Мы идём к тебе, мистер Большой, часть 2, глава 10

Старик! Да я знавал мужчин его возраста, да и постарше, готовых обставить кого угодно в оргии с дюжиной участников, и меня так и тянет сказать ему: «Давай, я же видел, как ты обходился с Деб! Ты живёшь собственной, естественной жизнью, Великий Американский Гериатрический Миф – не для тебя! Не позволяй своей старухе загнать себя, всё нормально, мы понимаем, что это её загон, а не твой!»

Но время было позднее, а мой разум – слишком взбаламучен, чтобы что-то сказать. Да и кому охота лезть в чужие семейные дела? Между ними явно имел место раздор, не относящийся к нам. Потому, пока они лежали, распростёртые, на полу, глядя на нас, мы собрались и распрощались, держась настолько пристойно, насколько позволяли обстоятельства.

Я не озвучивал это, но сомневался, что мы когда-нибудь встретимся с ними снова. Случается и такое – как, например, с той «натуральной» парой, с которыми мы с Деб когда-то встречались. Сообща, мы замутили несколько милых обменов партнёрами, а потом, внезапно, с какой-то дури, они всё прекратили. Мы не пытались их нагреть, никакой выгоды от этой связи мы не имели, и та внезапность, с которой они избавились от нас, оставила нас озадаченными.

Те, правда, были обеспеченными. И у него, и у неё – хорошая работа, дома, машины, все дела, а мы едва наскребали на квартплату, из месяца в месяц. Но в глазах Мэлкольма мы отнюдь не выглядели нищебродами, и, после того, как он не позвонил пару дней, я позволил себе высказаться: «Деб, похоже на то, что очередной мистер Большой слинял».

«Нет». - заявляет она жёстко и целеустремлённо. «Он позвонит, просто подожди».
«Сомневаюсь. Супруга его на стрёмы высадила».
«Да уж», - вступает в разговор Гретч. «Ха! Зато повыла знатно».
«Так ему б порадоваться, что супруга воет» - замечает Деб – «Он, может на куски её порезать собирается, потехи ради, а ей и повыть нельзя? Вот такие вы, мужики - не даёте нам, бабонькам, повыть от души. Одно слово – поганцы».
«Так можа, она его уесть хотела, оттого и выла» - возражаю я. «С ним-то, небось, так не вылось».
«А вот зря, ежели так» - говорит Деб. «Он же, как-никак, ейный мешок с богатством. Не сама деньгу зарабатывает – у него берёт. Могла б и повыть, раз ей так по жизни подфартило»

«Так это ж токо ты так считаешь» - отвечаю на это я.
Пролетела неделя – от него ни слуха, ни духа. Потом другая. Деб продолжала звонить. Ещё пару недель она почти ежедневно обзванивала все номера, которые он ей дал, но неизменно впустую. Только сладкое журчание в трубке, извещающее, что сообщение принято.

Однажды утром, ближе к концу января, когда новогодние каникулы давно прошли и бизнес процветал, я сидел у Гретч, делая наброски, ни о чём не беспокоясь, навесив на всю историю ярлык «Ещё один Мистер Большой, был, да сплыл», как вдруг звенит дверной звонок, и там, в прихожей этого съёмного клоповника - он, с супердружелюбной улыбкой на лице. «Привет, Люк, мальчик мой, не возражаешь, если я к тебе зарулю?»

Я умудряюсь промямлить «нет, нет, нет», и он заходит.
«Я на минутку. В пригород ехал, вот и заскочил по пути».
На нём чёрная куртка с меховым воротником, шляпа фасона «Я с Уолл-стрит», в руке трость для ходьбы. Я спрашиваю, будет ли он пить кофе, и занимаю себя его приготовлением.

«Я уезжал по делам» - говорит он, усаживаясь на потрёпанную тахту Гретч, так, что груды газет и журналов радикальной направленности маячат прямо у него под носом.
«Вот оно что. Деб пыталась до тебя дозвониться. Думала, что ты её бросил».
«А что, мои люди не сказали ей, что я уехал?»
«Насколько я знаю, нет. Они сообщали ей, что сообщение принято».
«Кхм. Чертовски невежливо с их стороны. Тысяча извинений. Следовало бы сказать вам, люди, что я уезжаю на несколько недель, но…» Тут он поднимается с тахты и бродит по комнате, разглядывая живописный беспорядок, холсты, краски, палитры. «Мне иногда приходится перемещаться быстро. Ты знаешь, как это бывает, когда что-то возникает без предупреждения».

«О да. Нью-Йорк, он таков. Люди вплетаются в твою жизнь, выплетаются из неё. Некоторые – с концами».
«Слушай, мы с Мэй хотим снова повидаться с вами. Как можно скорее. Есть планы на этот вечер?»
«У меня никаких. А Деб и Гретч придётся спрашивать».
«Ну, если вы свободны, почему бы вам не заскочить на ужин? Скажем, около семи».
«Пойдёт».
«Что это? Ты спишь здесь?»

Его взгляд направлен на наше спальное ложе – широченный матрас на полу под лампой чёрного света, со стопками книг на полу, вдоль стен.
«Ага» - жизнерадостно говорю я, вручая ему кружку с кофе.
«Окон нет. Как ты здесь проветриваешь?»
«Да без проблем. За счёт отопления. Домовладелец отключает его на ночь, поэтому мы спим здесь, чтобы сохранить тепло».
Но он живёт в параллельном Нью-Йорке – нехватка тепла плохо стыкуется с его личной реальностью. Снова шагает к тахте и говорит: «Так вот где ты, э, работаешь».
«А», - я зависаю, пытаясь сообразить, как должна выглядеть студия реального художника, разъезжающего на «Линкольне». «Временами. Иногда езжу в деревню, у нас там поместье».

Если он спросит, где эта пресловутая деревня, я попал. Но его разум занят другими вещами. «Я осваиваюсь в обращении с этим зельем, травкой. Курю те цигарки, что ты оставил. Я уже освоился с ними. Но мои кончились пару дней назад. У тебя есть?»
«А то» - когда дело касается новых модных трендов, я проявляю сноровку. Скручиваю ему шесть самокруток.
«Мой дедушка вот так же крутил, только те были с табаком» - комментирует он. «Сколько ты учился этому?»
«Недолго. Вот, пробуй»
«Нет, спасибо, я потом».
Тем дело и кончилось. Приятный маленький визит. Он прихватил косяки и откланялся, не допив кофе, заставив меня думать, что я был прав, тогда, в особняке: не пусти мы пыль в глаза, он бы не относился к нам так, как сейчас.

Из окна на кухне я наблюдаю за тем, как он выходит и садится в машину, которая с урчанием уносит его вдаль по улице. Потом звоню Деб, чтобы поделиться новостью.
«Почему именно к тебе?»
«Ревнуешь?»
«Солнышко, мне всё равно, в кого из нас он влюбился – лишь бы работало».
«Тогда расслабься и готовься, вечером мы идём к ним ужинать».
«Сейчас бизнес хорошо идёт, бэби. Может, в какой другой вечер?»

Гретч напрягло то, что он видел её радикальные газеты и всё такое. Как бы то ни было, но, уладив всё, мы прибыли ровно в семь. Он встретил нас тёплыми объятиями и поцелуями. Вечер обещал быть ровным. Вот только его супруги не было.
«А где Мэй?» - спросил я, пока он потирал руки, выспрашивая, что мы будем пить.
«А», - нахмурился он – «Она поздно придёт. Что-то этакое приключилось, что не позволит ей побыть с нами. Но это ведь не испортит нам ужин? Проходите, садитесь, и всё-таки скажите мне, что бы вы хотели выпить».

Я вякнул было, что не против пыхнуть, если он последует моему примеру. Но он отказался, а к тому времени, когда бокалы разошлись по рукам, явились давешние мальчики, накрывать на стол к ужину.

Он - на стуле, мы, втроём, напротив него, на диванчике. Потирая ладони одна о другую, он раскуривает трубку и, между затяжками, делает попытку завести разговор.

«Ну» - пых-пых – «чем занимаетесь последнее время?» Зубы стиснуты.
«Да тем же, что обычно» - Деб словно напевает легкомысленный мотивчик.
«Выпускные экзамены» - стон Гретч звучит, как оскорбление.
«На самом деле, не то что бы» - произношу я в манере, настраивающей на беседу.
Это продолжается долго. Сперва мы ждём, пока подадут ужин, и между делом пропускаем два бокала, потом принимаемся за ужин – не беседуя. Напряжение растёт – ему явно, есть, что сказать, но он помалкивает.

«Отличное вино, не правда ли?»
«Да, Мэлкольм».
«Лучшая служба в городе, по моим деньгам. Они, конечно, дорого дерут, но, чёрт возьми, они лучшие».
«Неизменно превосходная еда» - безучастно говорит Гретч, словно безумно соскучившись по маминому супчику из курочки – и потому напрочь игноря всю эту «превосходную еду».
«Ну ладно. Как насчёт бренди после ужина? Ну-ка, посмотрим, что мы тут имеем…»
«Мэлкольм» - говорю я, потому что уже не в силах терпеть это напряжение. «Что-то не так?»
«Не так? Что не так, Люк?»
«Не знаю. Я имею в виду, ничего. Но…»
Он кашляет, по-прежнему направив лицо туда, где должен быть бренди. «У меня -  всё нормально» - отрывисто произносит он. «У вас какие-то проблемы?»
«Я надеялся, что мы не станем делиться на нас и тебя, вас. Когда придёт Мэй?»
«Как только соберёт вещи».
«Вещи? Куда она уезжает?»
«Куда угодно. Чувствует, что ей нужна поездка».
«Так мы здесь будем вчетвером, ага?»
«Да» - хитро говорит он – «Только вчетвером. Это даст нам возможность поговорить».
«Ты что-то хочешь сообщить нам?» - осведомляется Деб.
«Точно» - подмигнув, он разливает бренди, самолично решая, сколько налить. По чуть-чуть.
Что дальше? Гретч смотрит через дверь на террасу, на окрестности, на огни города, в ночь. Деб свернулась в клубок в кресле, где обычно сидит Мэй, повернув одну щёку к нему, пытаясь сделать свои сиськи больше, чем они есть. Она вечно теряет уверенность в своих сиськах, когда чувствует, что что-то не так, а сейчас, этой ночью, здесь не пахнет, а разит какой-то засадой. Я поглощён книгами, доставшимися ему от предыдущего владельца, а он единолично занимает свою сторону диванчика, поднимая стакан, дымя трубкой. Идеальный портрет Образцового Джентльмена, погружённого в приятные мысли. Если ему есть, что нам сказать, какого х*я он молчит?

«Люк» - говорит он приятным голосом – «Ты видел вон ту книгу? Лучшие работы Гойи. Когда-то она стоила двенадцать долларов. Сейчас это коллекционный раритет. Печатали в Милане. Чудесные репродукции. Посмотри, возьми домой, изучай, если хочешь. Может, почерпнёшь у Гойи приёмчик-другой. Его работы сейчас миллионы стоят».

«Чёрт подери, Мэлкольм» - восклицает Дебби, разом влетая в холодную ярость. «Меня тошнит от того, что я здесь впустую просиживаю задницу и жду! Что происходит?»
Он награждает её ледяной улыбкой и заново раскуривает трубку.
«Я когда-нибудь рассказывал вам, молодые люди, о своей семье? Полагаю, что нет. Прибыли из Ирландии, несколько поколений назад. Обычные иммигранты – как любые другие в этой нашей великой нации». Пых, пых. «Мой прадед работал в балтиморских доках, какое-то время. Семь лет, если быть точным. А затем он двинул на запад. И очень хорошо там закрепился. Достаточно хорошо, чтобы дать своему сыну образование юриста. Йель. Лучший из выпускников. Именно дед свёл вместе две линии нашей родословной – МакМастерсы с запада, МакКроули из Нью-Йорка»…

Ни звука - за исключением шумливой души-тигрицы Дебби, которую выдаёт хитрая улыбка на губах, и революционной натуры Гретч, заставляющей её прикуривать одну сигарету от другой, выдыхая с дымом сгустки злости. Я пытаюсь укрыться за альбомом Гойи, чувствуя нарастающий с каждой секундой дискомфорт.

«Я к чему это говорю» - продолжает он, после долгого молчания – «Мы, МакМастерсы, сделали очень много для этой великой страны. От прадеда до меня. Эта страна – самое то для подобных дел. Как вам всем, конечно, известно. Страна, где есть все шансы преуспеть, имея силу воли и настырность». Пых, пых. «Посмотрите на меня. Меня называют миллионером».

Снова молчание. Затем: «Так вот, Люк, быть миллионером – значит, тащить на себе тяжелёхонький груз ответственности. Именно такие, как я, заставляют капитал непрерывно работать, заставляют деньги циркулировать. Я не коплю деньги просто так, знаешь ли. Тебя изумило бы, сколько народа зависит от того, насколько разумно и с пользой деньги вкладываются в работу, в занятость». Пых-пых-пых-пых. «И в развитие более тонких вещей – в искусство, в науку». Пых-пых. «Тяжкая ответственность. Я говорю вам это, люди, с тем, чтобы до вас дошло, что человеку с моим положением нельзя допустить, чтобы его имя смешивали с грязью, чтобы ему смеялись в спину. Ущерб от этого – для всей структуры нации – не поддавался бы исчислению. Человек, занимающий моё положение – это, практически, учреждение само по себе, и, Гретчен, ты можешь устроить революцию в истеблишменте, но ты не смеешь, не смеешь его разрушать». Пых, пых, пых, пых. «Иначе нам всем не останется ничего, кроме анархии».
И теперь его пауза становится оглушительной. «Боже», - думаю я – «он видит нас насквозь – словно у нас электронные жучки под кожей».

«К чему я веду – но, сперва, позвольте мне добавить. Я склонен к авантюрам. Всегда был. Всегда верил в будущее. Всегда шёл на просчитанный риск, вместо того, чтобы играть безопасно и пытаться заморозить дело. Я не из тех, кто соблюдает статус-кво или тормозит открытие нового, иного…будущего. Я – человек будущего, всегда им был, и это – краеугольный камень моего успеха. Моего личного успеха. Понятно, меня за это клеймят радикалом. Но меня не волнует, кем меня обзовут. Я отвечаю за будущее. За действия. Не за то, что приносило прибыль вчера, но за то, что станет прибыльным завтра. И на рынке, и в моей собственной, личной жизни».
Пых, пых, пых. «Так вот, я никого, никогда не просил составлять этот рапорт. Но факт есть факт, расследование проведено». Он встаёт и извлекает стопку машинописных страниц, толщиной с книгу. Шмякает её на стол. «Это не так давно попало ко мне в руки. Прочитал, сперва бегло, затем потратил несколько дней на изучение – страницу за страницей. Я был просто в бешенстве, когда прочёл впервые. Частное агентство по расследованиям, связанное с одним из моих холдингов. Хорошие люди, очень надёжные, очень доскональные. Спасли меня, как всегда».

Тут он снова берёт паузу, чтобы сходить к бару, налить себе полстакана скотча, плюхнуть льда, ничуть не заботясь о том, чтобы и нам предложить. «Врачи говорят, чтобы я завязывал. Старость – не радость. Старый дурак – это дурак из дураков, как говорится. Я именно дурак – не так ли?»

У меня в башке сквозит призрак тюрьмы, когда он приближается к столу и садится.
«Желаете ознакомиться? Прочесть? Посмотреть на фотографии? На всю эту мерзость и грязь?» - он придвигает бумаги ко мне. Я не дотрагиваюсь.

«Не очень-то весело узнать, что тебя поимели юнцы-горлопаны, которых ты считал друзьями. Пара высококлассных девушек по вызову – одна изображает богатую наследницу, другая – студентку. И их с-сутенёр». Он с отвращением выплёвывает последнее слово. «Крайне унизительно».
«На х*й» - произносит Деб. «Валим домой».
«Правильно» - говорит Гретч. «Чушь какая. Высококлассные девушки по вызову? Уау. Мужик, это мы платили, чтобы добираться сюда и быть твоими друзьями. А мы были, мистер Богатей, мы были».

Я делаю знак рукой им обоим. Он далеко не всё сказал.
Он трёт глаз, словно в него попал дым, а затем говорит: «Я не склонялся к тому, чтобы устраивать банальное, глупое шоу эмоций. Вы должны меня извинить. Пожалуйста. Видите ли, я никогда не был так оконфужен – не был так уделан, так унижен, за всю мою жизнь. Боялся, что позволю себе – позволю себе выйти из-под контроля. Потому что, помните, я говорил о своём авантюризме. Или пытался. Вот что я пытаюсь сейчас подчеркнуть – мой авантюризм. Мне шестьдесят четыре года». - говорит он, не замечая искреннего удивления, навестившего эту комнату. «У меня было три жены, у меня восемь детей – ох! Мы с Мэй решили развестись».
Глык – тишина разрушена, это Дебби сделала глоток бренди.
Он смотрит на неё, говоря: «Каждая из моих жён была прекрасна – по-своему. Я любил и до сих пор люблю каждую из них. Каждая привнесла в мою жизнь что-то, чего ей не хватало. Господь подарил мне три прекрасных, любящих жены, восемь чудесных детей. И единственная причина, по которой я разводился со своими жёнами» - теперь его глаза смотрят на Деб в упор – «Это отсутствие авантюризма в них, или его переизбыток во мне самом». Если бы хоть одна из них была столь же футуристична, как я сам, я всё ещё был бы женат. Но, увы, в них этого не было. Какую ни возьми – у всех отсутствовала эта искра, этот, своего рода, драйв, кураж, норов – то, что есть у тебя, Деб».

Пых, пых, пых, пых. Хлёб, глык, хлёб, глык, хлёб, глык.

«Да, Дебора, в тебе живёт этот дух, который меня столь восхищает. С другой стороны, я был шокирован, узнав, что ты… шлюха. Понимаешь мою дилемму?»

Не только для него эта дилемма. Даже не столь сильно для него.

«Было искушение, по-первости, посадить вас всех за решётку. Навесить на вас все статьи, какие только можно навесить. За то, что вы сделали из меня такого лоха». Пых, пых. «Но потом я подумал: и чего в этом хорошего? Наши тюрьмы и без того переполнены людьми…людьми вашего сорта. Да, такими, как вы. Рождаемость галопирует, а вся социальная фабрика разваливается со страшной скоростью. Преступность растёт с астрономическими темпами – боже, мы ведь долго не протянем, если так пойдёт дальше, потому что половина населения попадёт в тюрьмы или приюты для душевнобольных…либо сгниёт на соцобеспечении. И, разумеется, между делом, все эти злые разговоры о революции. Террористы, требующие чего-то, но не желающие за это платить. Они называют это революцией. Даже так называемый честный работяга откровенно филонит. Две недели возится с работой, которую можно сделать за сутки». Пых, пых. «Мне кажется, что огромные массы людей совсем обезумели. И я этого просто не понимаю».

Он вздыхает и угасает после этой вспышки эмоций, и говорит: «Но мне шестьдесят четыре. Похоже, я и есть тот самый Мистер Джонс из песни Боба Дилана. Что-то происходит, а я не знаю, что». - и, жёстко глядя в глаза: «Может, вы знаете?»

У меня волосы встают дыбом, но я держу рот закрытым. Не сейчас.

«То, что я предлагаю здесь, этим вечером – ну, я не знаю, как это изложить. Моё предложение таково: ты, Дебора, идёшь на приём к моему личному врачу, уважаемому и дотошному, и проходишь тщательную проверку – дабы убедиться, что твои, гм, репродуктивные органы всё ещё в рабочем состоянии. И, если это так, ты становишься моей супругой. Моей законной, подлинной и честной женой. И рожаешь мне детей – если Бог даст, если ты так же хочешь их, как и я. Что до вас, Люк и Гретчен – поскольку в рапорте указывается, что ты, Люк, очень талантлив – там очень эмоционально указано», - я не верю тому, что он говорит – «что ты трудишься над своим творчеством, что тебя постоянно видят с набросками, где бы ты ни был. Думаешь, работаешь, тренируешься. Так вот, я предлагаю личную финансовую поддержку тебе и Гретчен. Личный грант, можно сказать так – чтобы ты мог сосредоточиться на своей работе и развить талант».

Будучи обычным рисовальщиком с Пенсилтукщины, я слишком изумлён, чтобы реагировать.

«За это…»

Он создаёт ещё больше напряжения, заново набивая трубку, прикуривая, выпуская дым, размышляя. И я успеваю достаточно глубоко вникнуть в его суть, греясь в сиянии нашего общего, глаза нараспашку, изумления, чтобы сообразить к чему он клонит – прежде чем он произносит: «За это, вы обеспечиваете мне взгляд изнутри. Объективный взгляд на всё происходящее – на то, что я, мистер Джонс, не знаю. Потому что, видите ли, принимая во внимание мою личность, мои перспективы жизни, мою личную философию, мне предстоит либо жить на грани будущего, либо сложить руки, сдаться, уйти в отставку, умереть. А я к такому раскладу не готов, так что мне придётся наверстать массу упущенного – заново вникнуть в происходящее, в то, что пока неведомо мистеру Джонсу».

Долгое, деловое затишье. Гретч не сводит с него взгляда, словно судебный юрист на перекрёстном допросе, а Деб повернулась и глядит в ночь, и её лицо выглядит расслабленным, торжественным – давно я его таким не видел. Я слишком изумлён, чтобы что-то сказать или сделать – помимо взвешивания альбома Гойи, пока мой разум стремится догнать тему. Если всё сказанное им – правда, он, похоже, осознаёт сильные стороны угнетённых. Если это так, я его сильно недооценил. Так что я занят тем, что пытаюсь классифицировать его по-новому, подобрать новую форму, чтобы втиснуть его в неё.

«Ну вот», - говорит он – «Таково моё предложение. Не решайте сгоряча. Обдумайте его. Переспите с ним. Для нас всех это может стать беспрецедентным приключением. Мне, на самом деле, нечего терять. Я иду по жизни с открытым забралом. Так что, самое время мне оторваться и замутить что-то несусветное. Моё воображение рисует мне, что мы все, плюс дети на каникулах, живём вместе. Образуя племя или семью. Коммуну, если хотите. Коммуны сейчас в большом почёте, так ведь? Среди молодого поколения? Ну так почему бы и нет? Завязывайте с глупыми играми, пытаясь войти в наше с Мэй доверие, и дайте себе то, что вы хотите».