Сергей Есенин. Махновская тема в поэзии

В истории русской революции и Гражданской войны вряд ли найдётся другая столь же противоречивая и загадочная личность, как Нестор Махно. Ещё при жизни о нём ходили самые невероятные слухи, многие из которых затем превратились в легенды и мифы.

Большинство народов бывшего СССР знают о Н. Махно и связанном с ним крестьянском движении по материалам советского периода истории. Поэтому до сих пор многие, повторяя «Краткий курс истории ВКП(б)», безапелляционно утверждают, что он — бандит с большой дороги, грабитель, убийца, оборотень, трус, предатель и т.д.

Немало усилий в очернении Махно приложили советские писатели, кинорежиссёры и другие деятели искусства недавнего прошлого. Практически во всех случаях Махно и связанное с ним движение народных масс ими были показаны с отрицательной стороны, в издевательском и карикатурном виде, а порой - с элементами сатанизма.  Вспомним хотя бы кинофильмы «Красные дьяволята», «Александр Пархоменко», роман-трилогию А. Толстого «Хождение по мукам», «Чрезвычайное поручение», «Салют, Мария!», «Большая малая война».

А вот русский поэт Сергей Есенин (1895-1925) в стихотворении «Сорокоуст» изобразил жеребёнка, безуспешно пытающегося обогнать поезд:

«...Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужели он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?..»

В автокомментарии сам Есенин так излагает суть стихотворения: «Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребёнок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. (Понятием «лик» Махно приравнен поэтом к святому). Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребёнка, тягательством живой силы с мёртвой» (Сергей Есенин. Собрание сочинений, том 5. 1966. С. 87, письмо к Е.И. Лившиц, август 1920 года).

Гениальный поэт прозрел события августа 1921 года, когда большевики будут добивать жалкие остатки махновской «армии», безостановочно преследуя всадников и тачанки на броневиках и грузовиках, лишив Махно его главного козыря: скорости, манёвренности, внезапности.

Есенин связывал Махно с той уходящей крестьянской Русью, гибель которой вызывала у поэта чувство грусти и сожаления. В продолжение темы им была задумана поэма, которая должна была широко охватить революционные события в России с героическими эпизодами Гражданской войны, с Махно, Лениным и бунтующими мужиками на фоне хозяйственной разрухи, голода, холода и прочих «кризисов» первых годов революции. Но свершиться задуманному было не суждено. Первоначальный замысел поэмы вылился в отдельные поэмы: «Гуляй-поле» и «Страна негодяев», а также несколько стихотворных отрывков. Устраивайтесь поудобнее, вот их мы сегодня и почитаем…

(вместо пролога)
Но что там за туманной дрожью?
То ветер ли колышет рожью
Иль движется людская рать,
Ужель проснулось Запорожье
Опять на ляхов, воевать,
Ужели голос прежней славы
Расшевелил былую Сечь
Прямым походом на Варшаву,
Чтоб победить иль всем полечь,
Ни то – ни это.
Страшный год,
Год восемнадцатый в исторьи.
Тогда маячил пулемёт
Чуть не на каждом плоскогорьи,
И каждое почти село
С другим селом войну вело.
Здесь в схватках, зверски оголтелых,
Рубили красных, били белых
За провиантовый грабёж,
За то, чтоб не топтали рожь,
Крестьяне! Да какое ж дело
Крестьянам в мире до войны?
Им только б поле их шумело,
Чтобы хозяйство было цело,
Как благоденствие страны.
Народ невинный, добродушный,
Он всякой власти непослушный,
Он знает то, что город – плут,
Где даром пьют, где даром жрут,
Куда весь хлеб его везут,
Расправой всякою грозя,
Ему не давши ни гвоздя…

«Номах — это Махно», — говорил Есенин. Последним и можно объяснить, что драматическая поэма «Страна негодяев» не была опубликована при жизни поэта. Приведу самые яркие отрывки поэмы, имеющие отношение к обсуждаемой теме:

Замарашкин - (Чекистову-Троцкому):
Слушай, Чекистов!..
С каких это пор
Ты стал иностранец?
Я знаю, что ты еврей,
Фамилия твоя Лейбман,
И чёрт с тобой, что ты жил
За границей...
Всё равно в Могилёве твой дом.

Чекистов:
Чёрт бы взял этого мерзавца Номаха
И всю эту банду повстанцев!
А он опять остановит поезд
И разграбит станцию…

Номах (Махно):
В этом мире немытом
Душу человеческую
Ухорашивают рублём,
И если преступно здесь быть бандитом,
То не более преступно,
Чем быть королём...
Я слышал, как этот прохвост (Чекистов)
Говорил тебе о Гамлете.
Что он в нём смыслит?
Гамлет восстал против лжи,
В которой варился королевский двор.
Но если б теперь он жил,
То был бы бандит и вор.
Потому что человеческая жизнь
Это тоже двор,
Если не королевский, то скотный. (прям Оруэлл, «Скотный двор»)

Номах продолжает:
Кто смеет мне быть правителем?
Пусть те, кому дорог хлев,
Называются гражданами и жителями
И жиреют в паршивом тепле.
Это все твари тленные!
Предмет для навозных куч!
А я - гражданин вселенной,
Я живу, как я сам хочу!

Я знаю мою игру.
Мне здесь на всё наплевать.
Я теперь вконец отказался от многого,
И в особенности от государства,
Как от мысли праздной,
Оттого что постиг я,
Что всё это договор,
Договор зверей окраски разной.

Люди обычаи чтут как науку,
Да только какой же в том смысл и прок,
Если многие громко сморкаются в руку,
А другие обязательно в носовой платок.
Мне до дьявола противны
И те и эти. (красные и белые)
Я потерял равновесие...
И знаю сам -
Конечно, меня подвесят
Когда-нибудь к небесам.
Ну так что ж!
Это ещё лучше!
Там можно прикуривать о звёзды...

Замарашкин:
Слушай, Номах! Оставь это дело.
Они за тебя по-настоящему взялись.

Номах - (Замарашкину):
Ты, как сука, скулишь при луне... (а это уже Пелевин, «Проблема верволка в Средней полосе»)

Замарашкин:
Уходи!
Уходи, говорю тебе...(Трясёт винтовкой.)
А не то вот на этой гитаре
Я сыграю тебе разлуку.

Номах (смеясь):
Слушай, защитник коммуны,
Ты, пожалуй, этой гитарой
Оторвёшь себе руку.
Спрячь-ка её, бесструнную,
Чтоб не охрипла на холоде.
Я и сам ведь сонату лунную
Умею играть на кольте. (привет Маяковскому с его ноктюрном и флейтами)

Все вы стадо!
Стадо! Стадо!
Неужели ты не видишь? Не поймёшь,
Что такого равенства не надо?
Ваше равенство - обман и ложь.
Старая гнусавая шарманка
Этот мир идейных дел и слов.
Для глупцов - хорошая приманка,
Подлецам - порядочный улов.

Послушай, я тебе скажу:
Коль я хочу,
Так, значит, - надо.
Ведь я башкой моей не дорожу
И за грабёж не требую награды:
Всё, что возьму, я всё отдам другим (!).
Мне нравится игра, ни слава и ни злато.
Приятно мне под небом голубым
Утешить бедного и вшивого собрата.
Я хочу сделать для бедных праздник.

Замарашкин:
Они сделают его сами.

Номах:
Они сделают его через 1000 лет.

Замарашкин:
И то хорошо.

Номах:
А я сделаю его сегодня.

Большевик Рассветов (про Америку):
О! Эти американцы...
Они - неуничтожимая моль.
Сегодня он в оборванцах,
А завтра золотой король.
Калифорния — это мечта
Всех пропойц и неумных бродяг.
Тот, кто глуп или мыслить устал,
Прозябает в её краях.
Эти люди - гнилая рыба.
Вся Америка - жадная пасть,
Но Россия... вот это глыба...
Лишь бы только Советская власть!..
Мы, конечно, во многом отстали.
Материк наш:
Лес, степь да вода.
Из железобетона и стали
Там настроены города.
И по каменным рекам без пыли,
И по рельсам без стона шпал
И экспрессы, и автомобили
От разбега в бензинном мыле
Мчат, секундой считая доллАр,
Места нет здесь мечтам и химерам,
Отшумела тех лет пора.
Все курьеры, курьеры, курьеры,
Маклера, маклера, маклера.
От еврея и до китайца
Проходимец и джентельмен,
Все в единой графе считаются
Одинаково – «business-mаn»,
На цилиндры, шапо и кепи
Дождик акций свистит и льёт.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое жульё.
Если хочешь здесь душу выржать,
То сочтут: или глуп, или пьян…
Вот она - мировая биржа!
Вот они - подлецы всех стран!

Большевик Чарин (Рассветову):
Никому ведь не станет в новинки,
Что в кремлёвские буфера
Уцепились когтями с Ильинки
Маклера, маклера, маклера...
И в ответ партийной команде,
За налоги на крестьянский труд,
По стране свищет банда на банде,
Волю власти считая за кнут.
И кого упрекнуть нам можно?
Кто сумеет закрыть окно,
Чтоб не видеть, как свора острожная
И крестьянство так любят Махно? (!)
Потому что мы очень строги,
А на строгость ту зол народ,
У нас портят железные дороги,
Гибнут озими, падает скот.
Люди с голоду бросились в бегство,
Кто в Сибирь, а кто в Туркестан,
И оскалилось людоедство
На сплошной недород у крестьян.
Их озлобили наши поборы,
И, считая весь мир за бедлам,
Они думают, что мы воры
Иль поблажку даём ворам.
Потому им и любы бандиты,
Что всосали в себя их гнев.
Нужно прямо сказать, открыто,
Что республика наша - блеф,
Мы не лучшее, друг мой, дерьмо.. (???)

Большевик Рассветов:
Подождите! Лишь только клизму
Мы поставим стальную стране,
Вот тогда и конец бандитизму,
Вот тогда и конец резне.

Большевик Лобок (про Махно):
Я знаю этого парня,
Что орудует в этих краях.
Он, кажется, родом с Украйны
И кличку носит Номах.

Сцена 2: ПРИВОЛЖСКИЙ ГОРОДОК
Тайный притон с паролем "Авдотья, подними подол".

Номах:
Холод зверский. Но... всё-таки
Я люблю наши русские вьюги.

1-й повстанец:
Я не люблю вьюг,
Зато с удовольствием выпью.
Когда крутит снег, Мне кажется,
На птичьем дворе гусей щиплют.
Вкус у меня раздражительный,
Аппетит, можно сказать, неприличный,
А потому я хотел бы положительно
Говядины или птичины.

Китаец (агент большевиков):
Ниет Амиэрика,
Ниет Евыропе.
Опий, опий,
Сыамый лыучий опий.
Шанго курил,
Диеньги дыавал,
Сыам лиубил,
Есыли б не сытрадал.
Куришь, колица виюца,
А хыто пыривык,
Зыабыл ливарюца,
Зыабыл большевик (!).
Ниет Амиэрика,
Ниет Евыропе.
Опий, опий,
Сыамый лыучий опий!

Номах:
Ну и народец здесь.
О всех верёвка плачет.

У меня созревает мысль
О российском перевороте,
Лишь бы только мы крепко сошлись,
Как до этого, в нашей работе.
Я не целюсь играть короля
И в правители тоже не лезу,
Но мне хочется погулять
И под порохом и под железом.
Мне хочется вызвать тех,
Что на Марксе жиреют, как янки.
Мы посмотрим их храбрость и смех,
Когда двинутся наши танки. (тачанки?)

Большевик Рассветов (Чекистову):
Послушайте, мой дорогой:
Мы уберём Номаха,
Но завтра у них будет другой.
Дело совсем не в Номахе,
А в тех, что попали за борт.
Нашей верёвки и плахи
Ни один не боится чёрт.
Страна негодует на нас….
Мужик если гневен не вслух,
То завтра придёт с ножом.
Повстанчество есть сигнал.
Поэтому сказ мой весь:
Тот, кто крыло поймал,
Должен всю птицу съесть.

Большевик Рассветов (про Махно):
Мы усилим надзор
И возьмём его,
Как мышь в мышеловку.
Но только тогда этот вор
Получит свою верёвку,
Когда хоть бандитов сто
Будет качаться с ним рядом,
Чтоб чище синел простор
Коммунистическим взглядом.

Анархист Барсук (Номаху-Махно):
Нужно быть наготове,
Немедленно нужно в побег.
За вами следят. Вас ловят.
И не вас одного, а всех.
Врагов уже слишком много.
Нужно скорей в побег.
Всем нам одна дорога -
Поле, леса и снег,
Пока доберёмся к границе,
А там нас лови! Грози!

Номах:
Я не привык торопиться,
Когда вижу опасность вблизи.

Барсук:  Но это...

Номах:
Безумно? Пусть будет так.
Я, видишь ли, Барсук, — чудак.
Я люблю опасный момент,
Как поэт - часы вдохновенья,
Тогда бродит в моём уме
Изобретательность
До остервененья.
Я ведь не такой,
Каким представляют меня кухарки.
Я весь - кровь,
Мозг и гнев весь - я.
Мой бандитизм особой марки.
Он осознание, а не профессия.
Слушай! я тоже когда-то верил
В чувства: В любовь, геройство и радость,
Но теперь я постиг, по крайней мере,
Я понял, что всё это
Сплошная гадость.
Долго валялся в горячке адской, (в январе 1920 года Махно переболел тифом)
Насмешкой судьбы до печёнок израненный. (ранений было больше 10, из них два тяжёлые)
Но... Знаешь ли...
Мудростью своей кабацкой
Всё выжигает спирт с бараниной...
Банды! банды!
По всей стране,
Куда ни вглядись, куда ни пойди ты -
Видишь, как в пространстве,
На конях
И без коней,
Скачут и идут закостенелые бандиты.
Это все такие же
Разуверившиеся, как я...

Китаец Литза-Хун (про Номаха),
(выпихивая освобождёнными руками платок изо рта):
Чёрты возьми! У меня болит живот от злобы.
Но клянусь вам... Клянусь вам именем китайца,
Если б он не накинул на меня мешок,
Если б он не выбил мой браунинг,
То бы...Я сумел с ним справиться...

Чекистов:
А я... Если б был мандарин,
То повесил бы тебя, Литза-Хун,
За такое место...Которое вслух не называется.
/1922-1923/

Как вы поняли, в конце поэмы «Страна негодяев» Махно сбегает от большевиков и Чекистова, оставляя их в дураках. Спасибо Сергею Есенину за историческую достоверность! А вот как описывает поэт деникинское нашествие на Украину в 1919 году:

Если крепче жмут,
То сильней орёшь.
Мужику одно:
Не топтали б рожь.
А как пошла по ней
Тут рать Деникина -
В сотни вёрст легла
Прямо в никь она.
Над такой бедой
В стане белых ржут.
Валят сельский скот
И под водку жрут.
Мнут крестьянских жён,
Девок лапают.
«Так и надо вам,
Сиволапые!
Ты, мужик, прохвост!
Сволочь, бестия!
Отплати-кось нам
За поместия.

В «Песне о великом походе» (1924), описывая противостояние красных и белых, Есенин недвусмысленно намекает на разгром махновцами тылов Деникина осенью 1919 года, когда тот рвался к Москве:

У околицы
Гуляй-полевой
Собиралися
Буйны головы.
Да как стали жечь,
Как давай палить,
У Деникина
Аж живот болит.

Полный текст поэмы «Гуляй-поле», обозначенной в подзаголовке отрывка «Ленин», неизвестен, хотя Есенин и читал её летом 1924 года в кругу друзей как почти законченную (свидетельство И.В. Грузинова: Восп., 1, 356, 497). Впрочем, материал, ставший основой «Гуляй-поля» (если судить по опубликованному отрывку), первоначально предназначался для воплощения другого, более широкого замысла: сравнение Ленина и Махно, причём не в пользу Ленина (!).

Ещё закон не отвердел,
Страна шумит, как непогода.
Хлестнула дерзко за предел
Нас отравившая свобода.

Украйна! Сердцу милый край!
Душа сжимается от боли.
Уж сколько лет не слышит поле
Петушье пенье, песий лай.

Уж сколько лет наш тихий быт
Утратил мирные глаголы.
Как оспой, ямами копыт
Изрыты пастбища и долы.
Немолчный топот, громкий стон,
Визжат тачанки и телеги.
Ужель я сплю и вижу сон,
Что с копьями со всех сторон
Нас окружают печенеги?
Не сон, не сон, я вижу въявь,
Ничем не усыплённым взглядом,
Как, лошадей пуская вплавь,
Отряды скачут за отрядом.
Куда они? И где война?
Степная водь не внемлет слову.
Не знаю, светит ли луна
Иль всадник обронил подкову?
Всё спуталось...

Но понял взор:
Страну родную в край из края,
Огнём и саблями сверкая,
Междоусобный рвёт раздор.
. . . . . . . . . . . . . . .

Россия. Страшный, чудный звон.
В деревьях березь, в цветь - подснежник.
Откуда закатился он,
Тебя встревоживший мятежник?
Суровый гений! Он меня
Влечёт не по своей фигуре.
Он не садился на коня
И не летел навстречу буре. (Ленин на коне во главе армии – это жёсткий подкол)
Сплеча голов он не рубил,
Не обращал в побег пехоту.
Одно в убийстве он любил -
Перепелиную охоту.

Для нас условен стал герой, (был Ленин-стал Махно)
Мы любим тех, что в чёрных масках, (Зорро – Робин Гуд - Махно)
А он с сопливой детворой
Зимой катался на салазках.
И не носил он тех волос,
Что льют успех на женщин томных, -
Он с лысиною, как поднос,
Глядел скромней из самых скромных. («Скромный» - кличка Махно на каторге)
Застенчивый, простой и милый, (Ленин был не застенчивый, не простой и не милый)
Он вроде сфинкса предо мной. (у Махно была «причёска сфинкса»)
Я не пойму, какою силой
Сумел потрясть он шар земной? (кто??)
Но он потряс...
Шуми и вей!
Крути свирепей, непогода,
Смывай с несчастного народа
Позор острогов и церквей.
. . . . . . . . . . . . . . .

Была пора жестоких лет,
Нас пестовали злые лапы.
На поприще крестьянских бед
Цвели имперские сатрапы.
. . . . . . . . . . . . . .

Монархия! Зловещий смрад!
Веками шли пиры за пиром,
И продал власть аристократ
Промышленникам и банкирам.
Народ стонал, и в эту жуть
Страна ждала кого-нибудь...
И он пришёл.

(Махно выбрали Председателем Гуляй-Польского Совета на полгода раньше, чем Ленин с большевиками захватил власть в Петрограде)

Он мощным словом
Повёл нас всех к истокам новым.
Он нам сказал: "Чтоб кончить муки,
Берите всё в рабочьи руки.
Для вас спасенья больше нет -
Как ваша власть и ваш Совет".

(эти слова говорил Махно рабочим Александровска, Екатеринослава и проч. городов на съездах и митингах. Антонов–Овсеенко про ораторские способности Махно: «голос слабенький, оратор так себе, но зато как его слушают»)

И мы пошли под визг метели,
Куда глаза его глядели:
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племён...
И вот он умер...
Плач досаден.
Не славят музы голос бед.
Из меднолающих громадин
Салют последний даден, даден.
Того, кто спас нас, больше нет.
Его уж нет, а те, кто вживе,
А те, кого оставил он,
Страну в бушующем разливе
Должны заковывать в бетон.

Для них не скажешь:
"Л е н и н умер!"
Их смерть к тоске не привела.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Еще суровей и угрюмей
Они творят его дела...

Эта последняя поэма Есенина, которую он не успел дописать (известен только небольшой отрывок о «Ленине») называлась бы "Гуляй-Поле" (!). Темой поэмы должна была стать революция и гражданская война. Но в большевистском СССР поэма с таким названием – (Гуляй-Поле) появиться не могла. Ведь это не только красивое словосочетание, но и населённый пункт, столица «батьки» Махно.

Роль Махно и махновщины в истории нашей страны огромна. И русский крестьянин Сергей Есенин понял смысл украинского крестьянского движения лучше, чем многие историки. Возможно, в том числе и поэтому авторитетный поэт и был убит чекистами — чтобы не создал в итоге эпического полотна, воспевающего восстание крестьян во главе с Махно против коммунистов, вождя которых он сравнил с подносом.

(вместо эпилога)

Я тем завидую,
Кто жизнь провёл в бою,
Кто защищал великую идею.
А я, сгубивший молодость свою,
Воспоминаний даже не имею.
/«Русь уходящая», 1924г./