Однажды в... СССР. Книга 2. Глава 3

Романтика предстоящих армейских будней, ещё вчера витавшая в полупьяных головах Мишки и Яна, растаяла уже сегодня — в первый же день их прибытия в часть.                Каптёрщик — двухметровый «старик» ефрейтор с уже не солдатской стрижкой — как нищему, швырнул Яну бушлат на размер больше. Другие были слишком коротки, торчали кисти рук.                — Что смотришь?! Не в универмаг пришёл! Давай, проходи, салага! Другие ждут! — Гаркнул «дед» на задержавшегося Яна. — Портянки! Портянки кому оставил?!                Совсем растерявшийся и от того вспотевший Ян с грудой одежды и сапогами в руках обернулся. Он нагнулся за портянками и тут же выронил на пол бушлат и гимнастёрку. Хорошо, что уже успевший переодеться Мишка оказался рядом и, подобрав упавшую одежду, не только помог Яну натянуть всё это на себя, но и показал, как накрутить портянки и натянуть на них сапоги.                «И откуда он всё это знает?» — подумал Ян, с благодарностью похлопав Мишку по плечу:                — Спасибо, брат! Ты где так научился? — Мишка пожал плечами:                — Беда научит!                А поскольку привезли их в часть на две недели позже остальных, им предстояло канителиться в «учебке» — учебной роте — всего полмесяца. И за это время надо было успеть овладеть необходимыми азами: стрелять из автомата, ходить строевым шагом и надевать костюмы химзащиты.               
— Рота, тридцать секунд подъем! Строиться на зарядку! Ремней не брать! — голос сержанта вырвал «салаг» из крепких и сладких снов, швырнув их в серое холодное ноябрьское утро сначала на плац, а затем на дорожку стадиона с пожухлой травой и футбольными воротами без сетки.                — Бегом марш! — и сержант впереди, а за ним ещё не совсем проснувшиеся лысые пацаны в одних гимнастёрках не спеша затопали сапогами по беговой дорожке. Жестокий порыв осеннего ветра пробрал до костей.                — Ян, что они ползут, как черепахи? Согреемся? — бросил Мишка бегущему рядом Яну. Тот кивнул. И они сначала поравнялись, а потом и обогнали сержанта, устремившись вперёд. Сержант наподдал и догнал их:                — А бежать-то пять кругов… — выдохнул он. Друзья, переглянувшись, прибавили темп и вскоре оставили и сержанта, и остальную роту позади.                Пробежав положенные круги и хорошо согревшись, присели на судейскую скамейку у беговой дорожки, ожидая бегущих. Они заметили, что с полдесятка пацанов прилично отстали, а когда подбежали, сержант, плеснув на них целый ковш отборного мата, отправил ползать по-пластунски, пока сам проводил зарядку с остальными.                Ян с Мишкой, конечно же, заметили, полные злобы взгляды, которые бросали на них пацаны, шуршащие телами по холодной траве. И им обоим стало не по себе.                Солдатский завтрак, а затем физподготовка. Ещё пять кругов по стадиону, а когда отдышались, гимнастика у турника. Подъём переворотом, подъем силой, подтягивания.                И снова друзей занесло. Привыкшие и к не таким нагрузкам на ежедневных тренировках по боевым искусствам Ян с Мишкой, играючи, легко перевыполняли нормы, добавив негатив в свой адрес от тех, кому не удавалось справиться с заданием.                После обеда — химзащита. И тут они «поплыли», так как увидели костюмы в первый раз. Под дружный хохот сослуживцев пытались как-то натянуть резину. Не получалось. Но сержант помог. Он объяснил, и Мишка сходу, а Ян чуть погодя напялили костюмы и противогазы на себя.                — Отбой! — все быстренько разделись, но команда «Газы!» — заставила вновь одевать защиту. И так до бесконечности: «Отбой!», «Газы!», «Отбой!», «Газы!»               
Усталые и потные потопали в казарму. Наконец-то долгожданный ужин и пару часов свободного времени.                Переглянувшись, как по команде оба повернули в Ленинскую комнату, стены которой украшали портреты прошлых и настоящих вождей, и где обычно проходили политические занятия.                Их, как магнитом, потянуло к эпистолярному жанру. Мишка писал домой, а Ян — Глебу. Теперь лишь эти белые тетрадные листочки светились единственными оконцами в покинутый ими мир. Такой родной, такой далёкий.               
«Дорогие мама и Оксанка! Вот и прошёл второй день моей…» — это всё, что успел положить на бумагу Мишка.                Внезапный удар солдатского сапога сзади по ножке стула — выбил из-под Мишки опору, а сам он грохнулся на пол, больно ударившись бедром.                То же пытались устроить и Яну. Но солдат промазал — сапог лишь по касательной задел ножку стула, и вскочивший Ян отпрянул вбок. Их противников было пятеро — те самые солдаты, отставшие на утренней зарядке в беге и ползавшие потом по-пластунски. Содержание их намерений сомнений не вызывало.                — Не успели в казарму заехать, а уже на лычки зарабатывать?! Твари! — широкоплечий массивный с расплющенным боксёрским носом молодой солдат, выбивший стул из-под Мишки, сверлил его полным ненависти взглядом.                «Ты, парень, одну вещь понять должен: предупредить болезнь гораздо легче, чем потом её лечить—  победить, значит. Лечить — ты уже научился, а вот предупреждать — нет. Сконцентрируйся на умении предупреждать. Это тебе в жизни ещё не раз пригодится». — Вдруг вспомнил Мишка слова директора своей школы. Примирительно подняв руку и, не вставая, он произнёс:                — Пацаны, мы ж не в курсах были…                — Не в курсах?! А на турнике кто выёживался? Тоже не в курсах?! — и носок солдатского сапога взлетел, целясь прямо Мишке в голову, но он уклонился и, чуть подавшись вперёд, прямо с пола с силой вонзил кулак в пах бьющего. Тот вскрикнул, скрутился почти к коленям и тут же, получив удар ногой в голову, рухнул на пол.                Сразу двое противников бросились к Мишке, но тот, нырнув под стол, на котором только что писал, выскочил с другой его стороны, став рядом с Яном.                — К стене! — скомандовал Мишка, и они отпрянули к стене, прикрыв ею спины.                — Разберём их, по двое на каждого! — скомандовал небольшого роста круглолицый толстяк, — и… — договорить он не успел. Оттолкнувшийся от стены Ян прыгнул вперёд и нанёс ему свой любимый сокрушающий удар ногой в грудь. Толстяк отлетел и грохнулся спиной об острый край стола. Но в тот же миг Ян пропустил боковой удар от его товарища прямо в ухо. В голове, как бомба взорвалась, но ногах он устоял и даже успел сблокировать второй удар.                А в это время Мишка, сначала лишь защищавшийся от сыпавшихся на него ударов, вдруг тоже рванулся вперёд и локтем в голову вырубил одного из нападавших. Второй отпрянул.                Расстегнув ремень, он намотал его на руку и с криком: «Урою!» бросился на Мишку. Но Мишка прыгнул ему в ноги, и, сбив на пол, перехватил руку с ремнем одной рукой за кисть, вторую вонзил в локоть.                Он слышал треск и дикий крик: «А-а-а!» Пацан мгновенно выпустил ремень, обмяк и потерял сознание от болевого шока. Рука висела плетью.                На этот крик в Ленкомнату посыпались солдаты из казармы. А первым был дежурный старший лейтенант. Бой прекратился. Пострадавших увели в санчасть.                А после разбирались до полуночи. И объяснения друзей — офицера отнюдь не удовлетворили. Членовредительство здесь было налицо, а вот на лицах Мишки с Яном ни синяка и ни царапины. Поэтому и раппорт командиру роты был составлен отнюдь не в их пользу. Да ещё и драить туалеты до пяти утра под надзором сержанта — то ещё удовольствие!                — Хорошенькое начало… — шепнул Мишка Яну, когда они, наконец, упали на подушки на соседних кроватях. Ян промолчал. Да и чувствовал себя он не вполне правым:                «Нет, чтобы освоиться и присмотреться, какие тут порядки, так сразу давай свои устанавливать. Вот и напоролись. И хорошо хоть, что легко отделались…» — подумал он, засыпая.                Они и не предполагали, что уже через пару часов после подъёма их ждут новые испытания. И хорошо, что только гауптвахта.
                ————————————
Второй день гауптвахты прошёл без приключений. К своему удивлению, они  его как-то пережили, хоть «плавали» и топали по плацу, как и в первый, казалось, самый трудный день. Зато на третий день сорвались оба.                Ян в неотапливаемом ноябрьском каменном мешке простыл и отказался убирать с полу ледяную воду. Плюс в этот день сержант-охранник был не в духе —его «прокатили» с субботним увольнением в город — и до того замордовал ребят на строевом плацу, что Мишка, плюнув тому под ноги, уселся у стены и отказался маршировать.                Конечно, это было зря. Полдня осталось. Но… По рапорту сержанта — за неповиновение командиру — капитан Борщ со всем своим огромным удовольствием влепил им ещё по трое суток.                И тут друзья конкретно осознали, что плетью обуха не перешибёшь. Скрипя зубами и проклиная всё на свете: и армию, и конвоира, и себя — отмучились все трое суток без замечаний. К их счастью и сержант уже другой был, поскромнее. Не лютовал он так, как прежний.      
В день возвращения в казарму после завтрака был марш-бросок на стрельбище — пять километров в полной боевой: автомат Калашникова, подсумок с магазинами, сапёрная лопатка, сумка с противогазом.                Бежали через лес, и хоть Мишке, как и Яну, казалось, что не бегут они, а еле шкандыбают, вперёд никто из них не выбегал.                Увидев, что толстяк, с которым лишь неделю назад дрались, вот-вот отстанет, Ян молча содрал с его плеча автомат и побежал рядом, поймав короткий благодарный взгляд.                Несмотря на то, что раньше стрелять из автомата не приходилось, им повезло. Тут-то Мишкин опыт в тире и сподобился. И одиночными, и очередями он выбил все мишени. Ян получил «четвёрку» — хорошо.                Назад бежали, время от времени, тоже помогая то одному, то другому отстающему нести автомат. И хоть ни слова сказано не было, в казарму они вернулись уже другими, а отношение товарищей к ним было тоже другим.                И Мишке, и Яну понравилось стрелять, и они искренне радовались, что вся последняя учебная неделя прошла в бросках на стрельбище. Причём, и днём, и ночью. Стреляли оба на «отлично» и даже удосужились похвалы командира перед строем.
                _________________________________
Учебка приказала долго жить, и к радости друзей они попали в одну роту и даже в один взвод. Их койки снова были рядом. Только радоваться пришлось недолго. Уже на пятый день в роте они столкнулись с тем, о чём наслышаны  были немало ещё на гражданке.                Проклятая дедовщина с её неписанными законами из года в год, из десятилетия в десятилетие, как и воровские понятия в зонах и на воле, ядовитыми змеями переползала в головы и сердца не только солдат и сержантов срочной службы, но даже сверхсрочников и офицеров. Она мордовала и калечила их тела и души, смещая, а иногда и напрочь меняя значение определений: что такое «хорошо» и что такое «плохо».
Вечером после ужина друзья сидели на табуретках у своих коек, подшивая подворотнички. Сейчас, после мучений на «губе», солдатская житуха казалась им совсем и неплохой.                «А что — сыты, обуты-одеты, физподготовка только в радость и позволяет форму сохранять. Есть строевая, но не по три же часа в день, как на «губе». Никто не орёт, и не измывается над тобой, — высунув язык от сосредоточенности на аккуратном подшивании белой полоски материи к воротничку, думал Ян.                «Ну, правда, приходиться по очереди «плавать», убирая помещения. А «плавают» только салаги и «черпаки». И что за проблема? Что, дома полы не мыли? Мыли. Что «старики» и «полудеды» не убирают — так и мы такими будем, когда прослужим год. Подумаешь, он быстро пролетит. Зато мы с Мишкой — вместе. И есть, о чём поговорить, и есть, что вспомнить. И помечтать приятней вместе…» — так успокаивал себя Ян, закончив работу и перекусывая нитку.                И тут — раз: и на колени ему шлёпнулась чужая гимнастёрка, а к ногам упали грязные сапоги. Ян поднял голову. Над ним стоял один из двух «стариков» их взвода приземистый крепыш Костя Буторин.                Ян уже успел узнать, что Костя — из сибиряков-охотников. Он на гражданке бил белку в глаз, и здесь стрелял из «калаша» одной рукой, сбивая все мишени. Легенда и гордость не только роты, но и всего полка.                Взгляд его маленьких черных глаз на грушевидной голове имел до того неприятное выражение, что, встретившись с ним, хотелось тут же отвести свои. И это было первое, что почувствовал Ян.                — Что смотришь, салажонок? Или непонятно что-то?                — Да, непонятно. Может разъяснишь? — Отложив чужую гимнастёрку на койку, а свою натягивая на себя, не вставая спросил Ян, глядя на уровень груди Буторина. Внешне он был спокоен, хоть сердце уже пустилось в неконтролируемый пляс.                — Подворотничок подшить и доложить! Сапоги почистить и доложить! — одеревенелым голосом матёрого сержанта рявкнул «дед».                Ян молчал. Мишка отложил шитьё — в воздухе явно попахивало грозой.                — Да, и ещё. Моя койка— вторая от угла — Костя ткнул рукой в угол напротив. — Тебе почётная миссия — после подъёма будешь заправлять её. Теперь всё ясно?! Не слышу ответа!                «Чёрт! Ну неужели люди не могут жить спокойно? Полмесяца не пролетело, и снова драка? На этот раз уж точно не сойдёт!» — эта мысль почти одинаково пронеслась в головах Яна и Мишки. Но отступать они не собирались.                — Костя, а у тебя на гражданке тоже слуги были? Ну там, стирали, убирали за тебя? Или ты сам справлялся? Смотрю, здоровьем не обижен. И руки-ноги целы… — спросил Ян, отметив про себя, что голос-то его былую твёрдость поутратил.                — Ты чё, салага, оборзел совсем?! — аж задохнулся «дед». Его кулак ушёл назад для замаха, чтобы ударить, но Ян мгновенно, не вставая, послал руку вперёд, вонзив две первые костяшки на два сантиметра вглубь под сердце «старика», как учил их Мишка на сотнях тренировок и спаррингов по рукопашному бою.                Будто стрела ударила в сердечко острой болью — Буторин удивлённо охнул и бухнулся на колени. Ян вскочил. Ещё один удар по шее ребром ладони, и Костя свалился у ног Яна.                Солдаты — молодёжь и «полудеды» замерли, кто где сидел или стоял.                И только с самого угла взлетел с кровати «дед» Колян Красько, огромный дюжий хлопец с курносым носом, квадратной челюстью и кулаками с сахарную голову. Он вепрем ринулся на вскочившего Яна, застывшего в стойке и приготовившегося к бою.                Колян не добежал.                Споткнувшись о подставленную Мишкой подножку, он, со всего маху, хряпнулся об пол и тут же получил от Мишки резкий удар сверху босой ногой меж лопаток. Казалось лопнул позвоночник.                Красько замер, до крови закусив губу от боли. Полежал. Со стоном попытался подняться, И Мишка помог ему. Увидев это, Ян помог подняться Косте. Тот попытался дёрнуться, но Красько остановил его:                — Не надо, Костян... Не сейчас...  Мы с ними разберёмся…  Они ещё пожалеют… что на свет родились.                «Деды» отковыляли в свой угол и бухнулись на койки, переживая не столько из-за боли, не отпускавшей их обоих, а в основном из-за позора. Невиданного позора! Такого в полку ещё не было — салаги, мелочь хилая, покусились не только на честь и статус «стариков», но и на их здоровье!                И это касалось всех «дедов» их роты. Хорошо, что в тот момент эти другие разбрелись по казарме и не видели их унижения. Зато видала «молодёжь» и «полудеды», а, значит, через полчаса узнают все. Ну ладно. Разберёмся... 
— Короче, Ян, — полушёпотом начал Мишка, — я не сплю до четырёх, а ты после четырёх. Иначе «тёмной» нам не избежать. Загасят всей дедовской кодлой, а их в роте рыл пятнадцать не меньше. Соображаешь?                — Давай наоборот. Я всё равно сразу не засну. Если честно, очконул, перенервничал. А ты? — так же тихо спросил Ян.                — Да как хочешь. И это… если толпой заявятся, сдёргивай верхушку со спинки кровати. Отмахаемся — не отмахаемся, но рожи железяками мы им поправим точно. А не будем защищаться — считай трупы. Да, и ори погромче, страху нагоняй. Так, брат?                — Похоже, так. А может пронесёт?                — Не пронесёт. Зуб даю. Такое не простят. 
И как же они оба были удивлены, когда ни в ту ночь, ни на следующую расправы не случилось. Конечно, все всё знали. И время от времени Ян с Мишкой ловили на себе взгляды: уважительные — салаг; заинтересованные — полудедов, и полные ненависти, тяжёлые взгляды «дедов».                «Гром должен грянуть. Только вот когда?» — Ожидание выматывало так, что за столом не лезла ложка в горло, а сон стал до того тревожным, что утром доходягами казались — последними тащились на зарядку, и еле-еле подтягивались на турнике.                Как видно, психолог у дедов неслабый был. И понимал, что Мишка с Яном знают — расправа неминуема. А вот когда? И чем дольше их ожидание, тем они слабее. И, значит, и справиться с ними будет легче.
                ————————–———
Раз в две недели рота выезжала в караул, на охрану складов с оружием и всякой военной всячиной. И хоть склады те по периметру обтянуты колючей проволокой, да и контрольно-следовая полоса между ней и складами немалая, а бдеть надо пристально-пристально — охотники поживиться оружием находились. За поимку их и отпуск выхлопотать можно.               
Так в конце первого месяца службы попали Ян с Мишкой в караул — длинное свежевыкрашенное серой краской одноэтажное здание с тремя спальнями, рассчитанными на тридцать бойцов каждая, просторным умывальником и туалетом рядом, оружейной комнатой, столовой и командирской, где располагались сержанты, держащие постоянную связь с часовыми на постах.                В восемь утра, получив инструктаж, друзья быстрым шагом устремились за сержантами-разводящими каждый на свой пост с автоматом и боевыми патронами.                Выпал первый снежок, светило солнышко, и впервые за много дней к ним вернулось хорошее настроение. Отбарабанив положенные четыре часа и, к своему глубокому сожалению, так и не увидев ни одного диверсанта, с таким же боевым настроением и в предвкушении скорого обеда — они с разных концов потопали в караульное помещение.                Сняв оружие и поставив его в ружпарк, Мишка решил завернуть в туалет, зная, что Ян уже должен был прийти — его пост был ближе.                Но не успел он закрыть за собою дверь, как предобеденную тишину караулки разрезал крик боли. И этот голос Мишка узнал бы из тысячи голосов.                — Ян! — Заорал Мишка и, не помня себя, вылетел из туалета. Ноги сами несли его к месту, откуда рвался крик. И это была спальня «дедов» их роты.                Влупившись в дверь со всего размаху и больно ударившись плечом, Мишка отлетел назад. Но потом забарабанил сначала кулаками, потом ногами:                — Открывай!                В спальне стало тихо. Крик Яна смолк.                — Вы, вы ж не «старики»! Вы — хуже салаг! Вы — бздуны! Суки! Педерасты! — орал Мишка. — Я тут один. Один и без оружия. Откройте!                Такие оскорбления мужскому уху вынести было уж никак невозможно. Тем более уху «стариков», уже готовивших дембельские альбомы фотографий. Дверь отворилась.                Два «старика», державшие Яна за руки, пока Буторин беспрепятственно и методично тузил его, как боксерскую грушу, вместе с Костей повернулись в сторону Мишки, ослабив хватку, чем мгновенно воспользовался Ян.                Окрылённый появлением друга, несмотря на боль, которая, казалось, навсегда поселилась в его теле, он что есть силы вонзил свой сапог сверху в стопу «деда», державшего его правую руку. Тот, ойкнув», выпустил руку Яна, который тут же врубил свой кулак в нос «старика», державшего его слева. Хлынула кровь, залившая гимнастёрку.                Но отскочить Ян не успел. От сильнейшего удара ногой в поясницу от «деда» справа, ноги Яна подкосились, и он рухнул лицом вниз, еле успев подставить руки под голову. Попытался встать, но сверху донизу пронзила такая боль, что он снова упал на руки, понимая, что больше не боец.                Мишка залетел в комнату и тут же получил бы сокрушительный удар в висок сбоку от Кольки Красько. Получил бы, если б запрыгнул в комнату во весь рост. Но, кляня «дедов» последними словами, он к тому времени уже успел свернуть шею змее своего гнева, ужалившей его, когда услышал Яна крик.                Влетая в раскрытую дверь, он пригнулся как можно ниже, так что пудовый кулак Красько только чиркнул по его макушке. А сам Колян потерял равновесие, качнувшись в сторону, и тут же пропустил удар от Мишки с размаху локтем в голову, от которого рухнул, как подрубленный.                Второго, ближайшего к нему высокого худого «деда» Мишка отбросил от себя ударом ноги в грудь, от чего тот бухнулся на койку, больно ударившись спиной о её железную раму.                Но это было последнее, что удалось потомку самурая. Сразу трое здоровенных «дедов», в том числе и Буторин, бросились на него сзади, пока он даже не успел поставить ногу на пол после того, как вырубил худого.                Они свалили его с ног, упали сами и попытались заломить ему руки за спину. Но, будучи придавленный тяжёлыми телами, как скалой, Мишка рванулся, крутанул головой и с силой впился острыми зубами в руку одного из них, прокусив её до крови. «Дед» заорал, давление ослабло, и Мишка наугад мотнул головой вверх, расквасив нос, державшему его второму «деду». И тут… взметнулась боль и… тьма.                Да, против лома нет приёма. Один из шестерых «дедов» Степан Давыдов, обрушил на голову пытавшегося подняться Мишки тяжёлый табурет.                Ян продолжал лежать без движения. Посовещавшись, «старики» отнесли обоих в умывальник, окатили их холодной водой и, оставив на мокром полу, удалились.                Но ни радости от своей победы, ни удовлетворения от мести никто не испытывал. Приказав другим «салагам» навести порядок в их спальне, и буркнув старшему сержанту, чтоб заменил Мишку и Яна на их постах, «старики» завалились на койки.                — А эти… — пришедший в себя Красько хотел сказать «салаги», но язык, к его удивлению, произнести столь унизительную дефиницию не повернулся, — черти… б…дь, духовитые, ничего не скажешь. На вид — шмакодявки, кожа да кости, а, смотри ж ты, вдвоём на шестерых…                — Да, и махаются достойно, — заметил главный в роте «дед» Степан Давыдов, рядом с которым даже амбал Красько смотрелся невыразительно, — я б их с собой в разведку взял…                — Да ты чего, Давыд? Они ж салаги! И пусть свою кирзу хлебают, как мы свою хлебали.  Ты может ещё и скащуху им какую дать надумаешь?! — подал голос Костя Буторин.                — А и надумаю! — вдруг разозлился Стёпа. — И не тебе, Костян, меня учить жить. Ты от того салаги когда получил по кумполу? Ещё  дней десять назад?! И что, стерпел?! Ну?! Что молчишь?! А сам его когда метелить начал? Только сейчас, когда его держали двое? Чего ж ты с ним, со скелетоном этим, один на один не пошёл? Что? Очконул?! — в комнате стало тихо. Авторитет Давыдова был непререкаем.                — Мы вписались за вас с Коляном лишь потому, чтобы наших дедовских порядков не порушить, — продолжал Степан, — и мы им показали, кто тут есть кто, и кто командует парадом. Но головы-то у нас на плечах для чего? А для того, чтоб различать, кто тут салага конченый, без силы и без духа, а кто пацан с понятием, как за себя стоять и сопли не размазывать. И в этих молодых я вижу силу. А нам на танцах в городе и на разборках с местными они точняк сгодятся.                — Постой, Давыд, — Красько приподнялся с кровати, — ты ж только что сам сказал, что рушить дедовских порядков не дадим. Так как же ты их сам порушить хочешь?.. Насчёт того, что, пока они год не прослужат, им в город не положено. Только дедам и полудедам. Или я не прав?                «Старики» зашумели, и в этом шуме слышалось явное неодобрение Степану. Похоже, желания приблизить молодых «салаг» кроме него ни у кого из них не проявлялось.                — Всё в наших руках, — философски спокойно заметил Степан. — Время не идёт и даже не бежит. Оно летит. И как на гражданке, так и тут жизнь меняется. Я так думаю, если салаги показывают силу и дух, каких не каждый «дед» покажет, то чем же они хуже нас? Смотрите, за все полтора года, что мы отслужили, вы хоть раз таких салаг видели? Нет. А, значит, и нечего их в общее стадо загонять и под одну гребёнку стричь. Я уверен, они не покорятся. И не боятся боли. Им унижение страшнее. Кроме меня, все вы сегодня отхватили от них своё за каких-то пару минут. И, как ни крути, как ни верти, а уважуху они заслужили. Я думаю, внутри, каждый из вас со мной согласен. Так? — Давыдов приподнялся на кровати, пристальным взглядом окинув каждого из своего войска.                Никто не возразил. «С ним начинаться — себе дороже!» — примерно так подумал каждый.               
На следующий день Мишку с Яном вывезли на больничку, в госпиталь. Мишка схлопотал сотрясение мозга, а Яну, у которого, казалось, на теле живого места не было, а в моче появилась кровь, пришлось срочно поправлять почки. Выписали их тоже вместе, аж через целых три недели, и в роту они ехали, как на казнь, уже рисуя себе картины следующей расправы от «дедов».               
Опять ошиблись. Их встретили, как будто ничего и не было. Солдаты их призыва, крепко пожимая руки и похлопывая по плечам, всячески подчёркивали уважение, что, конечно же было приятно.                Полудеды поощрительно улыбались, но больше всех удивили «старики». Вечером Ян с Мишкой только засели за письма на гражданку, как в Ленкомнату, громко топая сапогами, будто предупреждая о своём приходе, вошли Колян Красько и Костя Буторин.                И Ян, и Мишка с резко застучавшими сердцами вскочили со стульев, приготовившись к драке. Её не произошло.                — Короче, будем считать, что мы — краями. Один-один. Идёт?— Подойдя к Яну, выговорил Колян.— Тебя, кстати, как кличут?                — Ян… Ян Резник.                — А дружка твоего?                — Мишка. Мишка Сайтоев.                — Ну, а как меня ты, наверное, знаешь. Так?                — Знаю.                — Держи кардан! — И он протянул свою ладонь-лопату.                Ошеломлённый Ян осторожно пожал её, внимательно следя за другой рукой и всё ещё ожидая подвоха. Но когда увидел, что и Костя обменялся с Мишкой рукопожатием, расслабился и улыбнулся.                Особо говорить им было не о чем, и, развернувшись, «деды» отвалили восвояси. А Мишка с Яном снова засели за письма. Правда, теперь уже совсем с другим настроением.
                ————————————
Их следующий выезд в караул был полон сюрпризов. Как уже успели заметить Мишка с Яном ещё по прошлому разу, если еды в столовой на территории воинской части было: ешь – не хочу, то в караулы её привозили хоть и в больших алюминиевых баках, но всё равно на всех не хватило. И кто крысятничал, повара или развозящие — было тайной за семью замками.                А ведь именно в тех караулах бойцам приходилось по восемь, а то и по двенадцать часов торчать на вышках днём, а вечером и ночью, проверяя посты, утаптывать тропу наряда. И, конечно же, свежий воздух провоцировал волчий голод.                По неписанному закону «деды» набивали свои миски борщём или супом, вылавливая всё мясо. «Полудедам» доставалось чуть похуже, а «черпакам» и «салагам» — всего-то по полмиски жижки.                Всё та же канитель и со вторыми блюдами — «молодым» частенько оставался лишь гарнир: картоха, каша, макароны, а старикам» — котлеты, мясо, жареная рыба.                Ну, а про сливочное масло на хлеб к чаю — тут и говорить нечего.                «Дедам» — по целому куску, «полудедам», чтоб покрывало хлеб, а «салажатам» — как монета в пять копеек, чтоб лишь светилось бликом небольшим.                Делёжкой масла занимался сам Степан Давыдов. И как же у сидящих за столом и у солдат, и у сержантов отвисли челюсти, когда на хлебе и у Яна, и у Мишки явилась «дедовская», самая щедрая пайка масла. Кто-то присвистнул.                И хоть молчали все, но им понятно стало, что с этих пор Ян с Мишкой — не «салаги»!                А кто они? Вот тут вопрос. И можно ли опять сержантам заставлять их «плавать»? Да ещё и без швабры, как все другие?                Выйдя из столовой во двор, Ян отвёл Мишку в сторону:                — И что ты об этом думаешь?                —Да что… не зря в больничке валялись. Похоже зауважали нас «деды». Считай, к себе прировняли. Ну и дела! — Мишка так и купался в эйфории от неожиданного подарка.                — И что ты хочешь сказать, мы теперь и «плавать» больше не будем? И на постах нам, как и «старикам» по 6 часов, а не по 12 торчать? — Уже с ехидцей спросил Ян. И Мишка сразу это уловил.                — Ты это всё к чему? Тебе что не нравится?                — Мишань, а ты подумал, как наш призыв на нас смотреть будет?        «Деды» через пять месяцев на гражданку свалят, а нам с пацанами нашими ещё почти два года жить. И есть, и спать, и в части, и в карауле — все вместе делать и делить.                — Постой, мы что, их обижаем? Мы, что ли, сами себе по кусману масла навалили?                — Не в этом дело. Они же просто нас возненавидят! Мы будем белыми воронами, понимаешь? И за пять месяцев эта ненависть набухнет так, что потом мало не покажется. Ты хочешь жить эти два года, не зная, откуда в следующую минуту прилетит? А в караулах-то у нас патроны боевые! И у кого та зависть перемкнёт мозги — не просчитаешь.                Мишка помолчал. Задумался.                — Наверное, ты прав. И что ты предлагаешь?                — Давай так: мы лямку свою, ту, что все «салаги» тянут, тоже будем тянуть. И не просить никаких привилегий. Ну, а если что нам от «дедов» перепадёт — так тут вина не наша. Не отдавать же масло или мясо им назад. Согласен?                Приунывший было Мишка повеселел:                — Согласен! Тогда и с теми не поссоримся, и с этими нормально. Так?
И чтобы не накалять обстановку, придя с постов, они сами спросили у сержанта, в каких им комнатах убраться. И это было правильно и было дальновидно. А вспыхнувшая за завтраком неприязнь «салаг» враз улетучилась. Ведь «плавали» они со всеми вместе, наяривая добела полы.
                __________________

А потом так случилось, что с восьми вечера до двенадцати ночи Мишка и Степан Давыдов оказались на соседних постах.                Как только разводящий на посты сержант исчез в темноте, Мишка увидел, что Степан не спеша топает в его направлении. Мишка тоже направился к нему, понимая, что тот хочет поговорить.                Погодка стояла хоть и морозная, но безветренная, и, несмотря на то, что их тулупы из овчины согревали уже не один солдатский призыв, тепло сохраняли они отменно.                Давыдов с Мишкой сошлись на границе двух постов, и Степан, достав пачку «Примы» предложил  закурить.                — Спасибо! Не курю…                — А что так?                — Да с детства как-то не сложилось, а сейчас начинать… не вижу смысла.                — И правильно, здоровье сохранишь. И деньги тоже. — Улыбнулся Давыдов, доставая сигарету. — А ты скажи, ты кто вообще? Ну, там, по нации… казах? Ты с Казахстана?                — Не… я японец, а родился на Украине.                Глаза Давыдова мгновенно превратились в два больших пятака:                — Японец?! С Украины?! Ну ты даёшь! И как же это ты к нам?..                — Ну, прадед мой в Японскую войну попал в российский плен. Женился и остался. А дед на Украину перебрался. А потому японского у меня — одна лишь кровь и то наполовину. А так я украинец или русский, ведь говорю-то в основном на русском. И песни русские пою, когда гитара есть…                — О, класс! Гитару мы достанем. В четвёртой роте у «дедов» возьму. У нас-то музыкантов нет. Да, слушай, дело есть. — Давыдов посмотрел по сторонам. При этих Степановых словах, сердце Мишки застучало быстрее.                « И тут дела? Не... в криминал я больше не полезу… — подумал Мишка, вспомнив свои последние «дела» и Саню Волкова впридачу.                — Ко мне тут «тёлка» скоро подгребёт. — Продолжал Давыдов. — С подругой. Солдатская любовь… Ха-ха! Ну, так подругу-то, Мишань, — любить тебе! Въезжаешь?                Мишка застыл, как столб со светоточкой на тропе наряда, широко раскрытыми глазами поедая Степана.                — Куда придёт? Сюда? Какая ж ненормальная сюда в мороз придёт?! И что значит — подругу... мне любить?                — Сюда придёт! Сюда! Ну, а куда же? Стоп, ты что не догоняешь? Девчата эти из деревни… они ж на военных просто помешанные. Они, когда нас в форме видят, враз ум теряют, и ножки у них сами раздвигаются, — захохотал Степан. — Я со своей шлёндрой уже год как на постах свиданичаю. А в увольнениях, ну там на танцах или в парке, я свежих подбираю. И почти каждый раз —новую! — самодовольно закончил Давыдов.                — Так я… — Мишка замялся, покраснел.— Я…                — Что, ещё ни разу не пробовал? — ухмыльнулся Степан. — Ну, значит, первый раз — в первый класс! Не дрейфь, боец! Если что, я подсоблю. —  Хитро улыбнувшись, недвусмысленно подмигнул Давыдов.                — И где ж ты собираешься её… не лето же вокруг, декабрь… — уже включившись в предложенный сценарий, спросил Мишка. — Не на тулупе же… на снегу?                — Я что, похож на дебила? — Степан достал из кармана здоровенный ключ. — Это от сушилки при складе, что на моём посту. Я их всегда у нач. караула беру, когда на этот пост попадаю. Во, смотри, идут…                И Мишка увидел два женских силуэта за колючей проволокой, скользящих в темноте в их направлении со стороны близлежащей деревни.                — И как они к нам сюда попадут? — срывающимся то ли от мороза, то ли от волнения голосом спросил потомок самурая.                — Как попадут? Обыкновенно. Вон там нижняя колючка провисла, они её поднимут и проползут. А что?                — Ну ничего себе! — Выдохнул Мишка. — Неужто им охота от деревни три километра топать, а потом ещё и под колючкой по мёрзлой земле ползать только чтобы…                — А ты бы сам в деревне той пожил… — Презрительно фыркнул Степан. —Там же от скуки сто раз подохнуть можно. Нет, ну реально, что они там видят? На ферме — в вони и грязи — пашут с самого утра, потом домой. Моя говорила, что папаша её пьёт, брат пьёт, другие мужики после работы тоже хлещут. Доходяги. И что им, девкам молодым, прикажешь делать? А мы, сам видишь, орлы! Кровь с молоком! Если отходим тёлку, так ей на две недели хватит. Так что, соберись, боец, и не посрами нашу бронекопытную третью роту. За мной! — Давыдов повернулся и зашагал к своему посту.                — Погоди, Степан, а как же я свой пост брошу? За это же ... если поймают... тюрьма! А если проверка?                — Не дрейфь, боец!  — Давыдов широко улыбнулся. — Ты со мной. А когда «дедушка» на посту, его не проверяют, а охраняют! Запомни это. Когда-то и сам таким будешь. Погнали согреваться, а то я уже замёрз. — И Давыдов ускорил шаг.                Оказавшись на своём посту напротив остановившихся за проволокой девиц, Степан, приказав Мишке подождать, потопал к колючке и, приподняв её, помог девчатам перебраться под ней на их сторону.                Мишка увидел, как высокая дородная деваха потянулась к Давыдову целоваться. Её подруга — худенькая небольшого роста — несмело уминала валенками снег сзади, а когда она подошла поближе, Мишка в свете фонаря разглядел довольно правильные хотя и мелкие черты её лица: короткий чуть вздёрнутый носик, небольшой овал пухленьких губ и миндалевидный разрез почти чёрных глаз, смотревших любопытно и доверчиво.                «Ничего себе, краля! — Промелькнула мысль. — Да ей бы в Кремне на танцах цены не было! Передрались бы за такую красотку вусмерть».                И, глядя на неё, впервые со времён восьмого класса и первой своей любви, Мишка почувствовал, как где-то внутри него зажёгся огонёк и посветлело на душе.                «Такая классная девчонка… и… неужели же она из этих?..  Неужели как Галка-давалка любому мужику готова уступить? А я? Я что обязан? Как пёс пришёл на случку? А, как же чувства? Непонятно… Ну, ладно, всё сейчас узнаю…» — и хоть такая мысль унизила девушку в его глазах, но он не смог не улыбнуться, лишь только встретился с ней взглядом. И от её улыбки сам неожиданно расцвёл и улыбнулся ещё шире.                Всё это не ускользнуло от внимания Степана, и он, хлопнув Мишку по плечу так, что тот чуть не свалился на тропу наряда, представил:                — Так, значит, это Мишка, — он ещё раз хлопнул того по плечу, правда не так сильно, — а это моя Танька, — кивнул он на пышную девицу. — А подруга?.. — Он вопросительно взглянул на Таню.                — Оксана, мы с неё вместе на ферме...  доярками… — бойким и звонким голосом отрапортовала Татьяна.                — А я — Степан! — Давыдов чуть склонил голову перед Оксаной. — Ну что, погнали греться? — И он первый, а за ним и остальные пошагали в сторону входа в одно из помещений склада.                Сушилка состояла из двух просторных комнат с дверью между ними, в каждой из которых располагались железные нары и ряд труб, по которым циркулировала тёплая вода. На них вполне можно было сушить несколько десятков солдатских тулупов, бушлатов или шинелей одновременно. Но в тот момент сушилка пустовала.                Кивнув в сторону нар — как приглашение присесть — Степан жестом фокусника выудил с кармана чекушку «Московской». Он зубами рванул алюминевый колпачок и сделав мощный глоток, протянул бутылку Мишке. Тот тоже приложился, скривился и занюхал рукавом гимнастерки — тулуп уже лежал на нарах, и на нём сидели девчонки.                Таня хлебнула из протянутой Мишкой бутылки не меньше, чем Степан, а вот Оксанка — хоть и самую малость, но закашлялась, и на глазах выступили слёзы.                — Предупредил бы раньше, мы б закуски захватили, — укорила Степана Танька.                — Закуска только портит кайф, — улыбнулся Давыдов. — Ну что, мы ж, как вы знаете, на боевых постах, и времени у нас совсем немного. Пошли… закусывать… — и он за руку потянул Таню в другую комнату.               
Оставшись наедине с Оксаной, Мишка неожиданно растерялся.                Конечно, он знал, что и Ян «отметился» с Верой, и Глеб спал с Надюхой («Царство ей небесное!»), а вот он так и не удосужился попробовать женщину. Не сложилось.                И потому, не представляя с чего начать, он почти заставил себя подойти и сесть рядом с девушкой.                — Миша, а можно потушить свет? — вдруг робко спросила Оксана.                Мишка щёлкнул выключателем, и сушилка погрузилась во тьму, а поскольку окон в ней не наблюдалось, то тьма та была реально полной — чернее чёрного. Алкоголь уже разбежался по жилам, и первые барьеры робости, возникшие при знакомстве, исчезли. Да ещё и из соседней комнаты вдруг поплыли ритмичные и тягучие женские стоны.                Миша уже смелее подошёл к девушке, помог ей снять тулупчик и тёплую кофту. Обнял, глубоко вдохнув морозный запах её волос. И от этого неожиданно весь напрягся так, как это давно с ним не происходило.                Мишка медленно, чуть касаясь губами, прошёлся по её шее, коснулся ушка и щеки. Он чувствовал, как она задышала и тоже обняла его. Не крепко — нежно. А когда он нашёл её губы и неожиданно впился в них, раскрыл их языком и тут же ощутил её горячий язык — как молния пронзила — она откинулась назад, на спину и увлекла его за собой. И по тому, как страстно она целовалась, он понял, а опыт у неё есть.                Неожиданно вспомнилась Алла — его первая неземная любовь ещё в восьмом классе сельской школы. Вспомнилось, как они часами целовались и не могли нацеловаться. И как тогда ему и ей совсем не надо было большего.                Сейчас он чувствовал себя другим. Он второпях стал раздевать Оксану — в кромешной темноте, да ещё и лёжа на ней — получалось не очень. Кое-как расстегнул и стянул юбку. Долго возился с тёплыми чулками и рейтузами — она не помогала.                Лежала сжавшись вся, как в ожидании чего-то страшного, а потом вдруг резко притянула к себе, перевернула на спину и стала целовать, сначала в губы, потом в шею, потом стянула через голову его гимнастёрку и стала покрывать неспешными и нежными поцелуями его грудь.                Мишка никогда не испытывал такого и, позабыв обо всём с головой погрузился в волнительную негу, переходящую в блаженство. Все мысли испарились: остались только мягкие прикосновения её волшебных губ и запах. О этот запах!                И тут Мишка почувствовал, что больше он терпеть не в силах. Рванувшись, он перевернул её на спину, хотел ногой раздвинуть её ноги и вдруг:                — Пожалуйста, не надо, Миша… Пожалуйста, я тоже этого хочу, но не сейчас. И не сегодня…  Ты ж не маньяк?!                Мишку словно обдало ушатом ледяной воды.                — Но почему? Ведь ты… ведь всё так было хорошо…                — Но я же ведь тебя не знаю. Мы ведь совсем не говорили, не познакомились нормально даже. Ну, что мы, как животные, без слов, лишь снюхались — слюбились? Миша, я уверена, ты не такой! Уверена, что ты хороший… правда?                И Мишка замолчал.                «А ведь она права, — подумал он, — и Ян, и Глеб ухаживали столько времени за своими девчонками, а я? Сходу в дамки? Даже не попытался расположить её к себе. Совсем дурак… хотя в них я раньше никогда не числился. Только, а за чем же она шла тогда сюда, на пост? И знала, наверное, что здесь совсем не место для знакомства. А что, не знала, для чего Танюха шла к Степану?! На что она рассчитывала?.. Или нет?                Но я-то, я — хорош! Нет хоть немного познакомиться, поговорить, расположить к себе… Набросился без слов, как дикий зверь… и, вправду, как маньяк…»                Страсть так же быстро, как и налетела, так быстро и исчезла. Остался стыд и злость на самого себя. Он приподнялся и стал медленно одеваться. Она оделась быстро, включила свет и, взяв его руку, благодарно сжала её:                — Миш, не обижайся, расскажи о себе. Пожалуйста…                — О себе? Ну, что рассказывать? Не знаю даже.                — Откуда ты? Где учился, чем увлекался? Кто твои друзья?                — Да, это всё не очень интересно. Сначала мы жили в селе Смелом, где я закончил восьмилетку. Потом мы с мамой и сестрёнкой…  кстати, её тоже Оксанкой зовут, переехали в Кремень. В девятый класс. Учился в русской школе и там задружился с двумя пацанами. С Яном и Глебом. Классные пацаны. Глеб научил меня на гитаре шпарить, а я их обоих учил рукопашному бою. Ян сейчас тоже тут в армии, в одном взводе со мной.                — О, так ты умеешь драться? А кто тебя учил?                — Мой дед. Как начал с четырёх лет, так до восьмого класса и мучил. Гонял до седьмого пота, и руки сбивал до крови. А я потом так же гонял и Глеба с Яном. Зато и результат был классный. К нам в городе никто не подходил. Не, Оксана, честно! Боялись.                — И ты ещё играешь на гитаре? — восхищённо спросила Оксана. — А мне когда-нибудь сыграешь?                — Посмотрим на твоё поведение… — улыбнулся Мишка.                — А дальше, что было?                — А дальше… Ян влюбился в Веру. Рыжеволосую с зелёными глазами. Но это в ней не главное.                — А что в ней было главное? Ты... ты что, тоже на неё запал? — чуть с ревностью спросила девушка.                — Не… подруга Яна для меня — сестра. — Мишка произнёс эти слова столь твёрдо, что Оксана сразу ему поверила.                —  Да, так эта Вера… — продолжал боец, — ты понимаешь, в ней был какой-то такой… ну прямо — железный стержень. Мы и не заметили, как она не только Яном, но и мной, и Глебом командовать стала. Причём, команды эти мы принимали почти безоговорочно. И можно сказать, благодаря ей мы и стали… — тут Мишка прикусил язык. Не говорить же ей, сколько десятков тысяч «бабок» они нарубили; как грабили барыг на разных рынках, базарных воротил, цыган. И как цыгане чуть в лесу его не закопали, уже могилу рыл себе… И вместо этого всего он произнёс:                — Благодаря Вере, Оксанка, мы стали, как один кулак. Командой на всю жизнь.                — А ты любил кого-нибудь по-настоящему? — сменила тему девушка. Возникла пауза. И не на одну минуту.                — Да, было, — всё ещё не оттаяв от своего сегодняшнего позора, наконец, буркнул Мишка, — в восьмом классе.                — А как её звали? А почему расстались? — продолжила допрос Оксана.                — Аллой... — Мишка задумался. — Мы весь восьмой класс встречались… каждый день. И каждый вечер. Она отличница была, я — тоже. Мечтали после школы ехать поступать в один город. В столицу. В одной общаге жить. Какие планы строили! Она такая классная была… — Мишка весь ушёл в воспоминания. — Мы целый вечер целовались и не надоедало. Представляешь? Лишь только целовались… Я за неё готов был биться с кем угодно, хоть с сотней пацанов. Любил её безмерно... Цветы дарил почти что каждый день…
Его неторопливый низкий голос стал завораживать Оксану. Она вдруг увидела Мишку совсем другим: спокойным, романтичным. Оксана взяла его руку в свои и нежно сжала её:                — И что же? Почему не получилось?                Мишка вырвал руку и совсем другим, холодным голосом довольно грубо произнёс:                — А это вот у вас, у баб, надо спросить: куда девается ваша любовь? Куда она уходит? Как только мы разъехались в девятый класс по разным городам, так не прошло и месяца, как всё исчезло. Как будто и не было её никогда. Как будто не было всего того хорошего, что было между нами. Письмо только прислала, чтоб я ей больше не писал…                — А ты?                — Ну, написал ещё ей два письма… Она не отвечала. — По Мишкиному лицу скользнула такая неподдельная мука, что сердце Оксаны отозвалось короткой болью, будто иголкой укололо.                — Так ты бы поехал к ней, узнал, поговорил… Увидела б тебя, поняла, что борешься за неё, может и вернулась…                — Ну нет… если на письма даже не стала отвечать, так ещё и ехать, унижаться… выпрашивать любовь… Нет, это не по мне! — Твёрдо сказал Мишка, и опять девушка увидела его совсем другим: сильным и непреклонным.                — А ты? — Повернулся он к ней. — Ты… любила кого?                Оксана помолчала, задумалась: «Сказать ему всю правду? А надо ли? Наверное, да. Со мной сейчас он был предельно откровенным».                — Я тоже, как и ты, с восьмого класса встречалась с Колькой Бурлаком. В него почти все наши девочки и даже с других классов влюблены были. Он классно выучился сам играть на баяне, и на танцах в клубе, когда света не было, играл при свечах. И на свадьбах у наших деревенских… — Оксана замолчала.                — И долго вы встречались?                — Два года с хвостиком.                — И что? Ты его бросила?                — Нет…— Он тебя бросил?!                — Нет, тут всё сложнее, Миша.                — Ну расскажи, быть может я пойму. По крайней мере, постараюсь… — чуть с сарказмом произнёс Мишка.                — Ну, в общем, он… на этих свадьбах, ты сам знаешь, то тот предложит рюмку, то этот поднесёт. Ну а с собой бутылку-две как плату само собой давали. Короче, потихоньку начал Колька выпивать, как и его батя. Да, если честно, почти все мужики у нас в деревне пьют, и бабы многие…                — Но, если у вас такая любовь была, что ж ты его от водки не отвадила?                Настал черёд Оксаны голову нагнуть, лицо её застыло, помрачнело.                — Не успела… — Оксана молча смотрела в одну точку.                — Как не успела? — Мишка заинтригованно смотрел на неё, не отрывая взгляда. Когда Оксана подняла на него свои глаза, он увидел в них столько боли, что его настроение враз переменилось.                Он как почувствовал вдруг то, что сейчас услышит.                — За пару дней до выпускного вечера Коля помогал отцу-трактористу в поле. Обедать сели с самогонкой. И, видно, не столько ели, сколько пили. Потом отец на трактор влез и… Как там всё у них произошло, никто не видел… Ну, в общем… трактор Кольку задавил… Наехал… до смерти… Хотя, на самом деле, не трактор, а отец родной… Так на суде он ещё и выкручиваться пытался: мол, Колька сам под трактор упал… Папаша, называется… Наехал так, что хоронили в закрытом гробу… Даже попрощаться не смогла… — по щекам Оксаны одна за другой поползли слезинки.                Мишка обнял её и стал ладонью стирать солёную влагу.                — Ну ладно, всё… Ну перестань… Это уже прошло. И Кольку не вернёшь слезами. Я… честно… я сочувствую тебе, Оксанка. — И Мишка стал нежно целовать ещё не просохшее лицо.                Хотел спросить, ну как же… как же тогда она могла решиться идти сюда в мороз на пост к солдатам, даже не зная, к кому идёт? И за чем? За какими новыми ощущениями? Но не спросил. Уж слишком непонятным и тугим казался тот клубок, в который были сплетены все чувства девушки.                А ещё он подумал, что она была первая, кто ни разу не спросил его, а кто он такой: казах или киргиз? Ей было всё равно, какой он нации, совсем не важно это. А важно то, что Мишка ей понравился, причём с первого взгляда. Ведь так целуют, так ласкают лишь тех, к кому позвало сердце, к кому есть чувство.                И ещё Мишка понял, что девушка эта тоже вошла в его душу всерьёз и надолго, и никому он её не отдаст.                Когда боец рассказал ей об этом, глаза Оксаны вспыхнули, а на лице расплылась уже ставшая дорогой ему улыбка.                — Ты правда, Миш? Ты не обиделся? Мы встретимся ещё?!                Ответить ей он не успел. Без стука в комнату ввалились раскрасневшиеся и с повлажневшими глазами Степан и Танька. При этом Степан довольно улыбался, ну точно — сытый кот. Увидев лица Мишки и Оксаны, Давыдов сразу оценил обстановку:                — Э, это что тут у вас за настроение минорное? Оксанка, он тебя обидел, не захотел уважить? Или ты его, не дай бог, бортонула?! А, молодёжь? Ну, что молчим?                — Да не, Степан, у нас всё хорошо! — фальшиво бодрым голосом отрапортовал Мишка, поднимаясь и увлекая за собой Оксану. — Мы оба благодарны и тебе, и Тане за знакомство. Правда, Оксанка?                Та лишь кивнула, а потом подбежала к Таньке и чмокнула её в щёку.                — Спасибо, Тань!                — Ну вот! — Всплеснула та руками. — Подумать только! А вспомни, сколько дней мне уговаривать тебя пришлось, что надо прогуляться и развеяться. Всё целку строила: «Да как? К солдату? Да к незнакомому! Да ночью? Да он ведь только поматросит и бросит!» А сейчас, гляньте на неё! Что, угодил Мишаня? Всем довольна?                Стыдливо отвернувшись, Оксана кивнула, а потом весело взглянула на Мишку и рассмеялась:                — Да, угодил. Довольна.                — Ну и лады! — Заключил Давыдов. — Потопали отседова. Пора и честь знать.                Они вывалили на морозный воздух, и Мишка впервые порадовался, что его решение пойти в армию было однозначно верным.                «Ну подрались пару раз. Ну, получили… А что, на гражданке не отгребали? Ещё как! И жизнью рисковать не раз нам приходилось. Ну, отсидели на губе — так тоже опыт. После губы и зона не страшна. Короче, всё путём!» — подумал Мишка.                Он крепко на прощание поцеловал Оксанку и взяв её адрес для писем, пообещал при первой же возможности найти предлог для встречи, а затем долго провожал взглядом две удаляющиеся в ночи женские фигурки. 

                Теперь в Мишкиной жизни нежданно появился новый смысл, который наполнял его каким-то непривычным светом. А когда он поделился новостями с Яном, тот был обрадован не меньше:                — Ну, класс, Мишаня! Вот это приключение! Не зря мы три недели в госпитале провалялись. Зато теперь стоим нормально в роте! Иначе бы Давыд тебя ни в жизнь с собой не взял. А ты к тому же и подругу себе приобрёл. Теперь ты и меня начнёшь понимать больше. А то всё подкалывал: «Вера, Вера. Далась она тебе. Да таких, как она…» Ан нет, Мишаня, таких-то больше и нету. Как для тебя теперь не будет, таких, как Оксанка. Врубился?                — Ну, ты, брат, философию под любую ситуёвину подведёшь. — Кивая, улыбался Мишка. — Всё ж только начинается. Как говорила часто твоя мама: «Мы будем посмотреть». А помнишь, я тебе рассказывал, что у меня с Аллой тоже всё классно начиналось. И что? Вот то-то и оно! — ворчливо возражал ему сенсэй, но в глазах его светились уже совсем другие мысли.

                Продолжение в Главе 4
                ___________