Однажды в СССР. Глава 17

На следующий день побывать на голубятне у Глеба не вышло. Утром спал долго – слишком много всего вчера наваял. А мама не будила, берегла его сон.                Сразу после завтрака репетитор по английскому заявился. Да какой там репетитор – учитель из второй школы – нормальный мужик, только нудный очень. Глеб просил его отложить урок – да какое там!
Как только заниматься закончили, Глеб, не прощаясь, со всех ног рванул к Наде – они же к полудню уехать должны! Можно было бы и не приходить, но Ян вчера разбередил: «Не обижай её… Она тебя любит!»                Глеб и так это знал! Ладно, нужно попрощаться, не чужая уже.
Прибежал к её дому, калитка не заперта. Зашёл и не увидел «Волги» Константина Петровича! Может в гараже?
 «Так, стоп! Сначала отдышаться!»               
Постоял чуток, вроде всё в норме. Поднялся на крыльцо и нажал на дверной звонок… Никакой реакции! Неужели не успел?.. Опять в звонок указательным пальцем упёрся… Опа! Вроде кто-то идёт!.. Спину выпрямил, взгляд прямой!                Дверь открывается, а за ней – Наталья, домработница.
 То же строгое, чуть выше колен, тёмное платье, по фигуре очерченное. Воротничок белый отдельным островком кажется, выгодно красивую шею оттеняет.
— Здравствуйте, Наталья… ммм…
— Можно без отчества, если вы забыли. Глеб кажется?
Глеб покраснел – тоже подколола. И, кстати, первый раз её голос услышал: мягкий голос, вроде со смешинкой… или показалось!
— Я к Наде.
— Нет их. Уехали на дачу.
Глеб постоял… Посмотрел в пол.
«Что ж… Не судьба, видно. Обиделась, наверное…»
— Ну, ладно, — он поднял и ненадолго задержал взгляд — глаза в глаза — и уже хотел повернуться к калитке на выход.                — А что у тебя с лицом? Подрался?                — Да это вчера вечером, когда от вас шёл. Какой-то идиот наехал сзади с камнем.
— Ого! С камнем?! И как же ты отбился? — с искренним восхищением спросила Наталья.
— Да, не проблема! — Глеб гордо вскинул голову и с вызовом посмотрел ей прямо в глаза. Она не отвела свои.
— Мужчину раны украшают! Те, что получены в бою... — С улыбкой произнесла Наталья строку из какого-то стихотворения. И, поддерживая предложенную им игру — кто кого пересмотрит, неожиданно спросила:
— Ты… чаю хочешь?
Он аж расцвёл улыбкой:
— Я?! С удовольствием!
…Глеб сидел на стуле и смотрел, как она готовит чай. Он не видел её лица, только шею и спину. Работая, она не горбилась и, даже не наклонялась. Всегда ровная спина, стержень у неё там что ли? А пониже спины — такой кругляшок аппетитный … — Ему до чёртиков захотелось погладить её пониже спины. — Сколько же ей может быть?.. Сорок?.. Больше?.. Фигурка отменная!.. Классная фигурка… Он попытался представить её обнажённой! Совсем обнажённой!.. А рядом себя. В пустом огромном доме — только они вдвоём...  Он и она…                И вдруг его как будто что-то швырнуло со стула. Не осознавая, что он делает, Глеб   вмиг оказался рядом с женщиной, наклонился и… подхватил её на руки, почувствовав приятный вес и упругость бёдер:
— Куда? — выдавил он.
Она, как будто даже и не удивилась:
— Туда, — с неподражаемой усмешкой ткнула пальцем.
Не он дирижировал, не он!.. Хотя инициатива исходила от него, но то, что происходило в её комнате, на её кровати, было её царством! Здесь она была хозяйкой, и она задавала тон. Глеб сам не понял, как оказался лежащим на спине, словно поверженный противник. Он попытался, было, встать, но она взглянула него, как повелительница на своего раба, и приложила палец к губам:
— Тсс!
Она сама раздела Глеба… Долго любовалась его молодым, сильным телом, словно художница, готовящаяся расписать его по всем правилам… А потом… потом, она не спеша, наслаждалась им и дарила наслаждение ему…                Сначала Наталья была кошкой: она то нежно мурлыкала, то больно царапалась. Затем ласкалась. После – змеёй: шипела от захлестнувшей её, страсти и пыталась кусать и кусала. А ещё голодной тигрицей, которой попался юный оленёнок, и перед тем, как утолить свой голод, она играла с ним…                А в завершение – Клеопатрой! Да, Клеопатрой!.. Повелительницей мужчин! Которая знает, чего хочет и как этого достичь! И достигала, то улетая ввысь, то возвращаясь к себе… А Глеб… он полностью   доверился ей и летал, и падал  вместе с ней… до тех пор, пока не иссякли все силы, и не грянул гром внутри неё и внутри него…
Потом они пили чай. Горячий и необыкновенно вкусный. Глеб смущался, робел, чувствовал себя не в своей тарелке, опустив глаза в стол. Но, где-то там, внутри себя, он восторгался и гордился собой, удивлялся себе и, самое главное — ей.                Ведь такого фейерверка плотской любви, мало кому было дано испытать, а благодаря ей, он стал посвящённым.                Она сидела напротив, совершенно нагая, нисколечко не смущаясь, с чашкой чая в руках и смотрела на Глеба. Он понимал, что её нагота перед ним – это проявление силы! Женской силы! Вот чего не было в Наде! Силы! Теперь он понимал, почему Наталья так заинтересовала его в первый их приход – Наталья была сильной!
                ———————————–
Серёга Бойко так и не сумел встать с кровати ни утром следующего дня, ни днём.
Он валялся, проклиная всё и всех на свете, и даже не столько отделавшего его Глеба, как рухнувшую в одночасье с пьедестала свою любовь — Надю. Хотя и Глеба материл, как мог — болели десны, болела голова, болел живот. Он даже отказался от еды — аппетита не было.
Уже к вечеру к нему завалился Женька Крысько с узнаваемо глупой улыбкой и с бутылкой грузинского сухого «Ркацители» в руке.
— Ты, брат, чего, до сих пор дрыхнешь? Погода шепчет… айда на речку, бухнём под закат! — развязно развалившись на стуле, предложил Женька.
Серёга молчал.
— Э, да ты, как валенком прибитый! — продолжал явно обкуренный пацан. — Или не валенком? Так кто это тебя?
— Глеб… Теплов… — вымучил Серёга.
— Нашёл с кем связываться… эта троица давно весь город держит. Чего ты на него полез? Он вроде не задира.
— Я… вчера он мою Надю трахнул!
— Что, изнасиловал? Так пусть заяву напишет.
— В том-то и дело, что нет. Сама ноги раздвинула. Ух, стерва! — Серёгу аж затрясло. — Не жить ей на этом свете, ты понял, не жить! — вскричал он, сверкнув глазами, и отвернулся к стенке.
— Ну, у вас тут и страсти господни! Прямо по Достоевскому,.. — заметил Женька. — Ладно, пошёл я. С тобой сегодня каши не сваришь. А вот колотишься ты зря, это я тебе как брату говорю. Добра этого в юбках на наш век хватит-не-перехватит. А ты пацан видный и при бабках. Только свисни — толпою прибегут! Всё, всё, ухожу… — увернулся он от брошенной в него нетвёрдой рукой подушки — Но ты, как успокоишься, над моими словами подумай. А оклемаешься, завалим на танцы. Там быстро дурь из головы выметется!
                ———————————
-Как же скучно с вами, ребятушки! До тошноты скучно!.. Ну что вы на месте топчетесь?.. Всё ведь в ваши головы вложил: и грабить, и в кровь людишек размазывать… Это всё хорошо, но мало… Серьёзного дела сладить не можете!, -                Малум сидел в кабинете первого секретаря горкома партии за его столом и на его стуле и задумчиво смотрел в окно. Над площадью низко висело вечернее небо, безуспешно пытаясь с помощью слабого ветра разогнать облака, чтобы дать земле немного звёздного света. Бетонный вождь, с загаженной голубями лысиной, внимательно следил за двумя милиционерами, несшими службу на главной площади города.                Малум оглядел кабинет. «Хорошо живёшь, Константин Петрович… Обласкан судьбой… Всю войну прошёл и жив остался… да не один, с молоденькой девчонкой под боком; грудь вся в орденах; теперь, вон, кабинет у тебя, из которого весь город тебе принадлежит… Думал, наверное, удача с тобой по жизни идёт, Константин Петрович, - он щёлкнул пальцами и на столе появились фигурки людей, именно фигурки – куклами их не назовёшь… Они, вроде, как воздушные, даже эфемерные – кажется, дунешь на них и исчезнут без следа, а ещё, такое ощущение, будто живые – ножками болтают, точно пританцовывают.                Вот фигурка Глеба, рядом – Вера и к ней Надя жмётся, а за ними Наталья – домработница; и Серёга здесь, стоит чуть поодаль от Мишки с Яном, вроде побаивается.                Малум задумчиво разглядывает своих актёров: с одного на другого, со второго на третьего, будто роли им присвоить хочет…                Наконец, улыбнулся, верно придумал каверзу. Дунул на фигурки и исчезли все, кроме Нади и Веры. Затем в одну руку взял Веру, в другую – Надю. Подержал их в ладонях, покачал вверх-вниз, будто пробуя на вес, да и бросил:                Веру к потолку, а Надю к полу:                — Так-то, Константин Петрович… Удача – дама капризная, её беречь надобно.
                ——————————————

Глеб вновь пришёл к Наталье уже на следующий день… И на следующий после следующего тоже… И потом опять приходил… А когда приехал с дачи Константин Петрович, (всё ж работа), Глеб ждал, когда он отвалит на службу и снова шёл к ней. И она принимала его и любила…                Ей нравилось смотреть на него и гладить, или просто держать за руку, когда он ест после их баталий… А вот говорила Наталья мало, вернее сказать, вообще не говорила. Разве что, когда они вместе взлетали на её кровати, она кричала: «Никому не отдам! Никому! Ни Надьке, никому!.. Ты только мой! Мой Глеб!»
Неделя летела за неделей. Друзья давно не видели его на голубятне. Они звонили ему, он отмалчивался. Врал, что целыми днями готовится к поступлению, обещал, что вот-вот они увидятся. Но сила притяжения умелой зрелой женщины на тот момент была намного сильнее.                Кто его знает, вот если бы позвонила Вера, быть может к ней он и пришёл. Но она, с головой уйдя в учёбу, не объявлялась. Вера тоже была сильной.
Глеб знал, что всё когда-нибудь заканчивается, и их встречам тоже придёт конец — ему ведь скоро поступать. Но думать не хотел и наслаждался настоящим. До вступительных экзаменов оставались считанные дни.
 И тут случилось ЭТО.
И ЭТО повергло его в шок! 
Ему домой вдруг позвонила Надя.
И пронзительным, достающим аж до самого сердца голосом объявила:
— Глеб… я кажется… беременна.                «Что она сейчас сказала?!.. Беременна?!..  Она что, с ума сошла?»             Если бы по радио объявили войну с Америкой, Глеб не расстроился бы так, как от этих слов… Как раз напротив него на стене висел плакат «Песняров». Знаменитые на всю страну музыканты, разодетые, как новогодние ёлки, искренне улыбаясь, во все глаза смотрели на Глеба, как будто радовались, что тот скоро станет отцом.                Рука, что держала телефонную трубку, мелко дрожала. В голове образовалась каша, не было ни одной сколько-нибудь приличной мысли – что в таких случаях нужно делать или хотя бы сказать. Поэтому, он просто положил трубку на аппарат, не думая о том, как на это отреагирует Надя, и бездумно отправился в свою комнату.                Телефон снова зазвонил – Надя ждала решений, которых у него не было и быть не могло. Глеб вошёл в комнату и плотно закрыл за собой дверь, таким образом отделяя себя от ужасных вестей, которые только что разрушили его жизнь.                Он сел на кровать. Руки по-прежнему тряслись, как будто их долго продержали в холоде. Нужно успокоиться… Собраться с мыслями и найти разумный выход. В тартарары летели институт, свободная жизнь и мечты о Вере.
«Да, Надя – моя первая женщина, а я – её первый мужчина. У всех так происходит. Но не все «залетают!» Вон Ян трахался с Галкой-давалкой, и ничего! Она не прибежала к нему с такими  новостями!»
Глеб схватился за голову и стал раскачиваться из стороны в сторону. За дверью

бушевал телефон и мешал сосредоточиться. «Это ещё
хорошо, что мамы нет дома! Она бы точно этого не выдержала, тем более у
неё сердце!» Вдруг он вспомнил, что его ждёт Наталья!
«Вот, кто точно посоветует, что нужно делать!» Через минуту Глеб уже
бежал к дому Черненко.
…Наталья открыла дверь сразу, как только он нажал на звонок, как будто
стояла за дверью и ждала его. Всё тот же безупречный вид и строгое
выражение лица… Это так заводило Глеба, что хотелось сорвать с неё чёрное
платье и наброситься на неё, как зверь на свою добычу! Но сейчас не до
этого… Она сразу увидела, что Глеб не такой, как всегда: растерянный и
побитый, как та собака. Сели на кухне. Друг напротив
друга. Без чая. Наталья положила руки на стол, Глеб спрятал свои между
коленями.
Кто здесь мужик, вообще!.. 
-Рассказывай!, - прозвучало, как приказ.
Глеб смотрел в пол:
-Она беременна… … А я не хочу!..
Теперь уже и Наталья смотрела в пол. Но она не выглядела слабой или, хуже
того, потрясённой. Она думала. И Глеб очень надеялся на её ум, опыт и
житейскую мудрость. Он знал, что она не будет задавать вопросов и не
станет советоваться с ним. Ведь она сильная!.. Наконец, Наталья подняла
голову и строго посмотрела на
Глеба:
-Упавший духом гибнет раньше срока… Знаешь, кто сказал?
Глеб пожал плечами.
-Не важно, - она поднялась со стула, - Ребенка ещё нет, значит и волноваться
незачем…  Я разберусь. А теперь… раздень меня!
                _________________________

Её нашла Галка-давалка.                Где-то часов в десять-одиннадцать вечера в пьяной роще.                Это было Галкино место и её время. За дощатым столом, за которым столько выпито с теми, кто нальёт ей и понравится, сидела незнакомая девица, уронив голову на стол.                «Ничего себе нахалка! Все знают, что это моё место!»  — Галка подошла поближе:                — Эй, ты! Подъём! — крикнула она девице. Та же нагло спродолжала спать, и пофиг ветер!                Это настолько возмутило Галку, что она, что есть силы, толкнула нахалку в спину. Удар получился – девица шмякнулась на землю! Только как-то странно шмякнулась вперёд головой.                Носком туфли Галка легонько толкнула девицу – никакой реакции.                -Эй! - крикнула Галка, но не громко и даже немножко робко, вроде почувствовав недоброе.                Она отступила пару шагов от девахи, не отрывая от неё взгляда  полного страха: «Она что … мёртвая?!»                Подавив в себе крик, Галка оглянулась — вокруг темно и страшно! Она развернулась и, что есть мочи, рванула из рощи, туда, где свет от фонарных столбов и одинокие прохожие…                Ей повезло – навстречу топали дружинники, с повязками на рукавах и хищными взглядами – те ещё подлецы, Ищущие пьяниц и малолеток, шатающихся поздно по улицам города.                — Туда! Туда! — Закричала Галка, показывая в сторону рощи. — Там … мёртвая!»                ———————————————————————--————
Была скорая помощь и несколько милицейских машин, опера, следователь и криминалисты. Они притащили с собой много осветительной дребедени, поэтому было светло, как днём. Менты лазили по траве и непонятно что искали. Галка услышала, как кто-то сказал про улики.                Ей показалось странным, что все присутствующие говорили в полголоса, как бы пытаясь не шуметь. Кто его знает, может так принято при покойниках…                «Богатая сучка», - с завистью подумала Галка, глядя на дорогой прикид покойницы. — Нужно было сережки с неё снять, ей всё равно уже не пригодятся».
Дотошный следователь Петренко, допросил Галку, задавая, как ей показалось, совсем тупые вопросы, и дал расписаться на бланке, который бережно сложил в папку и отнёс в машину. Два дюжих санитара положили тело на носилки и потащили к неотложке.            Галка, было, собралась уходить, ничего интересного больше не предвиделось, но она ой как ошиблась. На полном ходу, нарушая общую тишину, на место преступления ворвалась белая «Волга». Распахнулась водительская дверь и из машины, словно ураганом, вынесло мужика: в спортивных трико и белой майке.                Увидев, как санитары грузят тело, он прорычал, словно раненый лев и бросился к носилкам. Несмотря на его внешний вид, в мужике чувствовалась сила и власть – не зря менты все вытянулись в струну, как те солдатики. И даже следователь, который допрашивал Галку, тоже подтянулся и выпрямил спину.                — Кто это, — Галка не ходила на демонстрации и знать не знала в лицо хозяев города.                — Первый секретарь, — выдохнул Петренко. – Отец города!                А мужик подбежал к носилкам, сдёрнул покрывало с лица покойницы и… остолбенел.                Все присутствующие тоже замерли – знали, что покойница – единственная дочка у первого секретаря, и какова будет сейчас его реакция – одному богу известно.                А хозяин города, так надеялся на ошибку, что, мол, это не она и вообще с ней этого случиться не может. Хотя первые подозрения о нехорошем закрались в его голову ещё дома – не бывало такого, чтобы в десять вечера Надюшка не находилась дома.                Его надежда не оправдалась – перед ним лежала его доченька, его любимица, ради которой вся жизнь и всё, что угодно… Но в таком её положении она уже ни в чём не нуждалась.                И тогда он рухнул на колени, положил свою голову ей на грудь и завыл. Он никогда не плакал, ни когда был пацанёнком, ни будучи офицером, прошедшим всю войну – он просто не умел плакать и поэтому выл, как волк, и это выглядело абсолютно неестественно и поэтому жутко. Галка не смогла скрыть слёз.                Мужики старались держаться. Никто не заметил, что из «Волги» вышла женщина, средних лет, сохранившая свою красоту; в чёрном, обтягивающем хорошую фигуру, платье. Дальше она не пошла – стояла у машины и смотрела на своего спутника. Сосредоточенно, без слёз и без эмоций.
На следующий день следователь Петренко стоял навытяжку в кабинете Первого секретаря – в этом месте сесть не предложат, не в гости пришёл.                Константин Петрович сидел во главе длинного, массивного стола и его тяжёлый взгляд, насквозь пробуравил следователя. Этого взгляда боялись все до единого сотрудники горкома.                Следователь Петренко тоже очень трусил и с этим своим страхом ничего не мог поделать. Не далее, как вчера, он видел, как выл этот человек над телом своей дочери и нутром уяснил, насколько силён духом руководитель города.                Здесь нельзя юлить, ходить вокруг да около. Тут надо говорить так, как есть. Этот жёсткий, колючий взгляд обмануть невозможно, тем более, когда дело касается его единственной дочери.                Боже, как Петренко жалел, что это дело досталось именно ему! Тут ведь можно и погоны потерять и вообще со службы вылететь, а до пенсии осталось всего ничего.                — Говори, капитан, — Константин Петрович смотрел на следователя так, как будто тот виноват в смерти дочери.
Петренко закашлялся. Трясущимися руками открыл старую папку, (не допросишься у них новых папок-то!), взял один лист – нет, не тот; другой, третий… А вот!.. Покряхтел, собираясь с силами и, не узнавая собственного голоса, прогундосил:                —Произошло убийство, товарищ Черненко.                Лицо Константина Петровича от этих слов сделалось бурым, как свёкла. Опираясь руками в стол, он начал медленно приподниматься со стула:                — Ты что, дебил? — заорал он на следователя. — По существу давай, мать твою!                Петренко вдруг подумал, что в сущности, он — несчастный человек. Мог бы сейчас заниматься мелкой уголовкой и не портить себе нервы, а тут… Он завис над исписанным листом бумаги, буквы прыгали вверх-вниз; с трудом скорректировал взгляд и засипел:                — По результатам патологоанатомического исследования обнаружено, что гражданка Черненко Надежда Константиновна, проживающая по адресу: улица Горького, дом 18, умерла вследствие асфиксии вчера, примерно между девятью и десятью часами вечера. На месте преступления обнаружены нити шерсти ангорской козы, что даёт возможность предположить следствию, что потерпевшая была задушена шарфом из индийского мохера, — капитан мельком взглянул на Первого – тот глядел в стол, а не на следователя, и это хоть как-то успокоило Петренко.                Он продолжил:                —Теперь об окружении. По существу дела выявлено, что ваша дочь близко дружила с Глебом Тепловым. Он сейчас допрашивается, — последняя фраза была чистой воды враньём, но тут уж ничего не поделаешь, лучше солгать… зато Черненко видит, что работа ведётся.                -Это всё? — прорычал Константин Петрович.                —Нет, — пропищал капитан.                — Ну!.. — Первый так же грозно смотрел на него.                — Надежда была в положении, — следователь был уверен, что Черненко понятия не имел о том, что его дочь беременна!                Так и есть! Услышав последние слова, Первый, даже привстал со стула. Глаза его округлились до невообразимых размеров, лицо снова обрело свекольный цвет.                Он, видимо, хотел что-то сказать, но, вдруг, стал заваливаться набок, но не от того, что не держали ноги, а скорее от острой боли, что сжала грудь железными тисками.                Капитан уронил папку на пол и ринулся к Первому – поддержать его, одновременно заорав трубным голосом в сторону приёмной:                — Скорую сюда! Быстрее, мать вашу! – и с трудом подхватил тяжёлое тело, услышав, как перед тем, как потерять сознание, Первый прошептал:                — Убью сучонка…

В кабинете следователя накурено так, что в пору топор вешать! От этого запах такой, как будто это не кабинет, а курительная комната. Ощущение, что табачный дым проник во всё: в обои, стулья и стол, в диван и, даже в сейф с пистолетом.                Петренко, с папиросой в зубах, сидел тощей задницей на краю стола и просматривал фотографии подозреваемых.                «Глеб Теплов – красивый парень, наверняка хорошо учится - лицо умное, такого на мякине не проведёшь… Его отец, тоже вроде в горкоме служит… Значит могут быть сложности… М-да… Вчера начальник гормилиции на ковёр вызывал – три дня на всё про всё дал. Мол, дочь Первого – это вам не шутки, поэтому три дня!.. Времени не густо… Хотя бы пару недель – можно было бы по нормальному сработать. Теплов мог убить – она ему про беременность сказала, а ему это нафиг не надо. Причина? Причина!.. Далее… Нитки мохера на шее убитой – с одной стороны не трудно выяснить, у кого такой шарф был… С другой стороны, пол города такие шарфы носит… Ладно, всё равно времени на всё это нет. Значит так… Надо Теплова вызывать, хотя, не хотелось бы… Элита, мать вашу!»                И тут в соседнем кабинете, где работали опера, раздался шум падения тела и душераздирающий крик:                — Не надо! Больно же!                Петренко вскочил со стула и залетел к соседям. На полу, закрыв голову руками, лежал хорошо одетый парень, а над ним возвышался младший лейтенант Бабий.                — Что тут у вас? — зло бросил Петренко.                — Да вот, товарищ капитан, наркошу приняли. Мы давно за ним следили и, наконец, взяли с поличным. — Бабий показал на полиэтиленовый пакет, лежавший на столе.                — А взяли-то хоть путём, с понятыми, под протокол?                — Обижаете, товарищ майор. Не первый год замужем.                — Тебя как кличут? — обратился Петренко к поднявшемуся с пола, но всё ещё дрожащему парню.                — Крысько, Евгений…                — И что же ты, Евгений, такой молодой и одет прилично, а в такое дерьмо полез? Ты хоть представляешь, на сколько лет сейчас в тюрьму пойдёшь? На всю десятку лет! Как за убийство.                — В тюрьму?! Я не хочу в тюрьму! Я… расскажу всё. И где беру траву, и отношу кому…                — Ну это всё ты нам и так расскажешь, — ухмыльнулся Петренко. — И это всё, чем ты нам можешь быть полезным? — прищурился он.                Глаза Женьки забегали туда-сюда — с опера на следователя, со следователя на опера — и остановились на потолке. И вдруг лицо его озарилось враз залетевшей идеей:                — А если я вам… если я за убийцу Надьки Черненчихи расскажу, отпустите меня?                Майор чуть не подпрыгнул:                — Что? А ты откуда знаешь?!                — Так за неё уже весь город говорит.                — Та я не за неё, я за убийцу спрашиваю. Его ты откуда знаешь? Ты сам видел, как он убивал?!                — Не, сам не видел. Короче, есть у меня брат двоюродный. Серёга Бойко. Так он в ту Надьку аж до кишок втюрился. И бегал, как собачка, следил, у дома её дежурил постоянно. Ну, а она его отшила, и связалась с Глебом Тепловом. А Серёга их застукал, через окно увидел, как чпокались они. Он на Глеба прыгнул с кирпичом, а тот его так отоварил, что Серега три дня в постели провалялся. И когда я к нему завалил, он и кричал, и богом клялся, что замочит и Надьку, и Теплова. Вот! Ну и замочил, видно. Не вытерпел. Он ведь тоже на травке сидел, да ещё и бухал прилично.                — А ты не врёшь? — все клетки худого тела капитана Петренко дрожали, как наэлектризованные.                — Да чем угодно поклянусь! Правду говорю! Так что, отпустите меня?                — А вот когда твои слова проверим, тогда и решение принимать будем. В камеру его! — кинул Петренко Бабию, а сам пулей вылетел из кабинета.                «Вот это удача! Сама в руки прилетела! Ну уж я тебя теперь не выпущу!»      
                ——————————---               
Серёга Бойко, когда за ним примчался милицейский УАЗик, струхнул не на шутку.                «Ясно же, что это из-за Нади… Хотят слухи, что убили её… Я по этой теме уже сутки с кровати не вставал: её жалко, себя жалко и весь мир пусть он будет проклят! Жизнь – дерьмо! Нету справедливости: одни на заводе корячатся за восемьдесят рублей, другие на «Волгах» по городу рассекают! Вот и вся правда! Теплов – козёл, горкомовский сынок, ему всё можно… Может он и прибил Надю… А что, с него станется… У него и дружки такие, те точно на всё способны… Говорят, самого Лелюха уделали… Козлы… В ментовку страшно ехать. Менты – те ещё уроды, им правда не нужна, невинного человека сначала забьют, а потом засудят, как не фиг делать!»                А когда после обыска опера нашли ещё и его заначку «травки», он совсем расклеился.
И в тот же день Серёга сидел в кабинете следователя. Капитан глаз на него не поднимал, как будто и нет Серёги вовсе… Сидит, строчит на бумаге чего-то… И то, что следователь не обращает внимания на него, пугало ещё сильнее. Вот чего он там пишет?.. Может уже решил всё и сочиняет приговор?!..                Наконец, Петренко поднял голову и очень осуждающе посмотрел на Бойко:                — Рассказывай, — так сказал, что аж холодом Серёгу обдало.                «Вот почему человек так устроен, — подумал следователь, — что на каждую ситуацию у него своя маска имеется? Не далее, как вчера я маслянистым пятном на кабинетном ковре в горкоме растёкся, растеряв всё своё достоинство и нисколько потом этим не казнился. Сегодня перед Серёгой я — совсем другая особь: жёсткая, всё знающая и беспощадная. Дома же напяливаю маску деспота – как-то один раз попробовал, понравилось. Ну а с коллегами по работе по-свойски, чтоб без обид и без палок в колёса. А когда ж я без маски? — Задумался капитан… — Вроде всё в голове перебрал – не припомнится что-то… И вдруг как осенило – так в душе ж!.. В ванной комнате!.. Когда совсем один и голый!.. Вот тогда я и есть настоящий! Без всех этих масок! Вспомнил себя в душе… О чём думал, когда всю грязь прожитого дня с себя смывал?.. Да ни о чём! Тёр себя мочалкой бездумно… Пустая голова, угрюмая, в добро не верящая…                Значит, вот я какой настоящий…», — Петренко зло посмотрел на чучело, сидящее перед ним и дрожащее от самого присутствия в этом кабинете. Майор кожей чуял, как страшно сейчас Серёге Бойко.                -Что рассказывать? — пролепетал Серёга.                — Всё!.. Как убивал гражданку Черненко, какой имел умысел… Всё!                От этих слов у Серёги в голове совсем помутилось: «Теперь точно хана!»                — Я никого не убивал, — почти шёпотом, так что и не слышно вовсе. Но капитан услышал.                — Черненко Надю знал?                — Ну, знал… В одной школе учились.                — Бегал за ней? Честно отвечай!                — Ну, нравилась…                — Я спрашиваю, бегал? Следил? Через окно смотрел за ней?                «Откуда он всё это знает? Ничего себе?..» — с ужасом подумал Серёга.                — Ну, было…                — И что ты там высмотрел?! Отвечать, когда тебя офицер спрашивает! — вдруг заорал Петренко.                — Ну, там… она с Тепловым… сексом занимались…                — И что ты после этого?                — Я с Глебом подрался.                — Ты был с ножом?                — Нет, с кирпичём… Но он меня уделал. Побил…                — И как ты себя чувствовал, после того, как свою любовь, свою Надю под Глебом Тепловым увидел? Насильничал он её или сама ножки раздвинула?                Сергей залился краской. Уставив глаза в пол, он явственно вспомнил ту треклятую сцену, когда Глеб на его глазах плюхнулся на его любимую, а она не то, что не оттолкнула, ещё и обвила Теплова своими лебедиными руками. Сердце вскипело:                — Да, я хотел её убить! Но… не убил. Напал на Глеба, а её не тронул. Любил…                — Значит, хотел убить. Так и запишем. Имелось намерение.                Возникла пауза. Молчал Серёга, и капитан молчал.                И вдруг:                - Слышь, Бойко, а шарф мохеровый у тебя имеется?                Серега глаза выпучил:                -Какой шарф?                Майор так грохнул кулаком по столу, что Серега подскочил со стула, а майор заорал:                — Здесь задаю вопросы я!                Серёга вдруг вспомнил, что братуха как-то приволок ему старый шарф и перчатки, вроде кожаные; говорил, с пьяного снял, мол, пусть у тебя пока полежат и забыл. А потом Серёга грязный шарф выкинул вместе с перчатками. Чего ворованное хранить.                —Так это не мой, товарищ майор!..                — Значит имеется, так и запишем. А Надя, между прочим, мохеровым шарфом задушена, — и опять склонился над бумагой.  И от того, что чиркает он там чего-то – Серёге стало в десять раз страшнее.                «Да когда же это закончится?!»                Капитан встал со стула, руки в брюки засунул, обошёл стол и сел на него прямо напротив Серёги. Сидит, падла, и на Серёгу немигающим взглядом смотрит. Точно, как фашист! Долго смотрел, у Серёги аж коленки затряслись от сих психических приёмчиков. Советский милиционер называется!.. И вдруг без всяких прелюдий:                —Ты знаешь, что такое педераст?                Серёга аж поперхнулся от такого вопроса:                — Пожалуйста, я же ни в чём не виноват. Я любил её! Товарищ капитан, отпустите меня!                А тот вроде и не слышит:                — Вижу, знаешь про пидоров. Это хорошо… Значит так, мил человек… Засуну-ка я тебя в камеру к блатным… Ты мальчик молодой, и симпатичный вроде. Таких они оч-чень любят! Просто обожают. Представь, они же по много лет без женщин. А тут такой подарок. Всего на одну ночку!..  Или на две? Вообще, на три имею право.  И там они тебя так оприходуют и в рот, и в зад по много раз, что выйдешь ты оттуда уже не человеком, а самым настоящим педерастом. Усёк?!               
Серёга ещё до этого момента предчувствовал, что следователь скажет что-то ужасное, (от мента чего ожидать), поэтому сидел натянутой стрелой, готовой вот-вот лопнуть. Но чтоб такое?! Он представил, как его, бедолагу, бросают в камеру, а там четыре здоровых амбала в майках и с наколками по всему телу за столом сидят и из алюминиевых кружек чай пьют. За Серёгой дверь захлопнулась и зеки, оставив кружки, с убийственными ухмылками и похотью в глазах встают и все разом идут прямиком к нему.               
И тут Серёга разрыдался, как последний мальчишка, а следователь, не обращая внимания на рыдания, продолжал пытать Серёгу:                — Ладно, не виноват, так не виноват… Но если даже отпустим тебя… Ведь выйдешь ты отсюда с рваной задницей и поверь мне, я постараюсь, чтобы в нашем городе узнали все, что ты теперь петух!                Он вернулся на своё место и, по дурацкой ментовской привычке, стал делать вид, что теперь ему всё понятно и он выкладывает это всё на бумагу. А Серёга не мог остановиться, слёзы никак не хотели заканчиваться, как будто накопилось их великое множество. Петренко, наконец, решил, что с подозреваемого достаточно, отложил ручку и посмотрел на Серёгу:                — Ладно… Успокойся уже… Не всё так страшно… Страшно было до встречи со мной. Ну, кем ты был? Неудачником!.. Ни друзей, ни девчонки. А почему? Да потому, что не было у тебя элементарного авторитета среди сверстников. Поэтому и Надя, царство ей небесное, тебя прокинула. Не нужен ей такой тюфяк был. — Петренко помолчал. Ожидал пока Серёга переварит сказанное.                — А я тебе вот что предлагаю. Предлагаю стать человеком. Стать настоящим мужиком, которого и уважают, и боятся… Ты говоришь, что не убивал?.. Ну, ладно, пусть будет так!.. Но я ведь, Серёга, всё равно тебя посажу. Отсюда просто так не выходят… Не за убийство, так за анашу. Дурная статья, никчёмная. Наркоша там — никто. Ну в лучшем случае, будешь шнырём на зоне. Пайки блатным носить да портки ихние стирать.—                Следователь снова выдержал паузу.                — А теперь представь, ты сядешь по тяжкой статье – за убийство. Типа, завалил шмару, дочку Первого комуняки в городе. А там в неволе комуняк ох как не любят! И сразу ты — в почёте и ты —авторитет. Придёшь что на тюрьму, что в зону как уважаемый человек и жить там будешь по-людски. Ведь у блатных и хавка лучшая и прикид особый. Чай, деньги, водочка — всегда у них имеются. Но не это главное! Важнее, что выйдешь ты на волю авторитетом! Весь город тебя уважать станет. А девки? Да лучшие из них с тобою быть за радость посчитают. Усёк?..                Серёга уже не ревел, а только всхлипывал по инерции и вникал в сказанное следователем.                — Ты о Сане Волкове слыхал?                Сергей кивнул.                — Да под него любая краля лечь готова. Ну а дружки его весь город держат. Таким и ты вернёшься, крутым и сильным.                Серёга понемногу успокаивался и хлюпать носом перестал.                — Конечно, я тебя, Серёга понимаю. Тебя интересует, сколько тебе дадут… Здесь придётся поверить мне на слово – пишешь явку с повинной, чистосердечное признание, плюс прокурор – мой товарищ, так и быть, замолвлю за тебя словечко, и получишь ты по минимуму… Типа, поссорились на почве любви. Она тебя оскорбила, и ты в запале не сдержался. А может и вообще перейдут на статью не «Умышленное убийство», а «Убийство в состоянии сильного душевного волнения», а там всего лищь трёха. И через пару лет ты на свободе! Почти как в армии отслужил. Ну, как тебе картина? И выбор за тобой: или в пидоры или в авторитеты! А третьего не будет.               
И всё, что уяснил себе Серёга, так это то, что сидеть придётся по-любому.                «И дураку ясно, что нужно соглашаться с этим упырём – другого выхода нет. Задницу свою подставлять и быть опущенным на всю оставшуюся жизнь я не собираюсь. Другие же сидят и ничего, тем более упырь сказал: всего-то пару лет. А вот за наркоту на целый пятерик засадит точно. От злости, что не взял я Надькино убийство на себя».                Серёга глубоко вздохнул, зачем-то оглядел свои руки с привычной грязью под ногтями, поднял голову и неожиданно и для Петренко, и для себя выдавил:                — Ну ладно. Я её убил...                Петренко внимательно посмотрел на подозреваемого, который на его глазах мигом превратился в обвиняемого:                — Ревность?                Серёга согласно кивнул.                — Любил её?                — Больше жизни!                — Ладно, не переживай. Выйдешь – с таким авторитетом у тебя полно баб будет… А теперь давай напишем чистосердечное признание – я помогу. Завтра выезд на место преступления. За полмесяца я все формальности закончу, и передаём дело в суд. Как говорится: раньше сядешь – раньше выйдешь.
Глеб лежал на кровати, бездумно смотрел в потолок и слушал, как на кухне до крайности возбуждённый отец, принявший немало водочки, горячо объяснял жене:                — Ну я на сто пудов уверен, что сын наш не при чём.! Ишь, что удумали!.. Мы – Тепловы, убийцами никогда не были и не будем! Эх… не повезло девчонке… Только жить начала и попался ей этот ублюдок! Ну теперь-то на полную катушку впаяют!.. Нужно бы, мать, к Константину Петровичу в больницу наведаться. Ты, это, давай там, напеки что ль пирожков каких… Хотя, не знаю, что ему можно при таком инфаркте… Ни двигаться, ни говорить не может. Налей-ка мне, мать!
                —————————————
Наталья звонила, звала к себе; мол, жена Константина Петровича целыми днями в больнице возле мужа дежурит.                Глеб и хотел бы, но как явиться в тот дом, где Надя жила?                Где он впервые стал мужчиной. С нею, а не с кем другой.                «Так отвратительно всё вышло, и настроение от этого пониже плинтуса. Хорошо парни вчера приходили: Мишка с Яном, поддержали по-братски. Мишка говорит, что в этом году не собирается поступать – в армию пойдёт. Чего там делать, в армии этой?!.. Ноги в кирзачах стирать?!.. Ну да ладно, это его решение… Эх, Надя, Надя… Видит бог, я этого не хотел…Прости меня …»
К Наталье, всё-таки поехал… Хотелось, услышать что-то успокаивающее. А то так тошно на сердце, что хоть в петлю… Наталья открыла сразу, взяла его за руку, притянула к себе и поцеловала в губы.                Вот же бедовая – хоть бы дверь прикрыла! Уже через пять минут они любили друг друга в её кровати. Неистово и пылко, как два диких зверя, которые отчаянно жаждут страстей неземных, видимо, чтобы забыться, уйти от этого мира с его проблемами и неудачами…                После лежали и смотрели в потолок. Белый, как чистый лист. Вот бы вернуть всё сначала, так сказать, с чистого листа… или потолка… И тогда бы Надя была жива.                —Теперь ты мой, весь без остатка, — вдруг прошептала Наталья. Видимо, именно это она увидела на белом, как чистый лист, потолке.                «К чему это она? И что значит – теперь?.. А чей я раньше был? Да нет. Я – ничей!»                — Нет, я – ничей!, — сказал, как подумал.                Она повернулась к нему, улыбнулась и погладила по щеке:                — Дурачок… Теперь ты мой!                И опять Глебу это не понравилось.                «Что она такое говорит?! Как будто хорошо ей, что теперь Нади нет, и это радует её». — Он тоже повернулся к женщине:                — Такое ощущение, что ты и не грустишь о смерти Нади.                Оба смотрели друг другу в глаза.                — Я видела много смертей. Насмотрелась… И да, если быть честной, я не грущу.                Глеба передёрнуло:                - И где же ты видела смерть?                - На фронте.                - Ты была на войне? Вот это новость!                - Ну да… Мы вместе с Костей… ой, с Константином Петровичем, до самой до победы. Я на фронт попала, когда мне и семнадцати не было - соврала в военкомате.                Глеб чуть привстал:                - В смысле — «вместе с Костей до самой победы»?                - Ну я… Я любила его… и была его женой на фронте… - Наталья и не стеснялась, и не бравировала — совсем не выказывала эмоций. Всё ровно, как всегда – вышколенная домработница. До Глеба стало доходить:                -Ты… Ты спишь с Константином Петровичем?                Она на мгновение задумалась: говорить или не стоит, потом всё-таки решилась:                -Это было не часто. Возраст у него уже не тот. Почтенный возраст. Да и всё это — до встречи с тобой… Говорю же, теперь ты мой! И нам уже никто не помешает!                Глеб после этих слов даже приподнялся: «Она что, совсем с катушек слетела?»                -В смысле – никто не мешает? А кто нам раньше мешал? Ты Надю имеешь ввиду?                Наталья не ответила, просто смотрела на свою запоздалую любовь и наслаждалась.                А Глеб уже не мог остановиться:                -Так это не ты, часом, Надю?!.. Чтобы никто не мешал!                Тут и она молчать не стала:                -А может это ты её? Ты думаешь я не видела, что она в положении была?.. Кому-кому, а тебе первому такой поворот без надобности! Не помня себя, Глеб, со всего маху, отвесил ей пощёчину. Получилось хлёстко и сильно – у Натальи лицо красными пятнами пошло, ему даже показалось, что от этого оно стала старее.                Он тут же пожалел, что не сдержался – сейчас она зарыдает!                Хотел, было, просить прощения, да не успел, потому что получил… оплеуху. Да прямо в нос!                Оказалось, у неё тоже рука крепкая. От неожиданности Глеб даже завалился на подушку. В груди обожгло: «Вот сука!..»                Он вскочил, подхватил со стула одежду и не оборачиваясь, выбежал из комнаты, роняя на пол кровавые капли. А она смотрела, как он уходит - её красивый мальчик, которого напоследок подарила ей жизнь, и она же его отобрала.                Весь её жизненный опыт и женская мудрость подсказывали, что больше она его не увидит. Наталья уткнулась лицом в подушку и в первый раз зарыдала. Зарыдала, как обыкновенная баба, которая устала держаться, всем своим нутром понимая, что больше не будет совсем никаких радостей в её никчемной жизни и всё, что остаётся, так это только жалеть себя, горемычную и проклинать Костю, из-за которого вся жизнь наперекосяк…                Глеб, проходя мимо Надиной комнаты, приостановился… Так, вдруг, захотелось заглянуть туда, в её розово-голубое девичье царство, с непередаваемо чистым запахом, в котором он и бывал всего-то пару раз… Тронул дверь и тихонько толкнул её. На него смотрела… Надя-Надюха, призывно улыбаясь, как будто приглашая войти… С большой фотографии с чёрной лентой…                Он побежал к выходу, быстрей из этого дома, в котором навсегда поселились скорбь и печаль, и клял себя – зачем он вообще когда-то сюда приходил.

Обычно, когда начальник вызывал его к себе в кабинет, Петренко стоял смирно, как подчинённый перед руководителем. Но сегодня подполковник сам предложил ему присесть.                Такое резонансное дело раскрыто!.. Убийство! И кого - дочери первого секретаря — это дорогого стоит!                — Ну что капитан, поздравляю! Всего за пару дней разобрался! Сработал, как профи, тут и говорить нечего. Я уже и в область доложил… Выбирай, чего желаешь: премия тебе или путёвка в Сочи?                — Спасибо, товарищ подполковник!                — Чего уж тут, заслужил – значит заслужил!.. Ты лучше расскажи, как же ты его расколол?                — Так ведь, улики, товарищ подполковник! Потерпевшая задушена мохеровым шарфом. У Бойко такой шарф имелся, в чём он признался. И потом, он ведь в неё по уши влюблён был, прямо помирал за ней! А она с другим замутила – отсюда ревность. Плюс, неблагополучный паренёк, второгодник, травкой балуется. Прижал его как следует – он и признался. Сидел у меня в кабинете, рыдал, как гимназистка. Типа… вот если бы мне всё вернуть назад… Ну теперь что говорить…  Убийство заведомо беременной женщины — это убийство при отягчающих обстоятельствах. Пожалуй, всю «десятку» и отхватит. А в зону попадёт, так там его быстро перевоспитают.                — Молодец, Петренко!.. А давай-как по соточке! Ух, и хорошо же пошла! Ну, так что, ещё по одной?! 

Малум, всё это время сидевший на широком подоконнике, с ухмылкой наблюдал за двумя милиционерами. Он всё про них знал: капитан — ничтожество, мнящий себя великим перед попавшими в сеть обвинения и бесправными перед ним людьми. Жирный подполковник — тот ещё сластолюбец. Редкая женщина в горотделе сумела изловчиться и увильнуть от приставаний начальника. Хотя девочки-подростки и есть его тайная страсть. В сейфе у подполковника куча цветных фотографий с нагими девочками.                Но Малум не осуждал ни капитана, ни подполковника. Их слабости ох как нравились ему.                Он соскочил с подоконника, возник рядом с Петренко и шепнул ему в ухо:                — Так кто же убил эту девочку?                Капитан вдруг подумал: «А кто же убил эту девочку? Не Бойко же на самом деле…» — Но додумывать не стал.               

Малум выпрямил спину, раскинул в стороны руки и захохотал:                «Нет предела несовершенству, детушки мои! Сущность ваша — грех. Был, есть и будет!» — он вдруг стал увеличиваться в размерах, всё больше и больше, крупнее комнаты, крупнее гормилиции, больше всего города. Заполнил собою всё и… растворился.                И мир этого не заметил, ведь Малум — и есть мир.                Пока этот мир не изменится…                А что, желает он меняться?..               
                ———————————————–——
                Продолжение в Части 2…