Однажды в... СССР. Книга 2. Глава 4

А что же это мы совсем забыли о Глебе Теплове — их третьем мушкетёре?!                В то время, как Ян и Мишка сидели на «губе», долбили сапогами плац, «махались» с «дедами» и мёрзли на постах, наш Глеб с успехом и удовольствием обживался в Москве.                А попал Глеб на юридический в МГУ слёту, с первого раза, хотя многие его товарищи и с пятого не попадали. Он был уверен — просто повезло. Ведь, даже имея в багаже золотую медаль за школу, сдать историю СССР — на «отлично» — было действительно даром небес.                Глеб и не подозревал, что его батя Иван Захарович заранее побеспокоился о наследнике, ещё до экзаменов встретившись с секретарём приёмной комиссии — таким же фронтовиком, как и он сам.                Общий язык в ресторане гостиницы «Будапешт» они нашли быстро, чему в немалой степени способствовал цветной телевизор последней марки и музыкальный центр, доставленные прямо домой к чиновнику МГУ.                «Но это так, издержки… Главное, что Глеб теперь студент, и не где-нибудь, а в столице, и армия ему уже не светит. А что, голова-то светлая, зачем её муштрой ненужной забивать. Пусть учится сынок. Судьёй станет или прокурором — и будет в уважении, в почёте. Да и на хлеб с маслом всегда заработает. Так что зачёт тебе, Иван Захарович Теплов!» — радостно потирал руки отец Глеба, получив заветный вызов Глебу ехать в МГУ.               
Но радость, как и беда, не приходит одна. Хотя… сомнительная радость.                А дело в том, что первому секретарю горкома партии Константину Петровичу Черненко так и не удалось справиться со своим горем — трагической гибелью Нади, своей единственной дочурки. Через пару месяцев отыграли похоронный марш Шопена и по нему.                Тут-то кое-кто в обкоме партии и вспомнил об Иване Захаровиче Теплове. Вспомнил, что никогда он не отказывал «старшим товарищам» помочь и выделить их родичам квартирку вне очереди. А это дорогого стоит! Значит, и в кресле Первого секретаря горкома партии послушным будет.                Вот так Иван Теплов негаданно-нежданно и стал Главою городя Кремня со всеми вытекающими... А там, гляди, и до обкома недалече.               
Узнав об этом Глеб поздравил батю, и снова погрузился в свой новый мир — столичную студенческую жизнь. А состояла она далеко не только из лекций и семинаров, на которых Глеб сразу вырвался в пятёрку лучших в группе. Ведь он привёз с собой любимую «Кремону» и, как оказалось, не он один.                Серёга Зимин, худощавый высокий брюнет из Ленинграда и Гришка Кожин, весь в веснушках, плечи — не обхватишь — настоящий русский богатырь с Горького на Волге — его товарищи по комнате, тоже привезли по гитаре. Нет, они не сочиняли песен, как Глеб, но общий репертуар у них был не менее обширным, чем у него.                Почти каждый вечер после ужина они устраивали маленькие концерты и постепенно сыгрались в неплохую группу.                Иногда в комнату заваливали соседи по этажу с бутылочкой вина и лёгкой закуской, и тогда звуки их «весёлого» мужского хора «радовали» и нижний под ними и верхний над ними этажи.                Однажды вечером в отсутствии друзей, поужинав, как обычно, жареной картошкой с докторской колбаской Глеб взял гитару и стал подбирать аккорды к новой песне. Она была посвящена Москве, её бульварам, паркам, переулкам.                Глеб всё ещё никак не мог привыкнуть к мегаполису, а оказавшись на Садовом кольце, и вовсе терялся, глядя на нескончаемый табун машин, несущихся прямо на него. И как бы он не одевался классно, но вытравить из себя провинциала, пока не удавалось.                Зато в московских переулках в тихом центре или на лавочке в Парке Горького он чувствовал себя привычней и спокойнее. Все эти ощущения он и старался передать в своей придуманной недавно песне.                Вдруг дверь без стука отворилась и в комнату ввалился Гришка Кожин, а с ним высокая светловолосая девчонка с большими карими глазами. В руках у Гришки была бутылка «Кагора», а у девушки пакет:  батон хлеба, плавленые сырки «Дружба», полпалки «Докторской» и с полдесятка огурцов.                — Алёна, — представил Гришка девушку, — а это Глеб Теплов, будущий «Глеб Жеглов», — улыбнувшись, кивнул Кожин в сторону Глеба.                «Классная девчонка, — подумал Глеб. — Что-то раньше Гришка о ней ничего не говорил. Я и не знал, что у него кто-то есть».                — Общий привет! — раздался голос вошедшего Сереги Зимина. — А чуйка-то меня не подвела! Ещё чуть-чуть и моя пайка винца разошлась бы между вами. Так? Или меня бы подождали? Я…                — Давай, накрывай на стол хозяин! — прервала его Алёна. — Всем хватит, напиваться никто не собирается, и завтра на лекции. Где нож, я огурцы порежу. — Из чего Глеб понял, что и Серёга с Алёной знакомы.                — Ну, за знакомство! — улыбнулся Алёне Глеб, и получил внимательный, но доброжелательный взгляд в ответ. Все выпили. Глеб налил снова:                — Между первой и второй перерывчик небольшой?! — приподнял он свой гранёный стакан.                — Ты что частишь? Давай закусывай! — С трудом прорывая звуки сквозь набитый едой рот, проговорил Серёга.                — Да я уже поел, вас не дождался.                — Ну так сейчас хоть подожди… — вторил Серёге Гришка.                Уже через десять минут всё было выпито до капли и съедено до крошки. Только ребята расселись по кроватям, как Алёна, глядя на Глеба, произнесла:                — Глеб, парни говорили, что ты песни пишешь. Сыграешь?                — Ну, не пишу, а придумываю. Насчёт спеть… да запросто. В хорошей компании да после бокала винца… — он потянулся за «Кремоной», которая, как всегда вспыхнула счастьем от прикосновения любимых рук.                Глеб взглянув в упор в оливковые глаза Алёны, невольно пославшие ему заряд вдохновения, отвернулся к окну и, медленно перебирая струны, негромко запел:      
—Твоё окно не вспыхнет светом ласковым —                Наверное, напрасно здесь стою…                Не видя глаз, в которых ополаскивал                Я душу опалённую свою.   
И опустить ресницы невозможно,                Чтоб не рвалась, не вспыхнула слеза…                Я знаю, что в меня влюбиться можно,                А вот любить, наверное, нельзя.   
Я всё пойму, ну ведь кому понравится                Делить с дорогой мужа по ночам.                С такой соперницей ну кто же справится?!                «Прощай любовь!» — колёса отстучат.
Пройдут года. Измученный скитаньями                Я вновь к окошку милому приду.                Чужая жизнь за шторами растаяла —                Моих деревьев нет в твоём саду…
И опустить ресницы невозможно,                Чтоб не рвалась, не вспыхнула слеза…                Я знаю, что в меня влюбиться можно.                А вот любить по-прежнему нельзя.   
Глеб умолк. В комнате стояла тишина. Все смотрели на Глеба.                — Слышь, чувак! А чё ты раньше её не пел? — прервал молчание Серёга. — Классная вещь! Конкретно душу царапает…                — Так Музы не было, — улыбнулся Глеб, не сводя глаз с Алёны. Та тоже смотрела на него. И взгляд не отвела.                — Ну что? А теперь сбацаем что-нибудь вместе? —Гришка достал гитару, и Серёга потянулся за своей.                Вино играло в венах, кофейные глаза девчонки повлажнели, на её губах блуждала лёгкая улыбка, и парни с таким чувством выдали «Hotel Kalifornia”, как никогда не пели раньше.                Алёна была впечатлена:                — Ну вы даёте! Такие таланты в землю зарываете! О, а у меня идея!  — Алёна помолчала, будто прикидывая что-то в уме. — Короче, если кто не знает, я в комитете комсомола нашего курса. И… тут такое дело. Историю одну вам расскажу. История длинною почти в сорок лет. Начинается в годы Отечественной войны, а заканчивается в наше время. И у вас, пацаны, есть шанс принять в ней участие. — Алёна замолчала, выжидательно глядя на них.                Ребята переглянулись.                — Ничего себе начало. И каким же это образом? — спросил Серёга.                — Эта история касается Героя Советского Союза Энвера Ахсарова из Северной Осетии, — задумчиво глядя в окно, начала Алёна. — Этот офицер ещё  в декабре 1941 года со своим полком первым освободил город Клин. А зимой сорок 43-го бился за освобождение Харькова. Воевал геройски, за что и получил сначала орден Красной Звезды, а затем и Золотую Звезду Героя Советского Союза.                Недоумение на лицах трёх слушателей неуклонно росло:                — А мы-то тут причём? — не выдержал Гришка, — мы...                — Терпение… — оборвала его Алёна. — Вместе с  Ахсаровым медсестрой служила Зиночка Попова, любимица всего полка. Она полюбила Энвера. И он её полюбил. Мечтали пожениться, о чём он даже написал своим родителям домой и её карточку прислал. В общем, она считалась официальной его невестой.                — И они поженились? Прямо на фронте? — спросил Глеб.                — К сожалению, нет. В феврале 43-го года майор Ахсаров со своим полком,  отбивал атаку элитных войск «Великая Германия». Энвер сам лично уничтожил нескольких немецких офицеров, и тут же был смертельно ранен. Он умер на руках у Зиночки, так и не успев стать её мужем. — Алёна помолчала.                — Реально грустная история… — вымолвил Глеб. — Но только каким образом, как ты сказала, мы с пацанами можем в ней участвовать?                — А дело в том, что эта Зиночка — Зинаида Андреевна Попова — сейчас руководитель моей группы, профессор гражданского права. — Продолжала Алёна. — Много лет, пока училась и работала в Харькове, она ухаживала за могилой Ахсарова, поддерживая связь с его родителями и земляками. А когда переехала в Москву, продолжала общение с ними. Замуж она так и не вышла, хранила верность своей первой любви. Вот такие бывают женщины… — задумчиво проговорила Алёна, а затем продолжила:                — 7 мая следующего года в Северной Осетии, на родине героя открывается мемориал погибшим в войне. Благодаря Зинаиде Андреевне, всю нашу группу пригласили в гости в Северную Осетию на несколько митингов, в том числе и в родном селе Ахсарова. Так вот, нам поручили сделать концерт силами нашей группы, чтобы выступать на этих митингах, а музыкантов у нас и нет. У вас в одной комнате трое, а у нас во всей группе ни одного. Хотя на Октябрьском субботнике, ну там, после работы, за обедом с вином орали так, что аж на Воробьёвых горах слышно было. А что если вы подключитесь, и мы вместе сделаем концерт? У вас, наверное, и своих песен немало наберётся. Плюс и у нас с десяток классных голосов найдём. Вот вам и целый хор. Да песни ещё и стихами разбавим. На полтора часа хватит. Времени у нас — навалом, больше, чем полгода, чтобы подготовиться как следует. Опозориться нельзя ни в коем случае. Почти международные гастроли! Как вам идея?                — И что мы все поедем прямо в горы? Надолго? — радостно зашумели ребята.                — Приглашены мы на неделю. А там посмотрим, — улыбнулась девушка, поняв, что их согласие уже в её кармане.                — А разрешат ли нам присоединиться к вашей группе? Вы же на курс старше? — Усомнился Гришка.                — Ну это я через комитет комсомола и Зинаиду Андреевну решу. — Уверенно заявила Алёна. — Вы лучше подбирайте репертуар. 9 Мая — День Победы и праздник особый. Не то, что все песни про войну должны быть, но половина точно. Ну всё, за угощение спасибо! И мне пора.                — Я провожу! — Вскочил Гришка.                — А может… Глеб меня проводит?                Все затихли, а поражённый Глеб стал медленно вставать с кровати. Волна радости, вспыхнувшая в его груди, вмиг улеглась после вопроса, возникшего в мозгу: «А как же Гришка? Ведь он её привёл, и явно он не ровно дышит к ней! И друг…» — Но ноги уже вынесли его из комнаты вслед за Алёной, а рука захлопнула дверь.                Провожая девушку до метро, Глеб так и не рискнул взять её за руку.                Вся её смелость разом улетучилась, когда они остались вдвоём.                «И что это такое со мною было?»  — Сконфужено размышляла Алёна. — Неужели влюбилась? И сама первая показала это? Что он подумает? Вот глупая!» — от этих мыслей она насупилась и до самого входа в метро не проронила ни слова.                Глеб же, почувствовав перемену в её настроении, тоже молчал. И только у самого метро, когда она повернулась к нему прощаться, он неожиданно для самого себя взял её за руку, легко сжал и сказал:                — Я… рад, что познакомился с тобой…                Не отнимая руки, она произнесла:                — Взаимно, Глеб. И… спасибо за песни и вообще… за чудесный вечер!                Вернувшись в общагу и только отворив дверь в комнату, Глеб еле успел заметить летящий в него пудовый Гришкин кулак. Но всё же смог блокировать удар, коротко и несильно ткнув того в солнечное сплетение. Ревнивец согнулся пополам, задохнулся, а когда распрямился и отдышался, выпалил:                — Целовались?!                — Нет… И не собирались! А ты чё? У вас любовь?!                — Послушай, Глеб, ты только не морочь мне голову. Я Алёну уже два месяца обхаживаю. Но она же такая идейная… комсомолка, что даже за руку не позволяет взять. И ты, будь другом, не становись мне поперёк дороги. Тебе бы только погулять, а у меня серьёзно. Я бы на ней хоть сейчас женился. Договорились?                Глеб помолчал: «Вот так за одну минуту стать врагами с Гришкой? А потом ещё пять лет кантоваться с ним в одной комнате? Нет, это нереально!»                — Да, ладно, Гриня, я тебе мешать не собираюсь. Давай, штурмуй свою крепость. И, как мне кажется, она и вправду неприступна. Но, если не получится, и ты поймёшь, что шансов нет, то скажешь мне  — и тогда я попробую. Договорились?  — и Глеб протянул руку.                — Получится. Мне просто надо время. Договорились! А я не ожидал, что ты такой… каратист... — И Гриша крепко пожал руку Глеба. Конфликт был улажен.
И потекли студенческие дни, которые всё больше и больше нравились Глебу.            Учиться ему было легко, времени — навалом. Да за это ещё и деньги платили — стипендию, хотя и свои, привезенные из дома тысячи ему особо тратить было некуда. По кабаками он не ходил, а шмоток было вдоволь.                Наскоро сделав домашку, Глеб устремлялся или на репетиции с группой Алёны, или в спортзал, где по настоянию Гришки он тренировал группу желающих рукопашному бою.                Аренда спортзала обходилась ему в две бутылки коньяка в месяц, которые Глеб презентовал университетскому тренеру по вольной борьбе, занимавшемуся со своей секцией в то же время.                Причём группа Глеба росла в геометрической прогрессии, и это были пацаны и из его курса, и с группы Алёны — будущие прокуроры, следователи, судьи. Каждый из них осознавал необходимость уметь постоять за себя — врагов у каждого предвиделось немало, и что там в будущем могло произойти — один Бог знает.                На каждой репетиции, конечно же, Глеб виделся с Алёной. Она вела себя приветливо — нейтрально. А, учитывая, что Гришка тоже был рядом, ни Глеб, ни девушка шагов навстречу больше не предпринимали.                И даже когда однажды, придя на тренировку в спортзал, он среди новых лиц вдруг увидел Алёну — единственную девушку в его бойцовской группе, то рядом с ней опять же стоял Кожин.                И Глеб держал себя лишь только, как сенсей. Учитель и наставник. Хотя всё это оказалось нелёгким испытанием.                Показывая Алёне, как правильно двигать корпусом, нанося удары и ставя блоки, ему невольно приходилось касаться её. И каждое прикосновение, как ожог, заставляло обоих вспыхивать внутри, стараясь это не показывать снаружи.               
Конечно же, на каждой тренировке и вне её Глеб вспоминал и Мишку, и Яна, братство с которыми было скреплено их самой настоящей кровью.                И он реально скучал по ним. А когда вспоминал, хватал бумагу и черкал им письма — благо одно письмо хватало на двоих. И получал от них послания короткие, больше похожие на записки, а из них делал вывод:                «У них всё хорошо, и всё прекрасно. Не армия, а прямо дом отдыха на курорте. Только не на море, а в лесу. Ну что ж, лес — тоже романтично. А значит, всё у них путём». 
      

                ——————————————

Всё путём? А что, наверное, в реальности оно и было так.                И хотя занятия по строевой, химзащите и зубрёжке воинских уставов ну уж никак не вдохновляли, то на физподготовке и стрельбище Мишка с Яном оттягивались по полной.                В их роте лучше них бил по мишеням только охотник Костя Буторин, а когда Мишка всё-таки сровнялся с ним, ему тут вручили пулемёт.                Стать пулемётчиком «салаге» — почётней не бывает. И хоть на марш-бросках на стрельбище тащить свой пулемёт было, конечно, тяжелей, чем автомат, но Мишка, чередуясь с Яном, не роптали.                Стрельба в их службе была предметом главным, и по итогам первой же проверки и Мишка, и Ян ввинтили в гимнастёрки красивый и почётный знак «Отличник боевой и политической подготовки».                А тут и ещё одна радость приключилась. Было объявлено, что на предновогодний вечер запланированы и концерт, и танцы. Приглашены девчонки из городского техникума, так что скучно воинам не будет.                Всё это время Мишка активно переписывался с Оксанкой, и, конечно же, он пригласил её приехать на этот праздник, обещая только для неё спеть песню, которую их замполит включил в концертную программу.   
                ___________________________               
Просторный клуб воинской части был залит светом, растекающимся по залу, где сотни  ярко-зелёных мундиров бойцов соседствовали с нарядными и разноцветными платьями девчонок. Духовой оркестр взбадривал настроение мажорной музыкой, а ёлка сверкала своими новогодними нарядами не хуже главной ёлки в центре городка.                Мишка, как часовой, застыл у входной двери, ожидая Оксанку, а когда, наконец, увидел её, заметил рядом с ней симпатичную пухленькую блондиночку, широко раскрытыми глазами сканирующую зал. Ян бросился навстречу Оксане, помог раздеться и за руку повёл в зал.                — Ты как сюда доехала? И где Татьяна? — перекрывая шум оркестра, спросил Мишка.                — Я ночевала тут у тётки, недалече. — Ответила девушка. — А вот с Танюхой-то беда…                — И что же с ней случилось?                — Так Стёпка-то её не пригласил! — возмущённо ответила Оксанка. — Представляешь, я ей сообщаю, что еду к вам на вечер, а она в слёзы… Как же он так мог?                И в это время они заметили Давыдова, с улыбкой что-то говорившего высокой рыжеволосой барышне в мини-юбке. Та, запрокинув голову, смеялась его шуткам, время от времени кокетливо касаясь рукой его плеча, будто отталкивая от себя.                — Оксан, ты это…  Тане ничего не говори. Мы же не знаем, что там у них. Может просто знакомые. Давай не вмешиваться в их дела! — предложил Мишка, увлекая Оксанку поближе к сцене. — Ты тут, когда концерт начнётся, стой в первом ряду, ладно? А я, когда на сцену выйду, петь буду только для тебя. И на тебя смотреть. Идёт?                — Идёт! Да, Миша, познакомься, Оля, — представила Оксанка свою белокурую подружку, — ты говорил, что у тебя здесь друг ближайший. Ян его зовут, если не ошибаюсь. Так вот, давай их познакомим.                Мишка перевёл взгляд на Олю, которая тут же отвела свой взгляд, а её щечки вспыхнули румянцем.                — Да, нет вопросов. Сделаем… — Мишка вытянул шею в поисках Яна, но не увидев его предложил:                — Мне сейчас уже на сцену пора. Давай я спою, а потом, когда начнутся танцы, я их и познакомлю. Договорились?                — Конечно, Мишутка! — Оксанка с чувством пожала ему руку, и Мишка, чмокнув её в щёчку, направился на сцену.                Концерт открыл хор полка. И когда двадцать пять лужёных глоток враз запустили под своды зала задорную:
— У леса на опушке                Жила Зима в избушке.                Она снежки солила                В берёзовой кадушке…                Она сучила пряжу,                Она ткала холсты,                Ковала ледяные                Над реками мосты…                — то уже наэлектризованные к этому времени редкой минутой гражданской жизни солдаты, и таким невероятным количеством стройных молодых парней в парадных мундирах — девчонки, сначала они, а за ними и бойцы дружно подхватили припев:
— Потолок ледяной                Дверь скрипучая                За шершавой стеной                Тьма колючая.                Как пойдёшь за порог                Всюду иней,                А из окон парок                Синий-синий… — а это уже были сотни голосов.               
Хор спел ещё пару песен, а когда занавес за ним закрылся, и полковой конферансье прочёл стихотворение, конечно, тоже про зиму и про Новый год, после него на сцену вышел Мишка. В его руках была простая акустическая гитара, и потому поставили два микрофона: один для гитары, а другой для певца.                Зал затих, удивлённо разглядывая смуглого симпатичного потомка самураев, а Оксанка, позабыв о подруге, отчаянно протолкалась в первый ряд. Сердце её отчаянно билось, как будто это не Мишка, а она сейчас на сцене тушуется под тяжестью взглядов сотен парней и девчонок.                И когда негромкий, но приятный Мишкин голос выпорхнул в зал со сцены, она исчезла из этого мира, вся превратившись в слух:
— Мир — нежных слов,                Мир — добрых чувств,                Мир — он в твоём взоре.                Пусть никогда                Синь твоих глаз                Не всколыхнёт горе.
Мир — ста обид,                Мир — ста тревог                Пусть в забытьё канет.                Мир — алых роз,                Мир — вешних вод                Миром твоим станет.
Ты лишь сумей                Ждать и простить                Боль и упрёк — пойми…                Я принесу                Свет и росу,                Смех и любовь — в твой мир.                Да, в твой мир…               
Мишка неспешно перебирал струны, делая ударение на четвёртую, басовую струну, а сам и мыслями, и сердцем растворился в нежной лирической мелодии — песни, придуманной его побратимом Глебом Тепловым ещё в десятом классе.                Его сверкающие в свете ламп рысьи глаза быстро отыскали и зацепились взглядом за тёмно-карие глаза черноволосой красавицы Оксаны, да так и пригвоздили её к полу.                Со всех сторон солдаты и девчонки повернули головы, пытаясь увидеть, какой же счастливице направлено это столь романтично преподнесённое признание в любви. Она же никого не замечала.                Во время их разлуки не проходило часа, чтобы Оксана не думала о Мишке, не вспоминала их первое, такое непревзойдённое по своей нелепости свидание и не жалела, что так быстро всё закончилось.                А получая его письма, читала их по сорок раз и целовала корявые строчки. Оксана поняла, что никогда так не любила, и вот сейчас её любовь взлетела в высоту, да, прямо в небо. А может даже выше неба! И счастью её не было предела. Её любимый пел такие простые, такие земные слова, а надо же — в какие выси они забросили её. Любовь!                Мишке устроили овацию, и он на «бис» спел «Есть только миг между прошлым и будущим — именно он называется жизнь», который был поддержан залом не менее, чем «Потолок ледяной». И в этот зал Мишка вернулся уже героем.                Когда начались танцы, девчонки не сводили с него глаз, но он не отходил от своей Оксанки.                «Своей»? Да, он уже считал её своей, хотя история их отношений сложилась всего лишь из одного свидания да небольшой стопки писем. Ну а Оксанка под впечатлением поступка Мишки забыла даже о подруге, и той пришлось напомнить о себе. Да тут и Ян к ним подошёл и, хлопнув Мишку по плечу, поздравил:                — Классно спел, чувак! Держи кардан!                — Спасибо, брат! Да, кстати, познакомься: это моя Оксанка, а это Оля. Ты уж будь джентльменом — позаботься о ней. — И с этими словами Мишка, обняв Оксану за талию, закачался с ней в медленном танце.                Растерявшемуся от неожиданности Яну только и оставалось, что сделать то же самое — пригласить девушку на танец.                — Послушай, Мишаня, тут до тёткиного дома всего-то километра полтора. И она сегодня у своей сестры — моей мамы — в деревне ночует. Так ты сможешь… ну… вырваться?.. — сквозь звуки музыки вдруг донеслось до Мишки.                От этих слов у него бешено заколотилось сердце: «Самоволка? Если поймают, то «губы» не избежать…»                — Что скажешь? — продолжала жарко шептать ему в ухо Оксана. Её даже думать не хотелось, что вот через какой-то час они расстанутся и вновь надолго.                — Я… я попробую, — неуверенно сказал Мишка, а когда умолкла музыка, он, пообещав вернуться через пару минут, кинулся разыскивать Давыдова.                Нашёл его рядом с той же рыжеволосой девкой в мини юбке, которая сжимала руку кавалера выше локтя обеими руками и была явно без ума от своего поклонника. Тронув Степана за рукав, Мишка кивнул головой, приглашая того отойти в сторону.                — Слушай, Степан, тут такое дело… Оксанка пришла и… ну, как мне в самоход сходить? Ты можешь подсказать?  — при этом даже на смуглом Мишкином лице горел румянец.                — Ого, боец! Ты что же, втюрился в подругу? — Давыдов откровенно издевался. — Ты посмотри вокруг. Да тут таких — целый вагон с телегой! Любую выбирай. А те, что на посты к нам ходят?.. Ну так они к нам и ещё придут!                — Да мне другие не нужны. Так что, подскажешь?                — И что я буду с этого иметь, Ромео? Червонец? Не мало… ты четвертак изобразишь?                — Какой базар! Уже договорились! — Обрадованно пообещал Мишка. Чего-чего, а денег у них с Яном было вдоволь. По штуке прихватили каждый, когда готовились идти на призывной.                —Тогда пошли. — И они, захватив шинели, вышли в морозную ночь.                Давыдов привёл Мишку в угол казармы и показал небольшую каптёрку, притулившуюся с одной стороны к казарме, а с другой — к забору с колючей проволокой. На её дверях висел огромный замок, покрытый ржавчиной. Степан дёрнул замок, и одна дужка выскочила — замок оказался незапертым. Они вошли в полутёмную каптёрку, где Давыдов показал Мишке узкую длинную, но лёгкую, алюминиевую лестницу и деревянную распорку. А когда они вышли наружу, он снова повесил замок, не запиравший ничего.                — Смотри сюда. Ставишь лестницу в ней пять ступеней. Берёшь распорку и поднимаешься на три ступени. Теперь достанешь до края забора. Ставишь распорку — тут колючка обвисла, не натянута. Отжимаешься на руках, а ногой цепляешь лестницу за последнюю перекладину. Подтягиваешь её и перебрасываешь на ту сторону, чтобы вернуться смог, используя её же. Врубился?                — Классно, Стёпа! — Восхищенно приглушенным голосом, хотя никого вокруг и не было, проговорил Мишка.                — Да, пока гуляешь, лестницу в кустах у забора положи, чтоб не видно было. И чтобы до рассвета ты был, как штык, и всё назад попрятал. Понял?                — Понял!                — Ещё одно. Об этой нычке знают только старики и полудеды. Салагам не положено. Поэтому язык свой проглоти и никому… Даёшь свой зуб?                — Даю! Спасибо Стёпа!                — Ладно. Пока я тебе верю. Да, про четвертак не забудь, завтра же зашлёшь… — пристально глядя в глаза Мишки, проговорил Давыдов, и они вернулись в новогодний зал.   
А уже через полчаса Мишка и Оксанка, покинули лесистый пригород, в котором располагался Мишкин полк, и зашагали по полутёмным улицам городка.                Оксанка не обманула — до просторной хаты с большой верандой они добрались менее, чем за полчаса. Но только вошли во двор, как увидели, что в одном из окон, чернеющих в ночи, заметались узкие лучи света. Кто-то светил себе фонариком, и он явно был не один.                Мишка, инстинктивно напрягшись, придержал Оксану на месте, кивнув ей на подозрительное окно, а затем сместил и её, и себя вне зоны видимости из этого окна.                — Ты что, гостей ждёшь? — тихо спросил Мишка, ощущая, как завибрировала Оксанина рука.                — Нет, — почему-то шёпотом ответила девушка.                — Значит, подозреваю, не только ты одна знала, что тётка нынче ночевать не будет. — Твёрдо сказал Мишка. — Ладно. Стой тут, я разберусь.                — Подожди, Миша, а вдруг они с оружием?! Давай милицию вызовем. У соседки есть дома телефон. Я боюсь…                — Оксан, какая милиция? Я же в самоволке! — резко ответил Мишка.                Он быстрым движением сбросил с себя шинель, отдав её Оксанке, а сам снял солдатский ремень, намотал его на руку и осторожно, пригибаясь под окнами, подкрался к двери. Как и ожидал, она оказалась незапертой. Тихонько и медленно открывая дверь, Мишка проскользнул в просторный коридор и замер. И лишь когда привыкли к темноте глаза, он двинулся дальше. Сквозь приоткрытую дверь попал в большую кухню. Сердце колотилось бусинами в трясущихся маракасах.                В соседней комнате услышал шаги и звуки выдвигаемых шкатулок — короткий скрежет дерева по дереву.                «И сколько же их там?» — успел подумать Мишка перед тем, как двинуться навстречу неизвестности.                Прокравшись в комнату, увидел он два черных силуэта: один объемный, а другой поменьше. Напряжение немного спало: «Ну, с двумя-то я разберусь…»                Нащупав рукой у двери выключатель, Мишка врубил свет. Оба домушника резко повернулись к нему, и он, прыгнув вперёд, с размаху обрушил пряжку своего ремня на голову ближайшего невысокого ворюги: раз и второй.                Схватившись за голову, залитую кровью, тот с криком кинулся от Мишки прочь, зато другой — здоровый лоб в фуфайке, вытащил нож и бросился на Мишку.                Удар ремня он блокировал левой рукой — фуфайка толстая спасла его от травмы, а правой нанёс молниеносный удар снизу-вверх. И хоть Мишка заметил нож и успел отпрянуть, повернувшись боком, скользящий резаный удар пропорол ему мундир и кожу.                Но это был последний успех громилы.                Удар локтем в висок и резкая подсечка швырнули вора на пол. Нож отлетел в угол комнаты. Второй грабитель с окровавленной головой, как вихрь промчался сзади Мишки и выскочил на улицу. Выбежав за ним, Мишка кликнул Оксану, и, когда она осторожно с замиранием сердца приблизилась, попросил принести ему верёвку, а сам поспешил обратно.                И вовремя — оглушённый было амбал как раз начал подниматься с пола. Но не успел. С разворота Мишка нанёс ему такой сокрушительный удар ногой в открытое лицо, что вор залился кровью, упал и замер, как труп.                Потрогав его шею и убедившись, что он жив, Мишка крепко-накрепко связал ему впереди руки, и пыхтя, вытащил в коридор. Увидев ведро и кружку рядом, потомок самурая быстро наполнил её и окатил ледяной водой неудавшегося грабителя. Обшарив его карманы, он вытащил несколько смятых сторублёвок, старинные серёжки и пару колец — всё богатство Оксаниной тётки.               

Вор моментом пришёл в себя, закрытые было глаза раскрылись. Помотав головой и что-то промычав разбитыми губами, он упёрся в Мишку тяжёлым и ещё не совсем осмысленным взглядом.                В сени выбежала Оксанка, но Мишка уже рывком вздёрнул вора на ноги, открыл дверь и выведя его на крыльцо, отвесил такого пинка под зад, что тот мешком слетел со ступенек и бухнулся в близлежащий снег. Но живо поднялся и со связанными впереди руками так и потрусил прочь от дома.
Когда Мишка вернулся в дом и Оксана увидела его, она тихо взвизгнула, указывая рукой на его мундир в районе живота:                — Он же тебя подрезал! — Мишка взглянул на себя — на зелёном сукне красовалось небольшое пятно крови, медленно увеличивающееся. В пылу драки он и позабыл, как пропустил скользящий удар ножа.                — Сядь на диван. Ты подожди, я щас! — Мгновенно преобразилась Оксана. Она скользнула на кухню и через минуту вернулась, держа в руках бинт, марлю и пузырёк с йодом.                — Снимай мундир! — Скомандовала она. — И рубаху снимай.                Мишка разделся. Рана на боку была совсем не глубокой, но сантиметров пять длиной. Оксана быстро и умело обработала порез йодом, которым пропитала толстую скатку марли, и приложив ее к ране, туго забинтовала, бинта не жалея.                — Ничего, жить будешь!                — Да куда ж я денусь?! — улыбнулся Мишка, ещё не остывший от боевого пыла. — Иди сюда… — он протянул к ней руки.                — Мишанечка, ты — мой герой! Но только не сейчас. Ты ранен и напряг тебе уж точно не полезен. Давай тихонько посидим… не заводи себя. Ещё успеем. Какие наши годы…                «Опять облом!» — Подумал Мишка, но чувствовал, что девушка права. Он обнял её за плечи и нежно поцеловал. Раз, другой и третий. С полчаса они сидели рядом, обнявшись и прижавшись щека к щеке.                — Я рад, что ты тогда пришла ко мне на пост. Ты классная и добрая… Ладно. Я вижу, тебе сейчас не до свиданий — вон вся дрожишь. Ты успокойся, всё уже прошло. Они сюда не явятся. Ты только дверь закрой. Ну, раз такое дело… я потопал. Пиши. Как заживёт порез, приду к тебе опять. Договорились? — и, поцеловав её ещё раз на прощание, Мишка нырнул в ночную тьму.                Вернулся он без приключений и в оставшееся до подъёма время спал, как убитый.

                Продолжение в Главе 5