Тишина

Он когда-то проглатывал миры. Они входили в него шумным потоком — чужие голоса, чужие страсти, чужие пейзажи. Его сознание было губкой, жадно впитывающей чернильную вселенную.
Теперь губка окаменела.

Новая книга лежала перед ним. Рекомендовали все. «Гениально», «глубоко», «переворачивает душу». Он открыл её.

Первая же страница: описание дождя, навевающего тоску.
«Запускаешь эмоцию с первого кадра»,— беззвучно констатировал он. Механизм был прозрачен.

Герой смотрит на старую фотографию, голос дрожит.
«Крючок ностальгии. Цепляешь за личное».

Он не читал. Он вскрывал. Под слоем метафор видел схему: вот этот проводок — для слёз, вот этот переключатель — для гнева. Литература разложилась для него на набор манипулятивных технологий. Он видел скелет, обтянутый красивой кожей, и не мог разглядеть душу, потому что её, возможно, и не было.

Его жена всё ещё горела. Заливалась смехом над остротами, рыдала над смертями персонажей. Он наблюдал за этим как сторонний наблюдатель. Явление «читающего человека» — редкий экземпляр, ещё не выработавший иммунитет.

— Попробуй, — протягивала она ему книгу. — Там такой конец…
Он отводил взгляд. Все концы были ему известны. Все пути вели в тупик его собственного опыта.

Его личная библиотека боли и радости была полнее любой вымышленной. Зачем ему картонная драма о предательстве, когда он сам держал в руках осколки настоящего доверия? Те осколки были тяжёлыми, с острыми краями, они не складывались в изящную литературную форму.

Он попытался вернуться к старому. Достал «Идиота». Когда-то Мышкин казался ему христообразным страдальцем. Теперь он видел патологический случай, требующий срочной госпитализации, а не восхищённых вздохов. Слова потеряли магию, обнажив свой психотехнический каркас.

Литература взрослеет с читателем. И умирает, когда читатель выходит на пенсию.

Это был не метафорический закон. Это — диагноз. В молодости сознание — пластилин, и каждая книга оставляет в нём рельеф. В шестьдесят — это отполированный гранит. Текст лишь скользит по поверхности, не оставляя царапин.

Он нашёл на антресолях свои юношеские дневники. Тот парень, с восторгом переписывавший Бродского и рассуждавший о «экзистенциальной пустоте», был чужим. Непонятным призраком. Тот читатель, что жил в нём, — исчез. Остался смотритель музея собственной жизни.

Он вышел на балкон. Ночной город шумел внизу. Миллионы непрописанных сюжетов, каждый — сложнее и беспощаднее любого романа. Воздух был холоден и честен.

Он вернулся в комнату. Подошёл к стеллажу — этому колумбарию прежних версий себя. Книги стояли ровным строем. Не источники знаний. Не друзья. Урны с прахом.

На каждой — имя того, кем он был когда-то. Того, кто ещё верил, что чужая голова может подарить ему новые глаза.
Никакой горечи. Только окончательность. Внутренний читатель умер. Не от болезни. От старости. От пресыщения правдой, которая оказалась горше любой литературной лжи.

Ему больше не нужно было впускать в себя другие миры.
Ему было достаточно того,что он уже пережил.
Ему было достаточно тишины.

#sertrack