Сергей Есенин. Махновская тема в поэзии

В истории русской революции и Гражданской войны вряд ли найдётся другая столь же противоречивая и загадочная личность, как Нестор Махно. Ещё при жизни о нём ходили самые невероятные слухи, многие из которых затем превратились — в легенды и мифы.

Большинство народов бывшего СССР знают о Н. Махно и связанном с ним крестьянском движении — по материалам советского периода истории. Поэтому до сих пор многие, повторяя «Краткий курс истории ВКП(б)», безапелляционно утверждают, что он — бандит с большой дороги, грабитель, убийца, оборотень, трус, предатель и т.д.

Немало усилий в очернении Махно приложили советские писатели, кинорежиссёры и другие деятели искусства недавнего прошлого. Практически во всех случаях Махно и связанное с ним движение народных масс ими были показаны с отрицательной стороны, в издевательском и карикатурном виде, порой — с элементами сатанизма.
Вспомним хотя бы кинофильмы «Красные дьяволята», «Александр Пархоменко», роман-трилогию А. Толстого «Хождение по мукам», «Чрезвычайное поручение», «Салют, Мария!», «Большая малая война».

А вот русский поэт Сергей Есенин (1895-1925) в стихотворении «Сорокоуст» изобразил жеребёнка, безуспешно пытающегося обогнать поезд:
«...Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужели он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?..»

В автокомментарии сам Есенин так излагает суть стихотворения: «Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребёнок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. (Понятием «лик» Махно приравнен поэтом к святому). Она и он в революции нашей — страшно походят на этого жеребёнка, тягательством живой силы — с мёртвой» (Сергей Есенин. Собрание сочинений, том 5. 1966. С. 87, письмо к Е.И. Лившиц, август 1920 года).

Гениальный поэт прозрел события августа 1921 года, когда большевики будут добивать жалкие остатки махновской «армии», безостановочно преследуя всадников и тачанки — на броневиках и грузовиках, лишив Махно его главного козыря: скорости, манёвренности, внезапности.

Есенин связывал Махно с той уходящей крестьянской Русью, гибель которой вызывала у поэта чувство грусти и сожаления. В продолжение темы им была задумана поэма, которая должна была широко охватить революционные события в России с героическими эпизодами Гражданской войны, с Махно, Лениным и бунтующими мужиками на фоне хозяйственной разрухи, голода, холода и прочих «кризисов» первых годов революции.

Но свершиться задуманному — было не суждено. Первоначальный замысел поэмы вылился в отдельные поэмы: «Гуляй-поле» и «Страна негодяев», а также несколько стихотворных отрывков. Устраивайтесь поудобнее, вот их мы сегодня и почитаем…

(вместо пролога)

Но что там — за туманной дрожью?
То ветер ли — колышет рожью
Иль движется людская рать,
Ужель проснулось Запорожье
Опять на ляхов, воевать,
Ужели голос прежней славы
Расшевелил былую Сечь
Прямым походом на Варшаву,
Чтоб победить — иль всем полечь,
Ни то – ни это.
Страшный год,
Год восемнадцатый в исторьи.
Тогда маячил пулемёт
Чуть не на каждом плоскогорьи,
И каждое почти село
С другим селом — войну вело.
Здесь в схватках, зверски оголтелых,
Рубили красных, били белых
За провиантовый грабёж,
За то, чтоб не топтали рожь,
Крестьяне! Да какое ж дело
Крестьянам в мире до войны?
Им только б поле их шумело,
Чтобы хозяйство было цело,
Как благоденствие страны.
Народ невинный, добродушный,
Он всякой власти непослушный,
Он знает то, что город – плут,
Где даром — пьют, где даром — жрут,
Куда — весь хлеб его везут,
Расправой всякою — грозя,
Ему не давши — ни гвоздя…

«Номах — это Махно», — говорил Есенин. Последним и можно объяснить, что драматическая поэма «Страна негодяев» не была опубликована при жизни поэта. Приведу самые яркие отрывки поэмы, имеющие отношение к обсуждаемой теме:

Замарашкин (Чекистову-Троцкому):
Слушай, Чекистов!..
С каких это пор
Ты стал иностранец?
Я знаю, что ты — еврей,
Фамилия твоя — Лейбман,
И чёрт с тобой, что ты жил
За границей...
Всё равно в Могилёве твой дом.

Чекистов:
Чёрт бы взял этого мерзавца Номаха
И всю эту банду повстанцев!
А он опять остановит поезд —
И разграбит станцию…

Номах (Махно):
В этом мире немытом
Душу человеческую
Ухорашивают рублём,
И если преступно здесь быть бандитом,
То не более преступно,
Чем быть королём...
Я слышал, как этот прохвост (Чекистов, Ю.К.)
Говорил тебе о Гамлете.
Что он в нём смыслит?
Гамлет восстал против лжи,
В которой варился — королевский двор.
Но если б теперь он жил,
То был бы — бандит и вор.
Потому что человеческая жизнь —
Это тоже двор,
Если не королевский — то скотный.
(прям Оруэлл, «Скотный двор», - Ю.К.)

Номах продолжает:
Кто смеет мне быть правителем?
Пусть те, кому дорог хлев,
Называются — гражданами и жителями,
И жиреют в паршивом тепле.
Это всё — твари тленные!
Предмет для навозных куч!
А я — гражданин вселенной,
Я живу — как я сам хочу!

Я теперь отказался от многого,
И в особенности — от государства,
Как от мысли праздной,
Оттого что постиг я,
Что всё это — договор,
Договор — зверей окраски разной.

Люди обычаи чтут — как науку,
Да только какой же в том смысл и прок,
Если многие — громко сморкаются в руку,
А другие — обязательно в носовой платок?
Мне — до дьявола противны
И те и эти.
(красные и белые, - Ю.К.)
Я потерял равновесие...
И знаю сам –
Конечно, — меня подвесят,
Когда-нибудь — к небесам.
Ну так что ж!
Это ещё лучше!
Там можно прикуривать о звёзды...

Замарашкин:
Слушай, Номах! Оставь это дело.
Они за тебя по-настоящему взялись.

Номах (Замарашкину):
Ты, как сука, скулишь при луне...
(а это уже Пелевин, знаменитая «Проблема верволка в Средней полосе», - Ю.К.)

Замарашкин:
Уходи!
Уходи, говорю тебе (Трясёт винтовкой)
А не то вот на этой гитаре —
Я сыграю тебе — разлуку.

Номах (смеясь):
Слушай, защитник коммуны,
Ты, пожалуй, этой гитарой —
Оторвёшь себе руку.
Спрячь-ка её, бесструнную,
Чтоб не охрипла на холоде.
Я и сам ведь сонату лунную
Умею играть — на кольте.
(привет Маяковскому с его ноктюрном и флейтами, -Ю. К.)

Номах:
Все вы стадо!
Стадо! Стадо!
Неужели ты не видишь? Не поймёшь,
Что такого равенства — нам не надо?
Ваше равенство — это обман и ложь.
Старая гнусавая шарманка —
Этот мир идейных дел и слов.
Для глупцов — хорошая приманка,
Подлецам — порядочный улов.

Послушай, я тебе скажу:
Коль я хочу,
Так значит — надо.
Ведь я башкой моей — не дорожу
И за грабёж — не требую награды:
Всё, что возьму — я всё отдам другим.
Мне нравится — игра, ни слава и ни злато.
Приятно мне под небом голубым
Утешить бедного и вшивого собрата.
Я хочу сделать для бедных праздник.

Замарашкин:
Они сделают его сами.

Номах:
Они сделают его через 1000 лет.

Замарашкин:
И то хорошо.

Номах:
А я сделаю его сегодня.

(на совещании большевиков)
Большевик Чарин — (Рассветову):
Никому ведь не станет в новинки,
Что в кремлёвские буфера
Уцепились когтями с Ильинки
Маклера, маклера, маклера...
И в ответ партийной команде,
За налог на крестьянский труд,
По стране свищет — банда на банде,
Волю власти — считая за кнут.
И кого упрекнуть нам можно?
Кто сумеет закрыть окно,
Чтоб не видеть, как свора острожная
И крестьянство — так любят Махно? (!!!, - Ю.К.)
Их озлобили — наши поборы,
И, считая весь мир за бедлам,
Они думают, что мы — воры,
Иль поблажку даём — ворам.
Потому им — и любы бандиты,
Что всосали в себя их гнев.
Нужно прямо сказать, открыто,
Что республика наша — блеф,
Мы не лучшее, друг мой, дерьмо (???, - Ю.К.).

Большевик Рассветов:
Подождите! Лишь только клизму
Мы поставим стальную стране —
Вот тогда — и конец бандитизму,
Вот тогда — и конец резне.

Большевик Лобок (про Махно):
Я знаю этого парня,
Что орудует в этих краях.
Он, кажется, родом — с Украйны
И кличку носит — Номах.

Сцена 2: ПРИВОЛЖСКИЙ ГОРОДОК
Тайный притон с паролем «Авдотья, подними подол».

Номах:
Холод зверский. Но... всё-таки
Я люблю наши русские вьюги.

1-й повстанец:
Я не люблю вьюг,
Зато, с удовольствием, — выпью.
Когда крутит снег, мне кажется,
На птичьем дворе — гусей щиплют.
Вкус у меня — раздражительный,
Аппетит, можно сказать, — неприличный,
А потому я хотел бы, положительно —
Говядины или птичины.

Номах:
У меня созревает мысль
О российском перевороте,
Лишь бы только мы крепко сошлись,
Как до этого, — в нашей работе.
Я не целюсь — играть короля,
И в правители — тоже не лезу,
Но мне хочется погулять
И под порохом — и под железом.
Мне хочется вызвать тех,
Что на Марксе жиреют, как янки.
Мы посмотрим их храбрость и смех,
Когда двинутся наши танки. (тачанки?? – Ю.К.)
(Эта рифма так и просится, и какие могут быть танки — у налётчика Номаха? - Ю.К.)

Большевик Рассветов (Чекистову):
Послушайте, мой дорогой:
Мы уберём Номаха,
Но завтра — у них будет другой.
Дело совсем не в Номахе,
А в тех, что попали за борт.
Нашей верёвки и плахи —
Ни один не боится чёрт.
Страна негодует на нас….
Мужик, если гневен не вслух,
То завтра — придёт с ножом.
Повстанчество — есть сигнал.
Поэтому сказ мой весь:
Тот, кто крыло поймал,
Должен — всю птицу съесть.

Большевик Рассветов (про Махно):
Мы усилим надзор
И возьмём его,
Как мышь в мышеловку.
Но только тогда этот вор
Получит свою верёвку,
Когда хоть бандитов сто
Будет качаться с ним рядом,
Чтоб чище синел простор —
Коммунистическим взглядом!

Анархист Барсук (Номаху-Махно):
Нужно быть наготове,
Немедленно нужно — в побег.
За вами следят. Вас ловят.
И не вас одного — а всех.
Врагов — уже слишком много.
Нужно — скорей в побег.
Всем нам одна дорога —
Поле, леса и снег,
Пока доберёмся к границе,
А там нас — лови! Грози!

Номах:
А я — не привык торопиться,
Когда вижу — опасность вблизи.

Барсук:
Но это...

Номах:
Безумно? Пусть будет так.
Я, видишь ли, Барсук, — чудак.
Я люблю — опасный момент,
Как поэт — часы вдохновенья,
Тогда бродит в моём уме —
Изобретательность до остервененья.
Я ведь не такой,
Каким представляют меня кухарки.
Я весь — кровь,
Мозг и гнев весь — я.
Мой бандитизм — особой марки.
Он — осознание, а не профессия.
Слушай! я тоже когда-то верил
В чувства: любовь, геройство и радость,
Но теперь я постиг, по крайней мере,
Я понял, что всё это —
Сплошная гадость.
Долго валялся в горячке адской,
(в январе 1920 года Махно переболел тифом, - Ю.К.)
Насмешкой судьбы — до печёнок израненный.
(ранений было больше 10, из них два — тяжёлые, - Ю.К.)
Но... Знаешь ли...
Мудростью своей кабацкой
Всё выжигает — спирт с бараниной...
Банды! банды!
По всей стране,
Куда ни вглядись, куда ни пойди ты –
Видишь, как в пространстве,
На конях
И без коней,
Скачут и идут закостенелые бандиты.
Это все — такие же
Разуверившиеся, как я...
/1922-1923/

В конце поэмы «Страна негодяев» Номах обманывает большевиков и сбегает, оставляя их — в дураках. Спасибо Сергею Есенину за эту историческую достоверность!

А вот как описывает поэт деникинское нашествие на Украину в 1919 году:

Если крепче жмут —
То сильней орёшь.
Мужику одно:
Не топтали б рожь.
А как пошла по ней
Рать Деникина —
В сотни вёрст легла
Прямо в никь она.
Над такой бедой —
В стане белых ржут.
Валят сельский скот —
И под водку жрут.
Мнут крестьянских жён,
Девок — лапают.
«Так и надо вам,
Сиволапые!
Ты, мужик, — прохвост!
Сволочь, бестия!
Отплати-кось нам —
За поместия!

В «Песне о великом походе» (1924), описывая противостояние красных и белых, Есенин недвусмысленно намекает на разгром махновцами тылов Деникина осенью 1919 года, когда тот рвался к Москве:

У околицы
Гуляй-полевой
Собиралися
Буйны головы.
Да как стали жечь,
Как давай палить,
У Деникина —
Аж живот болит.

Полный текст поэмы «Гуляй-Поле», обозначенной в подзаголовке отрывка «Ленин», — неизвестен, хотя Есенин и читал её летом 1924 года в кругу друзей как почти законченную (свидетельство И.В. Грузинова: Восп., 1, 356, 497). Впрочем, материал, ставший основой «Гуляй-Поля» (если судить по опубликованному отрывку), первоначально предназначался для воплощения другого, более широкого замысла: сравнение Ленина и Махно, причём не в пользу Ленина (!):

Ещё закон не отвердел,
Страна шумит, как непогода.
Хлестнула дерзко за предел —
Нас отравившая свобода.

Украйна! Сердцу милый край!
Душа — сжимается от боли.
Уж сколько лет не слышит поле
Петушье пенье, пёсий лай.

Уж сколько лет наш тихий быт
Утратил мирные глаголы.
Как оспой, ямами копыт
Изрыты пастбища и долы.
Немолчный топот, громкий стон,
Визжат — тачанки и телеги.
Ужель я — сплю и вижу сон,
Что с копьями со всех сторон
Нас окружают печенеги?
Не сон, не сон, я вижу въявь,
Ничем не усыплённым взглядом,
Как, лошадей пуская вплавь,
Отряды скачут за отрядом.
Куда они? И где война?
Степная водь — не внемлет слову.
Не знаю, светит ли луна
Иль всадник обронил подкову?
Всё спуталось...

Но понял взор:
Страну родную в край из края,
Огнём и саблями сверкая,
Междоусобный рвёт раздор.
. . . . . . . . . . . . . . .
Россия. Страшный, чудный звон.
В деревьях — березь, в цветь — подснежник.
Откуда закатился он,
Тебя встревоживший мятежник?
Суровый гений! Он меня
Влечёт не по своей фигуре.
Он не садился на коня
И не летел навстречу буре.
(Ленин, на коне, во главе армии — хорошо подколол, - Ю.К.)
Сплеча голов он не рубил,
Не обращал в побег пехоту.
Одно в убийстве он любил –
Перепелиную охоту.
Для нас условен стал герой,
(был Ленин — стал Махно? - Ю.К.)
Мы любим тех, что в чёрных масках,
(логичная цепочка образов: Зорро — Робин Гуд — Махно. Где здесь Ленин? В чёрных масках? Ильич? Не смешите, - Ю.К.)
А он — с сопливой детворой
Зимой катался на салазках.
И не носил он тех волос,
Что льют успех на женщин томных, —
Он с лысиною, как поднос,
Глядел скромней из самых скромных.
(«Скромный» — кличка Махно на каторге, - Ю.К.)
Застенчивый, простой и милый,
(Ленин был не застенчивый, не простой, не милый, Ю.К.)
Он вроде сфинкса предо мной.
(у Махно «причёска сфинкса», посмотрите его фотографии весны 1919 года, где он — красный комбриг, - Ю.К.)
Я не пойму, какою силой
Сумел потрясть он шар земной?
(кто??, - Ю.К.)
Но он потряс...
Шуми и вей!
Крути свирепей, непогода,
Смывай с несчастного народа
Позор острогов и церквей.
. . . . . . . . . . . . . . .
Была пора жестоких лет,
Нас пестовали злые лапы.
На поприще крестьянских бед
Цвели имперские сатрапы.
. . . . . . . . . . . . . .
Монархия! Зловещий смрад!
Веками шли пиры за пиром,
И продал власть аристократ
Промышленникам и банкирам.
Народ стонал, и в эту жуть
Страна ждала кого-нибудь...
И он пришёл.
(Махно выбрали Председателем Гуляй-Польского Совета рабочих и крестьян на полгода раньше, чем Ленин с большевиками захватил власть в Петрограде, - Ю.К.)
Он мощным словом
Повёл нас всех к истокам новым.
Он нам сказал: «Чтоб кончить муки,
Берите всё — в рабочьи руки.
Для вас спасенья больше нет —
Как ваша власть, — и ваш Совет».
(эти слова говорил Махно рабочим Александровска, Екатеринослава и прочих городов на съездах и митингах. Антонов–Овсеенко про ораторские способности Махно: «голос слабенький, оратор так себе, но зато — как его слушают», - Ю.К.)
И мы пошли — под визг метели,
Куда глаза его — глядели:
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племён...
(И где здесь Ленин? Куда он пошёл, и с кем, — под визг метели? Здесь явно описан махновский январь-февраль 1921 года, когда батько уходил от многочисленных преследователей «сквозь метель», - Ю.К.)

Эта последняя поэма Есенина, которую он не успел дописать (известен только небольшой отрывок о «Ленине») называлась бы «Гуляй-Поле» (!). Темой поэмы должна была стать революция и гражданская война. Но в большевистском СССР поэма с таким названием – (Гуляй-Поле) появиться не могла. Ведь это — не только красивое словосочетание, но и населённый пункт, столица «батьки» Махно.

Роль Махно и махновщины в истории нашей страны огромна. И русский крестьянин Сергей Есенин понял смысл украинского крестьянского движения лучше, чем многие историки. Погибший при загадочных обстоятельствах поэт в итоге так и не создал своего эпического полотна, воспевающего восстание крестьян во главе с Махно — против коммунистов, вождя которых он сравнил с подносом.

(вместо эпилога)

Я тем завидую, —
Кто жизнь провёл в бою,
Кто защищал — великую идею.
А я, сгубивший молодость свою,
Воспоминаний даже — не имею.
(Есенин, «Русь уходящая», 1924 г.)