Махно против Деникина

К началу 1919 года махновская территория с «центром» в Гуляй-Поле оказалась зажатой между различными воюющими армиями: на западе — петлюровцы, с севера через Харьков наступали большевики, с востока, а потом и юга, активизировался Деникин, поддержанный и снабжаемый Антантой.

Махновцы в феврале 1919 года заключили военный союз с красными и успешно громили деникинцев в составе Украинского фронта, казалось бы, ничто не предвещало беды.

Из-за репрессий чекистов (пресловутое «расказачивание», система продразвёрсток) в тылу у Южного фронта Красной армии началось массовое восстание донских казаков, которое не смогли подавить даже регулярные красные войска. Соединившись 8 июня с восставшими казаками, Деникин окреп настолько, что развернул успешное наступление на Москву.

Но Троцкий считал союзника большевиков Махно опаснее прямого противника Деникина.  Для начала Лев Давидович начал информационную войну против махновщины, размещая в подвластных ему газетах лживые статьи по поводу Махно и его «республики». Затем сместил с должностей командарма Скачко и комфронта Антонова-Овсеенко, под чьим формальным руководством воевал Махно, запретил отгружать махновцам боеприпасы.

Через дырявый Южный фронт красных на махновские территории не раз врывался деникинский генерал Шкуро с отрядами 5000-7000 сабель. Эти прорывы были отбиты махновцами с большими потерями. Лишённые боеприпасов повстанцы продолжали держать деникинский фронт, постепенно откатываясь назад. В этот критический для них момент Троцкий с изуверским коварством нанёс ещё один удар повстанцам в спину, объявив в начале июня Махно вне закона и атаковав махновскую территорию с севера.

Казалось бы, песенка Махно была спета, но, как говорится, «остались ни с чем егеря». Экзамен «на революционера» Махно сдал на отлично. Он не поднял антибольшевистское восстание, как атаман Григорьев в мае 1919 года. Махно передал все армейские дела новому командиру, публично обратился к бойцам «своей» дивизии, чтобы те продолжали воевать с Деникиным в составе Красной армии, а сам отошёл к городу Александровск (Запорожье), где начал формировать новую повстанческую армию.

Масса беглецов из крестьян, спасаясь, потянулась к Махно, как к народному руководителю. К нему же устремились многочисленные повстанцы, разбросанные по району. В его ряды вступали красноармейцы, не желающие отступать на север вместе с Красной армией. В неделю-другую вокруг Махно сформировался совершенно новый революционно-повстанческий отряд, с которым Махно стал сдерживать деникинцев, медленно отступая, стараясь уяснить создавшиеся условия и сориентироваться.

Почти все сёла махновского района, занятые деникинцами, подвергались разгрому и опустошению: крестьян грабили, насиловали, убивали. Офицерство мстило им за революцию. Вслед за белыми войсками возвращались помещики и фабриканты. Поэтому за отступавшей армией Махно из разных сёл двинулись тысячи крестьянских семейств со своим имуществом и скотом. Образовался громадный обоз, растянувшийся на сотни вёрст. Это было поистине великое передвижение народа, «республика на колёсах», двигавшаяся вслед за армией на запад.

После июньского разгрома армиями Деникина сразу двух красных фронтов (Украинский и Южный) опальный красный комбриг Махно не казался Деникину серьёзным противником. Гораздо более опасным представлялся Деникину Симон Петлюра, у которого было 100 тысяч войск и которому белые также объявили войну, не желая поступаться принципом единой и неделимой России и иметь дело с украинскими сепаратистами.

Генерал Слащёв, долгое время возглавлявший операции белой армии против Петлюры и Махно, позднее, читая лекции в Высшей военной академии для будущих красных командиров, полагал жесточайшей ошибкой то, что белая ставка считала ликвидацию Махно делом второстепенной важности: «Эта слепота ставки и штаба белых была неоднократно и жестоко наказана. Петлюра действовал вяло и нерешительно. Оставался один типичный бандит — Махно, не мирившийся ни с какой властью и воевавший со всеми по очереди».

Слащёв: «Весь Елисаветградский–Екатеринославский–Николаевский–Уманский район кишел его (Махно) бандами, то формировавшимися, то вновь распадавшимися, в случае неудачи... Это умение вести операции, не укладывавшееся с тем образованием, которое получил Махно, даже создало среди белых офицеров легенду о полковнике германского генштаба Клейсте, будто бы руководившим операциями, а Махно, по этой версии, дополнял его военные знания своей несокрушимой волей и знанием местного населения. Насколько всё это верно, сказать трудно, но Махно действительно умел вести операции, проявлял недюжинные организаторские способности и умел влиять на крупную часть местного населения, поддерживавшего его и пополнявшего его ряды. Следовательно, Махно являлся очень серьёзным противником и заслуживал особенного внимания со стороны белых...».

В сентябре для ликвидации Махно белые выставили особый корпус войск, состоявший из 12-15 полков кавалерии и пехоты под руководством генерала Слащёва. Хладнокровный, не склонный к мифотворчеству и самообману Слащёв, бесстрастно отмечал: «Ему (Махно) надо было отдать справедливость… в умении быстро формировать и держать в руках свои части, вводя даже довольно суровую дисциплину. Поэтому столкновения с ним носили всегда серьёзный характер, а его подвижность, энергия и умение вести операции давали ему целый ряд побед над встречавшимися ему армиями». «Махно действовал сокрушительными налётами и крайне быстро, т. к. обстановка требовала высшей энергии и быстроты действий». «Махно дрался упорно, всё время переходя в контратаки и действуя на тылы белых налётами своей многочисленной конницы…».

Всеволод Волин (сотрудник махновского Культпросвета, редактор анархических газет того времени, идеолог анархической конфедерации «Набат») вспоминает это время, как исключительно тяжёлое для Повстанческой армии: в гигантском обозе было до 8 тысяч раненых — не намного меньше, чем боеспособных в строю,  медикаментов не было, боеприпасов тоже не было, дрались махновцы отчаянно и каждодневно, но уже без надежды на победу. В этих боях были убиты очень близкие Махно люди: брат Григорий и любимый адъютант Петя Лютый. Сам Махно спал урывками, едва по три-четыре часа, не снимая гимнастёрки.

20 сентября 1919 года на станции Жмеринка, со стороны махновцев Волиным и Чубенком и, со стороны петлюровцев, Петлюрой и Тютюнником был подписан договор, по которому стороны обязались вести борьбу с генералом Деникиным, махновцы получили от Петлюры боеприпасы и разместили в петлюровских лазаретах своих раненых. После чего петлюровцы предусмотрительно отступили.

Разведчики, посланные Махно в разные стороны 25 сентября, подтвердили, что армия повстанцев окружена со всех сторон 12-15-ю белыми полками. Приказ генерала Слащёва предписывал этому корпусу белых в трёхдневный срок уничтожить банды Махно, которые «полностью деморализованы, дезорганизованы, испытывают недостаток в еде и вооружении».

И вот здесь Махно с присущей ему простотой, которая, однако, имела свойство подымать героизм в его товарищах, заявил, что всё предыдущее отступление до Умани было лишь необходимым стратегическим шагом, и что настоящая война начнётся с завтрашнего дня, 26 сентября. Было учтено положение деникинских войск на «московском» направлении и на других фронтах. И Махно проникся уверенностью, что судьба даёт ему возможность нанести смертельный удар всей деникинской контрреволюции.

Тут мы вплотную подошли к одному из замечательных событий в истории Гражданской войны, которое уже потому должно возбудить наше любопытство, что историками различных «школ» оно трактуется совершенно по-разному. Сочувствующие Махно считают сражение под Уманью поворотным событием всей Гражданской войны, что, вероятно, для читателя прозвучит, по меньшей мере, странно. Ведь этот эпизод борьбы махновцев сознательно замалчивался советскими историками, чтобы не признавать за партизанами героизма и не возбуждать к ним нежелательных симпатий.

Из всех «доперестроечных» авторов лишь Лев Никулин в журнальной публикации 1941 года упоминает о неожиданном ударе, которым Повстанческая армия разгромила преследователей под Уманью, после чего совершила головокружительный по быстроте и роковой по последствиям для белых марш на родное Левобережье.

Ночью махновская армия была двинута на восток, на главные силы Слащёва под Перегоновкой. Соратник Махно, сотрудник махновского Культпросвета, Пётр Аршинов так описывает этот бой: «Между тремя и четырьмя часами утра завязалось сражение… К восьми часам утра оно достигло высочайшего напряжения. К 9 часам утра махновцы начали отступать... Члены штаба повстанческой армии… пошли в цепь. Настал критический момент, когда, казалось, сражение проиграно, а значит, всё кончено. Исход боя решил внезапно появившийся Махно. Уже в тот момент, когда махновцы волной стали отступать, Махно, измученный и запылённый, выехал с боковой стороны, из-за крутой балки, и со своей сотней полным карьером врезался во фланг неприятеля. Словно рукой сняло усталость и упадок духа у отступавших: «Батько впереди! Батько рубится!» — пронеслось по всей массе».

Узнав своего командира, повстанцы рванулись вперёд и ударили в штыки. Пошёл жестокий рукопашный бой, «рубка», как выражались махновцы. Как ни был стоек 1-й офицерский Симферопольский полк, но он был сбит и начал поспешно отступать, а затем просто пустился бежать. За этим полком бросились другие полки, и, наконец, все деникинские части обратились в бегство к реке Синюхе, стремясь переправиться через неё и закрепиться на другом берегу. Спасаясь от махновской конницы, белые полки строились в каре, которые махновцы забрасывали гранатами и косили из пулемётов.

Неутешительные для белых итоги сражения педантично подводит начальник махновского штаба Виктор Белаш: «Офицерские полки: 1-й Симферопольский, 2-й Феодосийский, Керчь-Еникальский и 51-й Литовский (до 12000 человек) были изрублены и потоплены в реке Синюхе, 1-й и 2-й Лабинские пластунские полки сдались, а конница генералов: Попова, Назарова и Амбуладзе, потеряв до 6000 убитыми, с четырьмя тысячами бежали в леса».

Но сколь бы ни был высок продемонстрированный класс игры, из всего вышесказанного нам ясно всё же, что сражение под Перегоновкой было событием, которое в ряду более крупномасштабных операций Гражданской войны выглядит достаточно скромно. В своей оценке случившегося Слащёв, проигравший бой, исходит именно из этого.

И если, читая Аршинова, можно подумать, что под Перегоновкой Повстанческая армия махновцев едва ли не целиком истребила преследовавший её белогвардейский корпус (20000 штыков, 10000 сабель), то Слащёв утверждает, что главные силы белых не были затронуты, что речь, собственно, идёт об обыкновенном прорыве из окружения, когда Махно на узком участке проломил фронт, смяв и уничтожив два белых полка, — что, конечно, трудно считать судьбоносной для истории победой.

Слащёв, безусловно, стремится преуменьшить драматизм происшедшего. И как бывший командующий корпусом, и как преподаватель красной военной академии, он не склонен афишировать неудобные ему моменты сражения и не упоминает, в частности, о том, что придуманная им для Махно «западня» не сработала, что части, поставленные в этой западне, простояли даром, хотя и слышали шум боя, и что именно по этой причине («из-за плохой связи») белые не успели стянуть все резервы.

Сбив главный кулак деникинцев, Махно пустил свои части обратно на Левобережье сразу по трём направлениям. То, что ждало махновцев в последующие дни, было почти невероятно и напоминало сон: они впервые за много месяцев не встречали никакого сопротивления. Всеволод Волин, вместе с Повстанческой армией вырвавшийся из белого кольца, приняв нелёгкое для анархиста-теоретика боевое крещение, не может определить состояние деникинцев иначе как «тыловая летаргия»: «Впечатление было такое, будто мы ворвались в заколдованное царство спящей красавицы. Никто не знал о событиях под Уманью, о прорыве махновцев». Да, правду сказать, если бы и знал, оказывать сопротивление было некому: все силы белых были сосредоточены на московском направлении.

Словно исполинское помело, шли махновцы по сёлам, местечкам, городам и выметали всякий дух эксплуатации и рабства. Помещики, кулаки, урядники, старшины, припрятавшиеся офицеры — все падали жертвами на пути движения махновцев. Тюрьмы, полицейские и комиссарские участки — символы народного рабства — разрушались. Всякий, кто изобличался, как обидчик крестьян и рабочих, погибал. Больше всего в этот период погибло помещиков и крупных кулаков.

Оперативная сводка махновского штаба, несмотря на сквозящее в ней самодовольство, проникнута также глубоким недоумением: «… Кривой Рог и Долинская оставлены противником без боя… Разведка наша, посланная по направлению Александровска, Пятихатки и Екатеринослава, противника не обнаружила».
 
Движение махновской армии назад к Днепру шло со сказочной быстротой, поэтому всюду махновцы являлись врагам, как весенний гром, неожиданно. Вслед за взятием Александровска, Никополя и Екатеринослава последовали Пологи, Гуляй-Поле, Бердянск, Мелитополь, Мариуполь. В неделю-полторы весь юг Украины был очищен от войск и властей Деникина. С каждым днём Повстанческая армия пополнялась людьми и вооружением. Прорыв махновцев под Уманью превратился в грандиозное народное восстание, вожжи которого крепко держал в своих руках в очередной раз воскресший Махно. Количество махновских войск на тот момент до сих пор с трудом поддаётся исчислению, он оперировал корпусами с десятками тысяч бойцов в каждом.

Деникин обескураженно резюмировал: «…в результате в начале октября в руках повстанцев оказались Мелитополь, Бердянск, где они взорвали артиллерийские склады, и Мариуполь — в 100 верстах от Ставки (Таганрога). Повстанцы подходили к Синельниково и угрожали Волновахе — нашей артиллерийской базе… Случайные части — местные гарнизоны, запасные батальоны, отряды Государственной стражи, выставленные против Махно, легко разбивались крупными его бандами. Положение становилось грозным и требовало мер исключительных. Для подавления восстания пришлось, невзирая на серьёзное положение фронта, снимать с него части и использовать все резервы. … Это восстание, принявшее такие широкие размеры, расстроило наш тыл и ослабило фронт в наиболее трудное для него время».

Деникинцы сняли с северного фронта свои лучшие кавалерийские части — Мамонтова и Шкуро — и пустили их в Гуляйпольский район. Но было уже поздно. Пожар восстания охватил весь край, от берегов Чёрного и Азовского морей до Харькова и Полтавы. В течение октября и ноября борьба вновь приняла ожесточённейший характер, и в ней частям Деникина вновь было нанесено несколько разгромных поражений. Больше всего досталось кавказским частям — чеченцам и другим. Их погибло несколько тысяч. В конце ноября оставшиеся чеченцы категорически заявили, что они не желают больше воевать с Махно, самовольно бросили армию Деникина и поехали к себе на Кавказ. Так начался общий распад деникинской армии.

Пётр Аршинов: «Мы (анархисты), в соответствии с исторической истиной, должны подчеркнуть, что честь победы над деникинской контрреволюцией осенью 1919 года принадлежит, главным образом, махновцам. Не будь уманского прорыва и последовавшего за ним разгрома белого тыла, артиллерийской базы и всего снабжения деникинцев, последние, вероятно, вошли бы в Москву. Бой красных с деникинцами под Орлом имел малое значение. Все последующие военные операции белых имели целью провести, по возможности, безболезненную эвакуацию и вывезти имущество. На протяжении всего пути от Орла и Курска до берегов Чёрного и Азовского морей красные войска шли беспрепятственно. Их въезд на Украину и Кавказ произошёл, как и после падения гетмана в 1918 году, по очищенным махновцами путям. В борьбе с махновщиной на юге Украины деникинцы потерпели полное поражение, и этим был предрешён фатальный исход всего их похода на русскую революцию».