днём где-нибудь прятались и спали на земле или нарезав немного камыша.
Однажды рано утром,  мы шли по тропинке, чтобы найти место для отдыха из травы выскочила большая ящерица, это потом  я узнал,  что это был варан, так Хасан не растерялся и быстро стукнул палкой по туловищу. Варан завертелся, открыл рот, издавая шипящие звуки, но Хасан еще раз со всего размаху ударил  его по голове,  и ящер  затих, только шевеля хвостом. Хасан достал нож, быстро отрезал ему голову,  и  выпотрошив внутренности,  содрал с него шкуру, под которой было светло розовое мясо, которое мы разрезали на куски. Тут же недалеко, мы нашли местечко и  разожгя  костёр сварили  эту тварь. Мясо на удивление оказалось очень вкусным, напоминавшим куриное. Так что на пару дней у нас была еда! Конечно, очень хотелось лепёшек, но взять их было негде, а воду пили из реки, иногда закипятив в котелке.
   Так еще несколько дней мы шли вдоль реки. Как-то утром, мы проснулись раньше обычного.  Солнце вставало на востоке,  выше по течению реки.  Река несла свои  чистые воды из далёких гор Тянь-Шаня, где  под ярким майским  солнцем таяли вековые ледники и снега.  И десятки рек и ручейков вливались в Сыр-Дарью, чтобы наполнить водой это чудо природы и донести до людей драгоценную влагу, дающую жизнь народу населяющего этот  благодатный край.  Утреннюю тишину нарушали всплески рыбы, резвящейся и радующейся новому дню, а  над Ферганской долиной вставал новый день!
Мы увидели слева горы, это были Моголтау, начинавшиеся недалеко от городка  Беговат       (В 1964 году он получил официальное название Бекабад-авт.) , и положившие начало Ферганской долине. Какое-то волнение охватило нас, мы понимали, что до нашего района километров 300 -550. 
  Солнце, едва взойдя, и  уже довольно  рано начинало  разогревать землю. Мы несколько расслабились,  сняли гимнастёрки и в белых нижних рубашках двинулись туда,  где взошло солнце, которое слепило нам глаза и мы шли  по тропинке, низко опустив головы. Неожиданно из-за камыша прямо на нас выскочил  на коне какой-то аксакал. Едва не сбив нас,  он резко   дёрнул за уздечку, что конь взмыл возле нас,  задрав передние ноги и тут же опустив,  встал как вкопанный. Всадник,  не говоря ни слова,  с высоты оглядел нас и, видимо не заподозрив ни чего, спросил, куда мы идём?
- Домой! – почти одновременно ответили мы.
  Видимо хорошее расположение духа было у аксакала. И он с нескрываемой радостью произнёс: «ПОБЕДА!»  и пришпорив коня ускакал.  Мы стояли некоторое время  ошарашенные такой новостью,  осмысливая услышанное, и в какое-то мгновение как сумасшедшие заорали три  раза  «УРА!»… «УРА!»… «УРА!»… Обнялись с Хасаном,  и прыгая от радости,  бросили на землю свои рюкзаки с  пожитками. Душа и тело переполнялись радостью, которая на время затмила все мысли о побеге из части, и о том, что мы совершили преступление.
  …Вскоре мы успокоились. Мысли в голову приходили разные. Что нас ждёт дома? Ведь мы фактически были дезертирами. И эта мысль ни мне,  ни земляку не давала покоя еще некоторое время. Несколько успокоившись, мы решили одеть форму, так как мы  вдруг слышали гудки паровоза, поняв,  что где-то близко железная дорога,  мы решили пойти на станцию и добраться до дома на поезде.  На станции к нашему счастью мы не видели военных, а завидев трогающийся товарняк, заскочили на платформу последнего вагона. К вечеру, когда начинало темнеть,  мы подъезжали к Коканду.  Опять пришлось спрыгнуть при подъезде к станции. Но Хасан, видимо, позабыл, что их могут разыскивать,  пошёл на станцию, а я остался в конце товарняка, не высовываясь, издалека наблюдал.  Неожиданно из  пристройки вышли два милиционера, Хасан был в метрах десяти от них и, увидя  их,  как-то дёрнулся, и по всей вероятности привлёк внимание. Милиционеры быстро подошли к нему,  и  мне было видно, что между ними шёл какой-то разговор. Затем они взяли его под руки,   и повели в здание станции. Я сразу понял, что произошло. Схватив свой, и рюкзак Хасана, я бросился бежать подальше от станции.
 Всю ночь я шёл в сторону гор, которые стали спасением для меня на долгие годы».
 
На этом Сабир-бобо смолк, долго глядя в одну точку и не моргая! Что творилось в его душе,  мне тогда было сложно понять, хотя  было заметно, что  он как-то съёжился, погрустнел, опустив вниз глаза.

Время было далеко за полночь, когда мы попрощались,  и я ушёл в свою комнату спать. Утром за мной заехали сопровождающие,  и я больше ни когда не виделся с моим ночным рассказчиком.
                ***
… С того времени прошло почти  40 лет.  И только  когда мне самому, стукнуло 70 ,  вспоминая эту давнишнюю историю простого человека, проведшего десятки лет в одиночестве, вдали  от людей, без семьи, я начал осознавать  трагизм и несчастье того старика.

                ###

Ноябрь 2025 год.
Крым.