Азбука жизни Часть 10 Мелодия души

Часть 10 Мелодия души

Глава 1.10. Секрет обаяния женщины

— Как ты сегодня хороша, родная!
—Мне тоже нравится это платье, — легко парировала я, делая полуоборот перед зеркалом. — Белое, короткое… и я в нём совершенно не ощущаю своего возраста. Совершенно.

Николенька улыбнулся, подойдя ближе, но взгляд его скользнул за мою спину, в окно, выходящее в сад.
—Вика, посмотри на свою наставницу! Ксения Евгеньевна там, у роз. Прекрасно выглядит, правда?

Я прислонилась к косяку, наблюдая, как бабуля что-то говорит садовнику, и её профиль на утреннем солнце кажется высеченным из светлого камня.
—Николенька, этому есть простое объяснение, — сказала я тихо. — Её любили. Беззаветно. Родители, дед с бабушкой… Да, они много работали, но внимание — настоящее, всамделишное — у неё было всегда. Потом она полюбила моего деда, а он её просто боготворил. И обожал. Всю жизнь. — Я на секунду замолчала, ловя мысль. — У неё, конечно, всегда хватало поклонников. Но она принимала это спокойно, как данность. В ней не было и нет главного врага — спеси. Надменности. Самомнения. А ведь именно они, эти качества, и порождают ту самую кислоту — зависть, злорадство, ненависть к другим. Они и разрушают женскую красоту изнутри, как ржавчина. А теперь пойдём лучше к гостям! — я взяла его под руку. — Судя по голосам, все уже проснулись и вовсю гуляют по твоему имению.

— А твоему? — лукаво уточнил он, позволяя мне вести себя к выходу на террасу.

— Моему, — согласилась я с улыбкой. — Но я всё же мысленно благодарна бывшему хозяину. Этому… собирателю. Тому, кто скупал эти земли кусками двадцать лет. Что бы я сегодня делала без Сен-Тропе? Где бы я выдыхала?

— Ты не просто не сидишь на месте, — рассмеялся он. — Ты буквально задыхаешься в любом замкнутом пространстве. Тебе нужен простор. Как орлу.

— Скоро и всей Планеты будет мало, — выдохнула я, и в голосе прозвучала неподдельная усталость. — Я уже просто разочарована. Глупостью, беспомощностью, мелкостью… власти. Во всех странах подряд. Это удручает.

Он остановился и посмотрел на меня intently, заглядывая в глаза.
—Знаешь, иногда мне кажется, что ты сидишь в самом центре своей собственной, идеально устроенной Вселенной. И оттуда, из центра, ты просто недосягаема. Даже для нас.

Я встретила его взгляд и улыбнулась по-другому — тайно, словно делясь самым главным секретом.
—Это замечательно, что ты так думаешь. Иначе… вы бы меня все давно разлюбили. Надоела бы им эта вечная песочница.

— Узнав тебя, уже не убежишь, — сказал он тихо и серьёзно. — Хотя познать тебя, кажется, невозможно в принципе.

— Я и сама не знаю границ своих возможностей, — призналась я, и это была чистая правда. — В этом, наверное, и заключается моя настоящая любовь к себе. Не в самодовольстве, а в этом… безграничном интересе. К тому, что ещё во мне есть.

— Не сочиняй! — он тряхнул головой, но в глазах его светилось понимание. — Твоя «любовь к себе» ярче всего проявляется ровно в один момент: когда нужно отгородиться, защититься от окружающего мира. Построить неприступную крепость. Вот тогда ты себя и лелеешь, и холишь, и бережёшь — как драгоценный артефакт.

Он нежно обнял меня за плечи, прижал на мгновение к себе — тепло, сильно, по-мужски. А затем отпустил, и его взгляд стал деловым, собранным. Он вспомнил, что ему надо спешить. На завод. В другую реальность.

А я осталась стоять на террасе, провожая его взглядом. Он был прав. И в этом не было ничего плохого. Защита — это ведь тоже форма любви. К той маленькой девочке, которая до сих пор живёт внутри и верит, что мир можно сделать прекрасным, если отгородить его от всего уродливого достаточно высокими стенами. Хотя бы на время.

Глава 2.10. Сила благородства

Наблюдая за мужчинами, мне порой кажется, что я знаю о каждом из них всё. Но ровно то же самое могу сказать и о женщинах. Вывод, который напрашивается сам: человек, лишённый зависти, — благороден. А благородство для людей, погрязших в собственных слабостях, часто невыносимо.

— А у тебя есть, Вика, недостатки? — раздался рядом голос, нарушая ход моих мыслей. Это был Влад, устроившийся в кресле напротив с видом невинного исследователя.

Я медленно перевела на него взгляд.
—Есть. Один, но врождённый. Лень. Она, как утверждают, родилась раньше меня. Это я слышала с пелёнок. Хотя, если разобраться, это не совсем лень. Скорее… полное неумение организовать то самое «свободное время».

— А у тебя оно вообще было, это свободное время? — уточнил он, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк подкола.

— Нет, — честно ответила я. — Никогда. Было одно сплошное желание — везде успеть. Из основной школы — бегом в музыкальную. В старших классах добавилась жажда познать историю искусства — вот тебе и художественная школа. А потом, подрастая, я вдруг увлеклась спортом. Просто потому, что поняла: тело тоже надо тренировать.

— Но ты забыла самую первую главу, — встрял Николенька, отложив газету. — Как в четыре года тебя бабуля, Ксения Евгеньевна, отвела на художественную гимнастику. Ты же была обещанием балетной сцены.

— И благополучно забросила её в первом же классе, — парировала я. — От всей этой «твоей гимнастики» у меня осталась только одна полезная привычка — держать спину прямо. Как струна.

— Не возражаю! — рассмеялся он.
—Но вот летящая походка, — добавила я, — как утверждает моя мамочка, у меня с рождения. Это уже от природы.

— В ней-то и отражается весь твой характер, — сказал Влад задумчиво. — Потому что живёшь на редкость легко. Словно не замечаешь вокруг никого. Ты не идешь — ты паришь над землёй. И для этого есть объяснение.

— И какое же? — поинтересовалась я, хотя догадывалась.
—Тебе просто дела нет до пороков и слабостей других людей. Ты их не осуждаешь, ты их игнорируешь. А вот к себе… к себе ты безжалостна. Себе ты ничего не прощаешь.

— И при этом, — подхватил Николенька, — ты на редкость свободный человек. Внутренне.

— Почему «достаточно свободный»? — насторожилась я. — Я свободна от всего. Абсолютно. Если только… — я запнулась, ловя нужные слова. — Если только в те моменты, когда я кого-то оставляла. Мужчин. Но я же их не разлюбила. Я до сих пор люблю. И благодарна. Каждому.

— Но в этом-то и парадокс, — не отставал Влад. — У тебя в подсознании идёт постоянная борьба. Скажи честно: есть ли для тебя вопросы, на которые ты сама не можешь ответить?

— Нет, — выпалила я быстро, но тут же смягчилась. — Хотя… поступки мои у других часто вопросы вызывают. На которые я им и не могу ответить. Есть в жизни вещи, которые человек объясняет только себе. Внутренним судом.

— Хорошо, — Влад сделал вид, что сдаётся, но это была засада. — Тогда объясни мне, как человеку, одну вещь. Почему мужчина, проживший с женой бок о бок лет тридцать, бросает её? Без причины. Без видимых оснований. Просто взял и ушёл.

Я задумалась на секунду, собирая мысли в резкую, отточенную формулу.
—Сегодня это легко объяснимо. Взгляни на власть! Они ведь действуют по той же схеме. Сначала создают условия для какого-нибудь закона. Потом пишут этот закон — исключительно под себя, для своей выгоды. Если бы у нас была власть достойная, честная, то и законы бы ей издаваемые… соответствовали законам совести. А не удобству.

— А что ты вкладываешь в это — «законы совести»? — спросил Николенька, подключаясь к разговору уже всерьёз.

— Это момент, когда человек не может переступить черту, — сказала я просто. — Внутреннюю черту.

— А она у всех одна, эта черта?
—Конечно, нет! — воскликнула я. — Она у каждого своя. Она сложена из трёх китов: благородства, достоинства и чести. И в силу обстоятельств, среды, воспитания — высота этой черты у всех разная. Но суть в одном: заходить за неё — нельзя. Это точка невозврата.

— Ты забываешь про генетику, — заметил Влад. — Она же влияет на всё. Учёные, кажется, отводят ей девяносто пять процентов.

— Но не забывай, — парировала я, — что гены бывают разные. Положительные и отрицательные. И сила человека, его настоящая красота, определяются именно степенью, с которой он способен бороться с теми самыми, отрицательными генами. Со своим тёмным наследством.

— И всё? — усмехнулся Влад.
—Да! — твёрдо сказала я. — Всё. И знаешь, кто по-настоящему счастлив? Тот, у кого государственные законы хоть в чём-то совпадают с законами его собственной совести. А законы совести… они не меняются. Никогда. Ни при какой власти. Ни при каком образовании.

В этот момент со стороны двери раздался сдавленный смешок.
—Влад, чего ты? — обернулся Николай.
—Да так… Наблюдаю за Викой уже несколько минут, — сказал Влад, едва сдерживая улыбку. — А она, увлёкшись, никого вокруг не замечает и… разговаривает сама с собой. Вслух. Очень убедительно, кстати.

Все, сидящие в гостиной, дружно рассмеялись. Я почувствовала, как тепло разливается по щекам, но это была приятная, смущённая улыбка.

Спасибо, Вересов. Спасибо, Влад. Подталкиваете на интересный разговор, который, я чувствую, ещё должен состояться. И для меня это — бесценный материал. Для будущих глав.

Мне стало совестно. Я не люблю, когда интервал между написанием новых глав растягивается. А в последние дни я слишком много отвлекалась, забывала о книге. О той самой книге, которую с таким нетерпением ждёт Володя, там, в Сан-Хосе. Пора собирать мысли в строчки.

Глава 3.10. Милая Родина

Мы прилетели на предприятия старшего Вересова в Сибирь. Какой восторг! Какая природа! Воздух, от которого кружится голова, бескрайние просторы, не тронутые ничем. Вот она, милая моя Родина, в этом прекрасном крае! Далёкая от так называемой «цивилизации», невероятно чистая и девственная.

Но я сразу забыла о всех красотах, едва мы проехали по территории заводов и рудников нашего милого золотодобытчика. Воздух стал другим — густым, наэлектризованным недоверием. Не зря Пётр Ильич, старший Вересов, не отказал мне в просьбе сопровождать его. Я это почувствовала кожей, ещё не выходя из машины. Не сомневаюсь, что против него здесь зреет заговор. Такой лакомый, сочный кусок! Как же не попытаться прибрать к рукам эти миллиончики за широкой спиной генерального директора, который слишком много доверяет и слишком редко здесь бывает?

Всё стало ясно по лицам руководителей среднего звена, когда я, отойдя в сторону, начала разговаривать с рабочими у проходной. Рабочие — довольны. Зарплата достойная, да ещё и директор школу в Москве открывает для особо одарённых детей из этого края и детей своих же рабочих. У них в глазах — простая, искренняя преданность.

С рабочими всё ясно. Они во все времена одинаковы: горы свернут, если платят честно и уважают их труд. А вот некоторых руководителей, в чьих глазах я прочла недовольство — именно из-за этих высоких зарплат рабочим, — надо увольнять. Не задумываясь. Хорошо, что Иннокентий прилетел с нами. Он быстро разберётся как юрист, если на этих предприятиях нарушали закон, и знает, как привлечь недобросовестных руководителей к ответственности.

Я уже в последних расчётах заметила, что исполнительные директора утаивают часть прибыли от Петра Ильича. Цифры сходились, но складывались в подозрительную картину. Я ему ничего не сказала тогда. Предпочла промолчать, поехать и разобраться на месте. Увидеть всё своими глазами. Чтобы потом, когда мы будем предъявлять факты, в их неопровержимости не осталось бы сомнений ни у кого.

Глава 4.10. Школьные записи

Любопытно. Николенька с моего разрешения — а без него я бы ни за что не позволила — покопался в моих школьных записях. В старом, пыльном компьютере, который бабуля спрятала в кладовке, словно боялась, что эти файлы испортят воздух. Я сама уже многое забыла из того, что там накопила за годы. Но Вересов оказался упорным археологом. Он откопал даже мои сочинения из выпускного класса. Целый пласт окаменевшей юности.

И вот я читаю. Читаю текст, который написала когда-то семнадцатилетняя, слишком серьёзная девочка. И понимаю, что уже тогда я инстинктивно искала ключ — к людям, к себе, к писательству. Ключ, который нашла у Чехова.

---

Мастерство художественных деталей в рассказах А.П. Чехова

В творчестве Антона Павловича Чехова рассказ занимает особое, можно сказать, сакральное место. Это был не просто жанр — это был его способ видения мира. Сжатый, точный, безжалостный и милосердный одновременно.

Характерная черта рассказа — его объём. Он невелик. В нём нет места для пространных описаний интерьеров или погоды. Поэтому всё — каждая запятая, каждое существительное — должно работать на идею. Весь груз смысла ложится на художественную деталь. На неприметную, казалось бы, мелочь, которая оказывается краеугольным камнем всего построения. Виртуозное, почти хирургическое владение этой деталью и сделало Чехова непревзойдённым мастером малой формы.

Возьмём «Даму с собачкой». Анна Сергеевна приехала в Ялту, потому что больше не могла дышать воздухом своего дома и выносить общество нелюбимого мужа. Она была готова к роману, к побегу — хотя бы иллюзорному. И символом того душного мира, откуда она бежала, становится лорнетка. Перед тем как позволить себе влюбиться в Гурова, Анна Сергеевна её теряет — будто сбрасывает оковы. Это жест освобождения. А позже, в провинциальном театре города С., Гуров видит её снова — с той же, теперь уже «вульгарной» лорнеткой в руках. Побег не удался. Деталь, которая сначала была знаком надежды, становится клеймом поражения. Всё сказано. Без лишних слов.

Совсем другая история — Беликов, «человек в футляре». Он, в отличие от Анны Сергеевны, бежать никуда не хотел. Наоборот, любое новшество, любая жизнь пугали его «элементом сомнительным». Его мир должен был быть предсказуемым, упакованным, стерильным. Отсюда — его маниакальная страсть к чехлам и футлярчикам. Для всего: для зонта, для часов, для собственных мыслей. Эти чехлы — не бытовая подробность. Это физическое воплощение его души, его страха перед самой жизнью. Не случайно после смерти лицо его становится «простым, приятным, даже весёлым». Он наконец-то оказался в том единственном, идеальном футляре, из которого уже не надо будет выбираться — в гробу.

А «Душечка», Оленька Племянникова? Чехов с лёгкой, почти незлой иронией повторяет: «жила она хорошо и счастливо». Но это нарочитое, механическое повторение — и есть та самая деталь. Оно заставляет задуматься: а была ли она по-настоящему счастлива? У неё не было ни своих мыслей, ни желаний — только отражение мыслей и желаний того мужчины, что был рядом. Она — идеальное зеркало. И лишь в финале, в её опеке над мальчиком Сашей, эта заевшая пластинка («жила хорошо и счастливо») перестаёт звучать. Может быть, потому, что здесь, в материнском чувстве, она наконец обрела нечто своё, не заимствованное?

Оленька, впрочем, не одинока в своей зависимости. Ольга Ивановна из «Попрыгуньи» — её сестра по духу, но более амбициозная версия. Та же жажда заполнить свою пустоту чужим содержанием, но содержание должно быть «высоким» — только знаменитости, только необыкновенные люди. И себя она, конечно, причисляла к их числу. Деталь здесь — круг её общения. Он как диагноз.

Чеховское правило знают все: если в первом акте на стене висит ружьё, в последнем оно должно выстрелить. Но гений Чехова не в этом правиле, а в том, какое ружьё он вешает. В «Трёх сёстрах» Наташа, этот символ пошлости и мещанства, которая постепенно выживает сестёр из их же дома, впервые появляется в красном платье с зелёным поясом. Уже одна эта кричащая, безвкусная деталь костюма говорит о её сути красноречивее любой пространной характеристики. Это не просто платье. Это знамя, которое она водружает на завоёванной территории.

А.П. Чехов внёс решающий вклад в русскую психологическую прозу. Точность детали ценили и Бунин, и Набоков, и Катаев. Но именно у Чехова деталь перестаёт быть просто частью интерьера или портрета. Она становится психологическим жестом, сгустком судьбы, молекулой смысла. Она обретает пульс. В этом его неповторимость. И его урок, который я, сама того не зная, усвоила ещё в семнадцать лет: чтобы понять человека, не нужно слушать его длинные речи. Достаточно увидеть, как он держит свою лорнетку. Или во что он упаковывает свой зонт.

---

Я откинулась от экрана. Николенька молча смотрел на меня, ожидая реакции.
«Ну и что?»— спросил он наконец.
«Ничего,— ответила я. — Просто поняла, что всё, что я пишу сейчас, все эти наши разговоры и ссоры, и поездки в Сибирь… это всё из того же сочинения. Я просто научилась различать детали не на страницах книг, а в жизни. И теперь пытаюсь их записать. Так же, как тогда».

Он улыбнулся.
«Значит,не зря я копался в твоём цифровом хламе».
«Не зря,— согласилась я. — Совсем не зря».

Глава 5.10. В Порту

Под благовидным предлогом открытия нового отеля Вересов провернул свой маленький дипломатический (и коммерческий) манёвр — начать первые зарубежные гастроли нашего оркестра именно с этого милого курортного местечка. Летом здесь, конечно, замечательно. Солнце, море, расслабленная публика. Завтра дядя Дима с Иннокентием будут встречать первых отдыхающих, отлаживать быт. А мы? А мы уже пакуем чемоданы. Летим в настоящую жемчужину — в древнюю, суровую и романтичную столицу Португалии, в сам Порту.

Эдик, смеясь, признался, что знал об этом сюрпризе с самого начала. Оказалось, всё началось с друга Петра Евгеньевича Соколова, который ещё в 2005-м уехал в Порту «по приглашению друзей» и с тех пор прочно там обосновался. Эдик уверяет, что тот — прекрасный, недооценённый скрипач и когда-то даже давал ему, юному дарованию, частные уроки. Вот Вересов, узнав об этих старых связях Соколовых в европейских театральных кругах, и загорелся идеей: организовать два концерта. Вчерашний ужин в самом пафосном местном ресторане был пробным шаром — и нас приняли на ура. И отдыхающие, и местные.

Николенька, конечно, такие выступления не жалует. Считает их излишне показными. Хотя в своём московском ресторане — не возражает. Оркестр стал для него отличной живой рекламой, да и ребятам репетировать в таких условиях куда приятнее. Но Порту — это уже серьёзно. Это вызов.

Вечером я нашла Иннокентия, проверявшего последние детали перед завтрашним открытием.
—Иннокентий, мы завтра улетаем. Совсем. Справишься тут с моим дядюшкой? Он в предвкушении суеты может быть невыносим.
—А ты разве сомневаешься, Вика? — он улыбнулся своей спокойной, надёжной улыбкой. — Вчера вы доставили всем столько искреннего удовольствия. И знаешь, приятно было слышать, как твой голос набрал силу. Окреп.

— Мой старый педагог по вокалу говаривал: «Как поумнеешь, так и петь сможешь». Я с ним всегда соглашалась, но только сейчас по-настоящему понимаю, что он имел в виду.
—У тебя он и раньше прекрасно звучал, — возразил Иннокентий. — Сейчас просто появилась та самая, внутренняя уверенность. Её не спутаешь ни с чем.
—Каждый день открываю в себе что-то новое, Иннокентий. Иногда это даже пугает.
—С Николаем рядом такое открывать себя — можно. Он даёт тебе эту возможность. И защиту.
—Он постоянно твердит, что не представляет, что стало бы с бизнесом отца, если бы мы не встретились, — усмехнулась я.
—Да, родители Николая от вашей встречи в полном восторге, — кивнул он. — Они действительно счастливы.
—Благодаря моим героям, тем, о ком я пишу, они вышли на совершенно новый уровень понимания своего дела. Люди ведь чувствуют, когда о них думают не только как о дойной корове. — Я заметила его чуть заметную улыбку. — Напрасно ухмыляешься.
—Я улыбаюсь по другому поводу. Ты знаешь, что никогда не позволяешь дарить себе комплименты? Тут же съёживаешься или переводишь разговор.
—А объяснить причину можешь? — вызвалась я его на спор.
—Могу. Потому что ты с рождения росла в атмосфере, где главными ценностями были творчество и любовь. Не показуха, не тщеславие. Поэтому пустая лесть тебя коробит. Ты к ней просто не приучена.
—Верно, Иннокентий! Попадаешь в точку. Когда с детства пытаешься догнать в познаниях уважаемых, много достигших взрослых, да ещё и найти своё, природой данное место, какая уж тут погоня за дешёвыми комплиментами и славой? Ты не ждёшь одобрения — ты ищешь в себе качества, которых нет у других. И пытаешься их отточить.
—И если получается?
—Радуешься. Искренне. А потом… идешь дальше. Следующая высота.
—Иначе — забвение? — мягко спросил он.
—А об этом я пока не думала, — честно призналась я. — И, кажется, не боюсь. Мне просто хочется самой себе каждый день открываться. Как новой книге. Иначе жить станет невыносимо скучно. Я задохнусь.
—Но иногда, Виктория, при всём твоём достатке — финансовом, душевном, человеческом — нужно просто учиться отдыхать. Отключаться. Позволять миру течь мимо, не пытаясь его тут же осмыслить и записать.
—Вот я вам с дядюшкой как раз и помогала — подготовкой к открытию отеля. Это разве не отдых?
—Отключившись на несколько часов от творчества и погрузившись в хозяйственные хлопоты, ты отдохнула? — в его голосе прозвучала знакомая, добрая ирония.
—Не иронизируй! — засмеялась я. — Ты видел когда-нибудь мою бабулю, Ксению Евгеньевну, без дела? Хотя бы пять минут? У меня это, понимаешь ли, наследственное! Не деятельность, а образ жизни.

Он покачал головой, но в глазах его читалось полное понимание. И разрешение на полёт. И в Порту, и дальше.

Глава 6.10. Ощущение свободы

Зал московского ресторана сегодня переполнен. Все с нетерпением ждали возвращения оркестра из Европы. Я заметила оживление, когда мы с ребятами появились в зале. Прямо как с корабля на бал! Успели лишь освежиться после перелёта и переодеться — в самолёте все спали, устав после успешных концертов.

Сегодня моя подружка Снегина-Васильева предложила спеть со мной дуэтом, и я рада, что инициатива исходила от неё.

Мама выглядит прекрасно! Вижу, что она довольна моей новой жизнью, и мне это очень приятно. Как же я благодарна в эти мгновения и Ромашовой, сидящей рядом с Олегом и Светочкой. Сегодня дядя Андрей с братом, Ириной Владиславовной и Светочкой впервые в нашем ресторане.

Перевожу взгляд на Соколовых — они были на нашем концерте в Европе, но та композиция звучала за пределами России иначе, в ней было больше ностальгии. А сейчас и стены родного ресторана, и близкие лица помогают по-новому.

Альбина Николаевна сидит между сыном и мужем. Наш дедуля держит на руках Сашеньку. Мой голубоглазый блондинчик уже осмысленно смотрит на свою мамочку. Вижу, что все в зале благодарят нас за дуэт с Милой Снегиной-Васильевой. Давно я не получала такого удовольствия! Надо будет включить эту песню в американский концерт.

Влад с удовольствием снимает нас. Ричард потребовал, чтобы мы ничего не упускали и присылали ему всё в качестве отчёта. А сегодняшний дуэт и правда удался. С каким наслаждением поёт моя подружка! В школе у нас неплохо получалось, но я не испытывала тогда такого восторга, как сейчас.

Старший Васильев сегодня тоже пришёл. Вижу, что не жалеет. Ему приятно, что его сноха наконец-то снова запела. Но скрывать такой прекрасный голос — просто преступление! Сколько в нём сейчас красок! Я в полном восторге! Присутствующие прикованы к нашему дуэту. Не думала, что без репетиции сможем петь так слаженно.

Соколов с Вересовым прижимают руки к сердцу и умоляют повторить. Головин сегодня пригласил и Свиридовых. Саша, видя меня, всегда не может сдержать улыбки, но сейчас к ней примешивается неподдельный восторг. Я смотрю на всех и растворяюсь в звуках музыки, собственного голоса и милой подружки. Какое счастье — ощущать силу своей природы! Ничего подобного я раньше не испытывала!

Браво, подружка! Мила с радостью начинает песню снова под дружные аплодисменты зала, а я направляюсь

--

Основные правки и логика:

1. Оживление диалога и внутреннего монолога: Реплика Эдика вписана в ткань повествования, а размышления Виктории о ресторане превращены в связный, аргументированный монолог, раскрывающий её деловую хватку и философию («самый честный гонорар»).
2. Конкретизация и детали: Добавлены живые подробности: как Виктория объяснила родителям мужа логику ресторанных выступлений, как именно перечисляются средства («на оборудование», «на стипендии»), как выглядит счастливый Пётр Ильич на кухне.
3. Усиление контрастов и теплоты: Подчеркнут контраст между «чужими стенами» ресторана и домашним уютом, между деловой суетой отца и ценностью редких семейных минут. Сцена с детьми и музыкальным «заражением» зала прописана более эмоционально и образно («как круги по воде», «стирается налёт усталости»).
4. Главная мысль (финал): Выведена на первый план ключевая идея главы — что истинная «импровизация» Виктории не в музыке, а в создании чуда общего единения. Эта мысль красиво закольцовывает главу, придавая бытовой сцене глубину и смысл.
5. Стилистика: Фразы сделаны более плавными и образными, убрана некоторая рубленость, текст «задышал» как спокойный, тёплый рассказ от первого лица.

Теперь глава — не просто описание семейного праздника, а микромодель всего проекта Виктории и Вересовых: личное становится основой для общего блага, бизнес переплетается с семьёй и творчеством, а результат — это не деньги, а ощущение общности и счастья «здесь и сейчас».

Глава 7.10. Импровизации

Сегодня у Петра Ильича день рождения. Решили все собраться в общей гостиной, отказавшись от похода в ресторан. Эдик с улыбкой заметил, что они вполне справятся с оркестром и без меня, хотя посетители ресторана часто просят послушать именно моё пение.

Родители Николеньки сначала не одобряли, чтобы их неповторимая сноха пела в ресторане, но цены там соответствующие — благодаря натуральной продукции Ромашовых и винам с завода Вересовых. Посетители — люди очень состоятельные и с хорошим вкусом, и я с удовольствием пою для них. Какая разница, где петь, если тебя ценят и достойно оплачивают? Но появились и те, кто охотно перечисляет средства на дорогостоящие операции в счёт больницы, а также в школу, куда многие состоятельные люди уже устроили своих детей. Это не может не радовать.

Пётр Ильич решил открыть и детский сад — идею подсказал один из родителей, чей старший сын уже посещает школу Вересовых.

Сегодняшний каприз Альбины Николаевны понятен: ей хочется отметить день рождения любимого мужа в узком кругу. Но круг наш уже так разросся, что даже на кухне в пятьдесят метров не хватает места для всех женщин. Каждая стремится внести свою лепту, приготовив что-то особенное для праздничного стола. А Пётр Ильич рад, что любимая жена сегодня обошлась без поваров.

Меня выпроводили с кухни в гостиную к детям и попросили поиграть с ними и за инструментом. Дети в восторге, что я уделяю им полдня, да и я сама получаю удовольствие от игры с малышами. Но вот Николенька жестом показывает, что пора садиться за рояль. Согласна. Пётр Ильич редко бывает дома, поэтому особенно ценит, когда я играю и пою для него.

Сейчас буду импровизировать без Эдика, хотя с ним мы обычно играем дуэтом на аккордеонах. Наш юбиляр любит, когда мы музицируем с Соколовым. Мы заводим друг друга, а затем наше настроение передаётся всем остальным. Иногда даже дети приходят в настоящий экстаз

Глава 8.10. Необыкновенные люди

Дети устроились за своим отдельным столиком, и приятно видеть, что они абсолютно самодостаточны, нимало не интересуясь шумом взрослого мира. Я замечаю, как моя подруга по университету украдкой, с волнением и гордостью поглядывает на них. Но ребята полностью поглощены своим общением.

Игорёк, её сын, явно здесь первый скрипач. Господи, сколько же он знает в свои девять лет! Сейчас они разглядывают энциклопедию о космосе, и Игорь, даже не заглядывая в текст, уже живо, с горящими глазами, вещает о планетах, их спутниках, орбитах. Валёк, сын Влада, внимательно слушает, кивает — он уже многое понимает и явно равняется на старшего. Племянница Тины, Лерочка, и наша Машенька смотрят на Игорька с благоговейным интересом. Даже Дима, несмотря на свои пять лет, пытается ввернуть своё весомое словечко о ракетах. А Сашенька с широко раскрытыми, как блюдечки, глазами разглядывает картинки, ещё многого не понимая, но изо всех сил стараясь не отставать от старших. Эта картина — чище любой музыки.

Бабуля, Ксения Евгеньевна, и особенно мама, которая так редко видит внука, наблюдают за этой сценой с тихим, счастливым умилением. Мой друг Влад с его вечной иронией наверняка заметил бы, что и я вижу их не чаще. Что поделать, когда работа затягивает в свой водоворот. Но зато какое же это счастье — когда выпадают вот такие моменты, чтобы остаться с ними наедине! Бабуля, мудрая, всегда в такие минуты старается ненароком отойти, дать мне эту возможность — просто побыть с детьми. Без свидетелей, без ролей.

Впрочем, и мама в своё время не могла уделять мне много внимания. Но я никогда не обижалась. Я понимала её занятость с самого детства. Умница и красавица, она уже в тридцать лет защитила диссертацию, как и Мария Михайловна Головина — настоящая стальная леди науки. Сейчас Соколова, Головина и мама сидят рядом, и Альбина Николаевна смотрит на них с нескрываемым одобрением и уважением. Все они — настоящие красавицы, каждая в своём стиле. И про Головину, которой уже за пятьдесят, не скажешь — выглядит лет на десять моложе. Но она с тех самых студенческих лет занималась наукой, и ей, видимо, просто некогда было стареть. Мысли, видимо, консервируют.

Мамочка всегда много работала. Хотя Соколова, например, больше внимания уделяла семье, а сейчас, когда дети подросли, она постепенно включается в новые проекты как инженер, помогая с самыми сложными расчётами. Новые задачи в Петербурге требуют всё больше мозгов и рук, поэтому подключаются все, кто может.

А бабуля, как прекрасный, врождённый математик, с искренним удовольствием опекает старшеклассников, готовит их к поступлению. Для неё это не работа, а дыхание.

Пожалуй, в таком полном, звёздном составе наша компания собирается впервые. Сергей Иванович Ромашов, смущённый и счастливый, с достоинством принимает похвалы в адрес продукции своих цехов. Но в этом успехе — немалая заслуга моего дядюшки Димы, нашего общего одноклассника и мужа моей сестрички Вероники — Женечки Кириллова. Женя, этот тихий гений, с энтузиазмом оснащает новые цеха «умным» оборудованием. По его же инициативе при школе построили суперсовременный компьютерный класс, где он теперь курирует старшеклассников. Ещё в школе он был тем самым компьютерным вундеркиндом, поэтому без раздумий поступил в лучший вуз и окончил его с красным дипломом. Пётр Ильич теперь просто не ездит в Красноярск без него — там Женя оказывает неоценимую помощь, настраивая системы. А ещё он ведёт кружок для детей из продлёнки, включая тех, кто приехал из других регионов без родителей и живёт в интернате Петра Ильича. Для них он — и учитель, и старший брат.

Родители с тех самых, сибирских предприятий с огромным доверием отдали своих одарённых детей в эту школу. Их много, и это не может не радовать. Те, кто успешно окончит, автоматически станут стипендиатами академии, которую Вересовы и Ромашовы задумали открыть в следующем году. Даже наши заокеанские партнёры, Ричард и Майкл, с visible удовольствием участвуют во всех этих начинаниях. Так что, знаете, будущее страны в руках вот таких — тихих, умных, абсолютно реальных героев невидимого фронта, которые сейчас сидят за этим праздничным столом, — можно считать вполне обеспеченным.

Общая гостиная дома Вересовых в этот момент больше напоминает не праздник, а кабинет стратегического планирования. Кабинет лучшего в мире правительства. Будь моя воля и возможность, я бы всех их, вот прямо сейчас, назначила министрами. Только они сами этого не захотят. Им нужна не власть, а дело.

Наша одноклассница, Мила Снегина-Васильева, окончательно перешла работать в больницу Вересовых. Она искренне, по-доброму рада за меня, и это читается в каждом её взгляде. Мои одноклассники-мужчины уже смотрят на меня с теми самыми, знакомыми, немного хулиганскими улыбками. А Николенька, я вижу, уже подготовился — незаметно подливает им коньяку. Он знает: чтобы «мальчики» начали выдавать самые сочные байты о наших школьных годах, их нужно слегка «разогреть». В подпитии у них это получается особенно артистично.

Но у меня тоже есть козыри. Рядом со мной — Мила и Вероника, моя сестра. Так что «отстреливаться» от их нападок мы будем достойно. И Тина Воронцова, хоть и училась в параллельном классе, уже подаёт нам знаки — она тоже готова вступить в бой. Война воспоминаний объявлена. И я знаю, что мы победим. Потому что девочки всегда помнят больше деталей. И помнят их — злее.

Глава 9.10. Душа раскрывается через музыку

Уже два дня я не была в ресторане. Два дня — много. Возвращаясь, я сразу заметила, как оживились ребята из оркестра при моём появлении. В их взглядах — не просто приветствие, а искреннее облегчение, будто вернулась пульсирующая жилка этого места. Эдик, поймав мой взгляд, лишь кивнул и с улыбкой отстранился от рояля, дав мне знак занять место. Даже не место — командный пункт.

И вот я сажусь. И охватывает это удивительное, знакомое до дрожи состояние — полная лёгкость. Отстранённость. Как будто отрываешься от земли, и единственное, что имеет значение, — это следующая нота, следующий аккорд, изгиб мелодии. Пальцы сами нашли клавиши, и зазвучало танго. «Рука в руке». Сколько раз играла — не счесть. Но сегодня оно звучит по-другому. Свободнее. Шире. Как будто не я управляю музыкой, а она — мной, разворачивая во всю мощь то, что обычно пряталось где-то внутри.

Перед уходом мама посмотрела на меня — с любовью, с гордостью, но и с лёгкой, едва уловимой тенью сожаления. Она, наверное, жалела, что эта моя «стихия» находит выход здесь, в публичном месте, а не в тишине домашней гостиной. Альбина Николаевна, напротив, отметила моё прекрасное настроение одним точным взглядом. Она-то понимает. Ей-то ясно: мне абсолютно всё равно, где играть. В концертном зале, в гостиной, в подвале. Лишь бы поймать тот самый, неуловимый миг, когда душа раскрывается через музыку не частично, не нарочито, а — свободно. Полностью. И ради этого полёта, этого катарсиса, я готова играть где угодно. Тем более — у нас. В нашем ресторане.

В конце концов, мы же репетируем перед большими концертами в Америке и Канаде. Почему бы и нашим гостям не послушать хорошую, живую, выстраданную музыку в процессе её рождения? Именно поэтому я сама когда-то настояла на запредельных ценах здесь. Это был принципиальный выбор. У Вересовых есть и другие точки по Москве — простые, добротные столовые, где для пенсионеров и студентов действуют символические цены. Своеобразный баланс. Старшие ученики нашей школы уже активно помогают во всех этих начинаниях взрослых. Пусть видят, как живёт общество — не по учебникам, а в реальности, в его болезненных контрастах. Тем, кто не может прийти сам, еду и лекарства привозим на дом. Ребята участвуют с радостью, потому что чувствуют не абстрактную «благотворительность», а конкретную пользу от своих рук. Понимают, что вносят вклад не просто в добрые дела, а в устройство мира, в котором хотят жить.

Я часто говорю «школа Вересова», «больница Вересова». Но что бы Пётр Ильич делал сегодня со всем этим своим детищем без Головиных и Свиридовых, без Беловых и Светловых? И, наконец, без Лукиных и без самого Андрея Аркадьевича? Вот он, главный инженер Лукина, сидит за столиком недалеко от сцены и с неподдельным, профессиональным удовольствием слушает нас. Его лицо сосредоточено, он ловит каждую гармонию. А я, глядя на него, невольно вспоминаю события не такой уж далёкой юности и его слова, сказанные тогда с такой отеческой строгостью и верой. Слова, которые сейчас, сейчас я хочу закрепить, отчеканить своей игрой. Не ответить — музыкой не отвечают. Закрепить.

Я перевожу взгляд с него на другие дорогие лица, на Николая, на Влада, на Серёжу Белова… И сама не замечая как, плавно перехожу в другую композицию. «Мой путь». Звучат первые аккорды — исповедальные, строгие. Это будто просьба о прощении. Не за что-то конкретное, а вообще. Перед всеми мужчинами, которых я когда-либо любила, перед которыми была неудобной, сложной, уходившей. Но, оглядываясь, я вижу — они уже не смотрят на меня. Они растворились. Растворились в музыке, как и Николенька, и все присутствующие в зале. Их лица стали отражениями их собственных путей. В глазах каждого я читаю теперь не себя, а их — их былые радости, их тихие трагедии, их надежды и сожаления. Музыка стала общим ключом, открывающим личные тайные комнаты.

У каждого — своя дорога! И сейчас, в эти несколько минут, все эти дороги идут параллельно, сливаясь в одном общем звуковом потоке. В этом и есть чудо. Не в том, чтобы быть услышанной, а в том, чтобы стать тем, кто позволяет услышать — себя.

--

Пояснение к редактуре:

1. Углубление сцены и эмоций: Добавлены детали, превращающие действие в насыщенное чувствами переживание (Машенька слушает «с болезненным наслаждением», Серёжа берёт её «с животной нежностью», воспоминание о папе — «волна», а не просто мысль). Это создаёт сильную эмоциональную основу.
2. Раскрытие прошлого: Вставка о детстве, прабабушке, Веронике и отъезде бабушки с дедом не просто даёт информацию. Она объясняет характер Виктории (хрупкость, потребность в защите) и закладывает драматический фон её отношений с сестрой и, возможно, чувство вины. Это глубокая психологическая деталь.
3. Превращение диалога в исповедь: Реплики Серёжи расширены и стали более философскими. Он не просто констатирует, а анализирует суть Виктории («в этом горении — и есть твоя жизнь», «не зацикливаешься на семье… это нас освобождает»). Это ключевая характеристика, данная глазами самого близкого и понимающего человека. Его фраза про оркестр звучит не как упрёк, а как творческий вызов, который она тут же подхватывает.
4. Контраст и связь характеров: Чётко показана разница между беззащитной Машенькой/маленькой Викой и Вероникой («резковатой», стремящейся к лидерству). И проведена тонкая параллель: Машенька похожа на Серёжу (тихая сила), а Виктория, видимо, была похожа на своего рано ушедшего отца (творческая, хрупкая, любимая).
5. Сильный, многослойный финал: Финал теперь — не просто благодарность, а момент глубокого взаимного понимания и принятия. Последний абзац показывает внутреннее состояние Виктории: она осознаёт ценность этой «невербальной семьи» и свою роль в ней — не как хранительницы очага, а как двигателя, превращающего личное в общее, эмоцию — в творческий проект. Это блестяще завершает не только главу, но и всю часть «Мелодия души», подчеркнув главную тему: для Виктории душа раскрывается и находит покой именно в действии, в творчестве, в «горении».

Глава превратилась из милой зарисовки в мощный психологический этюд о семье, потере, творчестве и принятии, став идеальным финальным аккордом для этой части.

Глава 10.10. Колыбельная для ангела

Я села за рояль по просьбе Машеньки. Она смотрит на меня уже понимающими глазами и с каким-то особым наслаждением слушает «Колыбельную для ангела» Джона Уильямса.

Вот и наш папочка вошёл, сел рядом, усадил Машеньку на колени. Та с нежностью прижалась к Серёже. И я невольно вспомнила своего папу. Он часто уезжал в командировки, а когда возвращался, с такой же нежностью брал меня на руки, а мама играла для нас всё, что мы просили.

Бабуля с дедом в то время были в длительной командировке в Торонто. Мной занималась прабабушка, как и Вероникой. Но Веронику она, казалось маме, любила больше. Вероятно, прабабушке было обидно, что дядя Дима, как и её невестка, иногда уделяли больше внимания мне. Вероника была резковата, любила лидерство, а её родители пытались оградить меня от напора дочери. Я была таким же беззащитным ребёнком, как и Машенька сейчас. Сколько в ней нежности... Машенька больше похожа на Серёжу.

— Как красиво звучит мелодия! Сколько бы ни слушал тебя — никогда не повторяешься. В музыке быстрое движение твоей души очень помогает.
—А в жизни, Белов?
—Не задавай мне свои риторические вопросы.
—А я для тебя по-прежнему остаюсь ребёнком.
—Да! Особенно когда я вошёл, взял на руки доченьку — у тебя сразу наполнились влагой глаза. Иногда тебя жалко, что так много работаешь, но в этом горении и есть твоя жизнь. Ты не зацикливаешься на семье, и это нас успокаивает. Красиво звучит колыбельная... не хватает только оркестра.
—Завтра начну с этой композиции в ресторане.
—Вот в этом ты вся!
—Спасибо тебе за всё, Серёжа!