Часть первая
Игарка. 1978 год
Возле изрядно захватанной и побитой двери ресторана толпились молодые люди. За темным стеклом смутно виднелась солидная фигура швейцара. Всё намекало на высокую посещаемость заведения. Зато криво висевшее объявление «Мест нет» заявляло об этом четко и всерьез.
Но народ в этих местах, не привыкший доверять печатному слову, томился в ожидании, надеясь попасть, пробраться, проскользнуть в единственный в городе музыкально-ресторанный оазис.
В порту Игарки в основном стояли рабочие суда, перевозившие древесину. На них, привычных, внимания не обращали. Уже сутки, как город волновался: прибыл большой морской корабль. Такое случалось нечасто в маленьком городке этого северного края. Пока на судне споро шла разгрузка и проводились хозяйственно-ремонтные работы, но все знали: вечером моряки с красавца-корабля гуляют после долгого похода в ресторане «Игарка», места заказаны, меню утверждено.
Молодым и холостым жительницам городка могла выпасть большая удача: повеселиться, познакомиться с моряками, может, как-то устроить свою жизнь.
Местные фарцовщики имели свои виды на предстоящее событие: по всем правилам темной коммерции принять товар и, если повезет, заполучить вожделенную валюту.
Однако советский ресторан дорожил своей репутацией и держал дистанцию. Дверь его периодически трещала под натиском страждущих, но не сдавалась. Да и свисток охранника находился в боевой готовности.
Неожиданно высокая дверь приоткрылась, наружу высунулась женская головка в яростной химической завивке.
– Макарова! Кто Макарова?
Стоявшая в гуще толпы высокая девушка мгновенно повернулась на голос, отчего пышный хвост светлых волос взметнулся над толпой:
– Я! Я Макарова! – и она начала пробираться сквозь толпу, увлекая за собой двух подруг. Окружающие невольно потянулись следом.
– Заходите! Быстренько! Сколько вас? – торопила женщина в дверях.
– Нас трое…
– Давайте! Давайте… Не задерживайте….
Толпа напряглась, взволновалась и загудела недовольными голосами:
– А мы?! А мы что?! Блатные на первом месте?!
Кудрявая исчезла, следом одна за другой проскользнули и девушки. Высокая дверь, скрипнув тугой пружиной, захлопнулась, оставив желающих при их интересах, а табличку непоколебимой. В дверь немного поколотили, попинали, замахнулись было камнем разбить стекло, но стоило швейцару погрозить увесистым кулаком и показать на свисток, висевший у него на шее, как все быстро угомонились. Отделение милиции находилось рядом, за углом, но желающих отправиться туда не нашлось.
– Идите за мной! – администратор, стуча каблучками, двинулась в зал, девочки послушно пошли за ней. – Вы – дочь Елены Федоровны? – спросила она, оглядываясь на ходу. – Мне звонили, я вот… вам тут… столик нашла. Правда, у самой эстрады.
Небольшой зал, стены которого украшали резные деревянные панели, а высокий потолок – внушительная люстра с длинными хрустальными сосульками, был довольно уютным. Круглые столики водили плотный хоровод вокруг невысокой, в две ступеньки, полукруглой эстрады, примкнувшей к единственной свободной от длинных панелей стене. На сцене копошились музыканты, разогревая инструменты и настраивая микрофон.
– Раз-раз... раз... раз... Раз… два… три...
Подруги на мгновение задержались возле эстрады, окликая музыкантов по именам и кокетливо рассылая им поцелуи. Наконец устроились за отведенным им столиком.
– Девочки, что будем заказывать? – с посторонним видом, вполоборота, как бы проходя мимо, поинтересовалась немолодая официантка.
Подруги дружно повернули головы к Макаровой.
– Нам бутылку шампанского, – быстро проговорила она, – конфеты и фрукты.
– Из фруктов только яблоки, шампанское советское, из конфет только птичье молоко, – отчеканила официантка.
– Хорошо! Несите!
Окинув оценивающим взглядом молодых девиц, официантка уплыла в сторону кухни.
Ресторан был полупустым. В центре зала небольшой компанией сидели знакомые девчонки из универмага, у самого входа, развалившись, опасно щурился сосед Макаровой Витька Разуваев со своей малочисленной свитой, да крутилась еще пара-тройка командировочных мужичков, немедленно спикировавших на их столик. Девушки, пригрозив милицией незадачливым кавалерам, дружно чокнулись, выпили шампанского, закусив конфетами из коробки, принялись с аппетитом грызть яблоки и разглядывать музыкантов.
Интересно то, что все три подруги звались Иринами, и все три матери девочек являлись видными работниками советской местной торговли.
Елена Макарова заведовала универсальным городским магазином и растила единственную дочь. Шумная Томила Яхина управляла продуктовой базой морпорта и своей немаленькой русско-татарской семьей. Злыдня Люся Семенова трудилась в гороно, возглавляя торговый отдел. В отличие от двух других родительниц никаких протекций двум дочерям не устраивала, зато уверенно управляла их жизнями. Все три матери дружили.
Ирины ходили в один детский сад, потом в лучшую в городе школу. Этим летом подруги успешно окончили десять классов и разлетелись поступать в институты на материк.
Скуластенькая полукровка Ирка Яхина, отличавшаяся яркостью карих глаз, чернотой волос и нехилым темпераментом, внешне уступала подругам невысоким ростом.
Чуть больше месяца назад папаша Яхин собственноручно отвез дражайшее дитя к татарским родственникам в Казань, взяв с сестры и тетки обещание глядеть за ней в четыре глаза. Дочь же, с легкостью сдав единственный предмет, поступила в Государственный университет и всё оставшееся время перед возвращением домой была неуловима.
Свою Игарку терпеть не могла, оттого торопилась завязать новые знакомства на новой территории.
Нежная и прекрасная, как северная березка, Ирочка Семенова поступила в Ленинградский кораблестроительный институт.
– Зачем? – только и спросили обе подруги. – Зачем тебе эта Корабелка?
– Нравится, – тихо прошелестел ответ. – Очень интересно… я думаю. Да и мама советует.
После победной сдачи двух проходных экзаменов она на время вернулась домой – на свой любимый диван, к любимым книжкам.
Первой красавице Игарки Ирине Макаровой пришлось сдавать все экзамены. Ничего не поделаешь, две четверки в аттестате. Но поступила без труда в Новосибирский институт, на экономический факультет.
Катерина, близкая подруга матери с детства, проживавшая в Новосибирске с юности, одинокая, от того энергичная особа, обиделась было, что девочка заселилась в общежитие, но Ирина тут же пообещала, что как только ей надоест коммунальная студенческая жизнь, она сразу же вернется к ней, в уютную полуторку в центре. А пока, разумеется, будет являться к тете Кате с обязательными еженедельными визитами.
Девушки праздновали поступление в вуз и начало взрослой жизни.
– Как они не боятся?! Ведь разобьют же по пьянке, – подняв глаза на хрупкую люстру, предавалась мыслям вслух Семенова. – Такая красивая! Как в театре...
– Гос-с-споди! Кому би-и-ть-то?! Одно бабье… на переднем плане! – процедила, приподнявшись со своего места, маленькая Яхина. – Ну и где обещанные красавцы? Гордость отечественного торгового флота?!
– Сейчас будут! – уверенно пообещала Макарова. – Мама сказала, они накануне места забронировали.
– А моя мама сказала, что у них обязательная политинформация перед тем как покинуть корабль... – пояснила, вытянув тонкую белую шею, Ирочка Семенова.
И в этот момент раздался шум у входных дверей.
Весь ресторан вмиг стал синим. Джинса была разных оттенков и фасонов – моряки, впервые за много месяцев сняв форму, тут же нарядились в заморскую одежку. Местные тоже не отставали от модных тенденций благодаря недремлющим фарцовщикам. Только официанты были одеты по правилу «белый верх – черный низ», да несколько офицеров явились в ресторан в форме. Видно, и здесь несли свою беспокойную службу.
Он, высокий и статный, вошел последним. Она увидела его сразу. На нем красовался морской китель с погонами. Рядом шли еще двое, чуть ниже ростом, они тоже были одеты в форму с отличиями младшего офицерского состава.
Освеженная яркой морковной помадой и оживленная мужским вниманием, кудрявая администраторша челноком мелькала среди моряков, рассаживая и устраивая прибывших гостей. Его и тех двоих в офицерской форме она посадила в угол, с другого конца эстрады, как раз напротив столика подруг. Вскоре вновь подошла, о чем-то именно его спросила. Он приветливо ответил. Она громко рассмеялась, кивая всеми кудряшками сразу. Макарова так засмотрелась на эту сценку, разве что рот не открыла, но спохватилась, смутилась, сглотнула и принялась за очередное яблоко.
На столах еще стояли нетронутые салаты, блюда с закусками, когда быстро опьяневшие морячки вновь заказали спиртное в полном объеме. Официанты только успевали подносить. Вино, водка, коньяк – спиртное полилось рекой.
– Макарова, он только на тебя смотрит! – глазастая Яха успела оценить молоденького офицера у края эстрады, двух других она не могла разглядеть, сидели спиной, но также зацепила ядовитый взгляд со стороны крайнего столика, у входа. Невеликий рост для начинающей интриганки не был в этом деле помехой. События разворачивались с киношной скоростью, теперь ей определенно нравился родной город.
– Кто? Вон тот офицер? – без суеты Ирина выпрямила спину и спокойно прицельно устремила взгляд напротив. – Заметила, тоже на него смотрю…
– Да какой офицер?! Витька твой… сосед!
– Пусть смотрит! Ему это уже не поможет, – и Макарова с хрустом откусила яблоко.
– Пасёт опять! – не унималась Яха, слегка взбивая пальчиками и без того высокий начес на голове. – Мама рассказывала, у вас там опять скандал был? Витькин папаша семейство свое гонял? Женушку свою бил? Слушай, Витька тебя когда-нибудь зарежет! Ты бы хоть потанцевала с ним, что ли, успокоила? А то ведь он считает себя не хуже адмирала, – и Яха довольно хихикнула.
Ирина дернула плечом: вот еще! Местные только и делают, что за девчонками приглядывают, будто им чего обещано.
Конечно, бывает, что вот так компанией отметелят одного-двух заезжих морячков. Но толку-то?! Бей – не бей, девчонки всё равно уезжают на материк, не задерживаются в Игарке. Да и где задерживаться? В городе, помимо порта, еще лесопильный комбинат союзного значения, но и там мужские руки требуются. Отсюда – кругом одно хмурое мужичье, которое, несмотря на тяжелую работу, пьянствует и буйствует всё свободное время.
Женской работы в городе мало. Развлечений тоже нет. Один кинотеатр и один ресторан на весь город. Наряды и те выгуливать негде и не с кем. Когда порт закрыт, а это почти девять месяцев в году, в городе тоска и серость страшная. Иногда, правда, случаются романы с командировочными, но это всё больше скандалы.
Музыканты заняли свои места. В честь красавиц-подруг объявили песню про бедного студента. Заиграла громкая ритмичная музыка. Всё задвигалось, тронулось с места и понеслось…
Крепкий офицер из компании напротив, вдруг развернувшись к залу лицом, вскочил с места и быстро подошел к девичьему столику. Перекрикивая музыку, громко представился:
– Константин. – И на мгновение растерялся: все три девушки – красивы, кого выбрать? Но тут же сориентировался и, едва получив разрешение на танец у ближе всех сидевшей Яхиной, в мгновение ока подхватил ее и увлёк, быстро-быстро засеменившую полными ножками на высоких каблуках, на танцплощадку. Подруги только подивились: глаза на затылке у этого рьяного морячка, что ли? Ведь всё время спиной сидел.
После второго танца и Ирочка Семенова не вернулась к своему столику. Слышался только ее смех из густо-синего ряда поклонников.
Самая красивая девушка Игарки Ирина Макарова осталась на месте. Нисколько не смущаясь этим фактом.
Веселье набирало обороты. Далее вокально-инструментальная группа перешла на репертуар Юрия Антонова. И всё взорвалось и понеслось по музыке, как по ветру. Вчерашние матросы отрывались что было сил. Грохочущая музыка, сверкающий и крутящийся серебристый шар, спускающийся с центра потолка и разбрасывающий вихри светомузыки. Столкновения, разлеты, снова столкновения. Танцевали до седьмого пота. Возвращались к своим столикам, торопливо опрокидывали рюмки, бокалы и опять убегали танцевать.
Местные парни злой кучкой тихо сидели на заднем плане, лениво потягивая винцо. Зал был практически пуст, зато танцпол трещал.
Вокруг Ирины Макаровой толкались ухажеры всех ростов и разной степени опьянения, но она держала оборону, выразительно поглядывая в заветный угол.
Ресторан уже ходил ходуном, а он всё сидел... Но вот объявили медленный танец. Она решила: сейчас выберу из рядом стоящих самого высокого и самого трезвого и пойду танцевать – хватит ждать!
Музыканты взяли перерыв. В зале приглушили свет. Включили магнитофон. Пел Джо Дассен: «Где же ты и где твои следы…» Несколько минут – и зал настроился на вполне чувствительную атмосферу.
То ли лившаяся прекрасная музыка, то ли установившееся лирическое настроение подействовали, но незнакомец наконец поднялся, расправил плечи, застегнул пуговицы кителя и, краснея от смущения, двинулся к ее столику.
– Разрешите вас пригласить?
Ирина строго взглянула на его полыхавшие щеки, тряхнула волосами, неторопливо поднялась, мимоходом заметив, что на каблуках она на полголовы ниже, и протянула молодому человеку руку.
* * *
Для Сергея Томина это был первый самостоятельный поход после окончания Ленинградского мореходного училища. В родном городе его ждали сестра Света и могильный обелиск на дальнем городском кладбище.
Отец, морской офицер, не вернулся с боевого задания в мирное время. Мать после гибели мужа из молодой и веселой женщины разом превратилась в грустную пожилую вдову. Главой семьи стала Светлана – старше Сергея на десять лет.
Ему исполнилось семь, когда отгремел траурный марш на похоронах отца. Через месяц Светлана перевелась на вечернее отделение института, а мать из военного госпиталя перешла в районную поликлинику участковым врачом.
Днем, пока брат был на учебе, а мать на работе, старшая дочь занималась хозяйством, вечером – бежала на занятия.
Сережа рос улыбчивым и покладистым мальчиком, внешне совсем не выразительным. Вся природная яркость досталась сестре. С друзьями особенно не водился, целыми днями корабли рисовал, став старше, записался в кружок «Юный техник» Дома пионеров. Всё свободное время проводил там.
Со спортом в школе отношения сложились менее удачно. Баскетбольный клуб, куда начал было ходить Сергей, переехал на время в старое здание. Каждую тренировку в зале покрытие собирали, и добросовестно вымытый пол блестел. На этом скользком полу падали все, включая тренера. Ругались, проклинали, но перед каждой тренировкой пол продолжал блестеть.
После одной из тренировок, вечером, Сергей обнаружил опухшую коленку. Светлана быстро замесила тесто, заморозила его в холодильнике и через час приложила к больному месту. На первый раз всё обошлось, к утру опухоль прошла. Но после нескольких падений колено вновь распухло. Светлана повела брата в травмпункт.
Серый от усталости, в застиранном халате, пропахший табаком и алкоголем хирург-травматолог сделал весьма неутешительный вывод: со спортом придется расстаться.
Сергей психанул было, заспорил, даже собрался поплакать, но доктор смилостивился и добавил – на время.
Мать постепенно угасала, слабела, характер же дочери становился, наоборот, всё крепче.
Через пять лет она окончила институт иностранных языков и вышла на работу в иностранный отдел одного НИИ. Помимо основной работы занималась синхронным переводом, по приглашению работала с иностранными делегациями.
В конце шестого школьного года мать умерла тихо и незаметно. Просто уснула и не проснулась. Через год, поставив на родительской могиле оградку и небольшой общий обелиск, Света после некоторых колебаний всё-таки решила – Сережа пойдет в мореходное училище.
В тот год он сильно вытянулся. Руки-ноги вдруг за одно лето выросли так, что сестра за голову схватилась – купленная заранее школьная форма оказалась мала.
Внешность изменилась тоже. Волосы поднялись густой шапкой. Глаза же, чуть вытянувшись к вискам, окруженные обильными ресницами, окрасились в глубокий темно-серый цвет. Взгляд стал цепким, даже пронзительным.
На девочек, не обращавших на него внимания до восьмого класса, вдруг напала влюбленность. Теперь на переменах возле его длинных ног происходила какая-то девчачья возня. Он, молча, недоумевая, обходил поклонниц, а то и вовсе устремлял взгляд куда-то поверх голов смущенных одноклассниц. Начались звонки по вечерам, записки в портфеле. Прочитав их, Сергей заливался краской смущения и злился.
Обсудить с сестрой эту ситуацию Сергею в голову не приходило. Сестры он стеснялся, немного побаивался ее деловитости и строгости.
Друзья и в повзрослевшей жизни Сергея не играли существенной роли. Звали – шел в кино, играть в футбол, кататься на каток, но сам никого никуда не звал, ни о чем не просил, к себе не приглашал и в гости ходил редко.
Но приятели всё же были. Костя, Марат, Игорь... С ними он занимался в секции баскетбола. С Костей и Игорем они вместе поступили в мореходку, не сговаривались, так получилось. Были рядом, бок о бок, во время учебы, отсюда – дружба.
Ему нравилось дарить им поделки, сделанные своими руками. Сережины рисунки и корабли друзья с удовольствием уносили домой. Увлеченно рассказывал про эти самые корабли, парусники, фрегаты, что как устроено, как что работает, чем вызывал у товарищей глубокое уважение.
Учился отлично, проблем и хлопот сестре не доставлял, хотя родительские собрания Светлана полностью игнорировала. Сил хватало лишь на проверку дневника и карманов – на предмет тайного курения.
Несмотря на все хлопоты, как-то, между прочим, у нее состоялся роман с британцем с русскими корнями Ларри Питерсоном. Ларри просил называть его по-русски – Илларионом, дескать, так назвала его русская бабушка.
Света не возражала, привыкнув к чудачествам иностранцев. После двух лет пунктирной любви последовало предложение руки и сердца, но она, подумав, отклонила, выдвинув жениху аргумент – а младший брат?
Расставание с несостоявшимся женихом было долгим и мучительным, и с годами связь не оборвалась, а наоборот, укрепилась.
– Я иметь привычка тебя любить, – разводил руками Илларион.
– Ну, хорошо! Пусть идет как идет, – разрешила Светлана.
В редкие приезды он звонил из гостиницы, и она, отложив все дела, а зачастую купив справку у соседки по лестничной площадке – та работала в поликлинике – бежала на свидания, каждый раз клянясь себе, что это в последний раз.
С годами страсть угасла, и отношения перешли на почти родственные, за что Илларион был ей очень благодарен. Светлана так и осталась незамужней и бездетной, уверяя всех вокруг, что за хлопотами и заботами о младшем брате у нее не нашлось времени на собственную личную жизнь.
Связь с Илларионом все эти годы укрепляло еще и то обстоятельство, что каким-то волшебным образом ему удалось стать консультантом того самого НИИ, где работала Светлана.
Теперь на гостиничных простынях горели не только любовные пожары, но и разгорались служебные, они же – рабочие, споры и сплетни.
Из памяти Сергея давно стерся облик отца-героя, но тающий образ матери еще царапал душу. Он с горечью размышлял о том, что за непонятная тоска глодала ее, какого таинственного смысла лишилась ее жизнь?..
Сестра заботилась о нем хорошо. Зачастую была излишне строга, но находила для Сережи и ласковое слово. Вкусно кормила, ухаживала в редкие дни болезней. Старалась его модно одеть, да и за собой следила. Никогда не отказывала ему в деньгах, правда, просил он их редко, а тратил в основном на покупку книг в любимом магазине-букинисте. Сергей никогда не чувствовал себя сиротой. И всё же в его душе жила какая-то странная пустота, сродни тоске, и он заполнял её как мог – мечтами о море.
Помимо моря большой любовью Сергея оставалось чтение. Районная и школьная библиотеки, а позже и библиотека училища, не отвечали требованиям молодого романтика и запойного книгочея. Русская и зарубежная классика только бередили его, как казалось окружающим, безмятежную душу.
Курсы мореходки прошли под завывания Белого Клыка Джека Лондона, шум пенистого грозного моря Хемингуэя, туманную тоску Ибсена, головокружительные приключения Фенимора Купера, мрачную жуть Эдгара По, воющие ветры, бьющие в натянутые паруса Жюль Верна.
Пока старшая сестра выстаивала длинные очереди в магазинах (дефицитным было всё, начиная с продуктов и заканчивая туалетной бумагой), Сергей не вылезал из библиотек.
Сестра составляла для Иллариона списки импортных товаров и одежды, громко озвучивая их по глухому международному телефону, и в каждую свою командировку в Ленинград он тащил для нее и Сергея сумки с подарками. Главной головной болью была обувь для быстро растущего брата. Как-то раз Илларион с довольным видом вытащил из дорожной сумки коробку с ботинками фирмы Ascot и сказал:
– Это лучшая лондонская обувная фирма, хоть и молодая! Я взял на размер больше, как ты просила.
Сергей действительно проносил эти ботинки не один год, фирма не подвела. Светлана была счастлива.
В редких случаях, в основном на праздники, Светлана приглашала Иллариона на домашние обеды. Когда Сережа подрос и благодаря жесткому графику домашних занятий мог поддержать разговор на английском языке, они с Илларионом вели солидные беседы.
Заморский гость приходил в атласной бордовой или синей бабочке и с неизменным букетом цветов. Цветы сопровождали Светлану все годы, проведенные вместе с Ларри-Илларионом. Иногда, в разгар зимы, он радовал любимую женщину маленькими букетами фиалок или мимоз прямо из Лондона.
С мальчишкой же любил порассуждать об английской литературе.
– Серенький, ты слушай, слушай! – советовала хлопочущая по хозяйству сестра, и младший брат слушал.
Романы английских классиков Ларри комментировал долго и витиевато, что весьма способствовало изучению английского. Балладу «Вересковый мед» Роберта Стивенсона прочел наизусть.
Глаза Светланы округлились.
– Я думала, что ты только... – тихонько, оберегая уши младшего брата, сказала она, – в постели можешь… Хьюза читать…
Илларион только посмеялся и, обращаясь к Сергею, заявил:
– Твоя сестра, Серж, очень серьезная дама! И очень резкая! Хьюза, между прочим, я очень уважаю…
Выпив водочки и вкусно закусив, несостоявшийся зять продолжал разглагольствовать:
– Еще мне нравится Том Ганн…
Отужинав, почти родственник отправлялся к себе в гостиницу. Почему он не оставался ночевать, ведь места в их трехкомнатной квартире хватило бы? Сергей не смел об этом спрашивать – не его это дело.
Только однажды, засидевшись до рассветных сумерек, Илларион уснул, сидя в кресле. Они осторожно разули его, сняли пиджак и бабочку, расстегнув верхнюю пуговку рубашки, накрыли гостя пледом, подсунув ему под голову подушку-думку, и на цыпочках вышли в кухню мыть посуду, закрыв за собой дверь.
– Света, ты почему за него замуж не выходишь? – вдруг, нарушая негласный договор, спросил Сергей и немедленно покраснел.
Светлана замерла на мгновение над горкой посуды в раковине, потом, не поворачиваясь к нему, ответила:
– Ждала, что ты когда-нибудь об этом спросишь. Маму помню... Как она тосковала по отцу... Как будто всё для нее остановилось, закончилось в один миг. А мы? Мы в ее жизни были? Или только отец?! Я так злилась на нее… – помолчав, продолжила сестра. – Не хочу так… прирастать. Но ведь по-другому не получится, по-другому не обучены. Поэтому и начинать не стоит, – она вздохнула и решительно закончила: – У меня есть ты, и мне этого хватит!
Сергей подошел к сестре ближе и неловко обнял ее.
– Ты чего, Серенький? Всё хорошо! Зато ты женишься, а я бабкой буду. Ух, какой я бабкой буду… – быстро проговорила она и заплакала.
* * *
Из ресторана ушли первыми. Слышать и видеть никого не хотелось. Хотелось слышать и видеть только друг друга.
Игарка не спала. Вздыхала морем, шепталась кустами, подмигивала огоньками морского порта и частыми уличными фонарями.
– В Ленинграде сейчас белые ночи... мы обычно любуемся... – начал он торопливо.
– У нас светлее… – перебила она. – Да-да... Не верите?! У нас самые светлые ночи… Гораздо светлее, чем в Ленинграде. Но мы не гуляем, мы сидим у окна, слушаем море... Ну, и последние новости программы «Время». Давайте посидим, так хорошо... – Ирина огляделась. – Ой, это же... Это мой детский сад! Я сюда ходила когда-то... Не заперто! – она толкнула калитку и побежала по дорожке. Сергей, не отставая, шел следом.
– Смотрите, качели! Качните! – она прыгнула в низкие детские качели. И – р- раз...
Ноги взмывали при каждом качке выше головы, казалось, до звезд достать ногой проще простого, а уж большую белую Луну можно просто пнуть, как мячик.
– Хотите, я вам стихи почитаю? – Сергей от нахлынувших чувств сильно раскачивал качели.
«Сейчас Асадова будет читать», –кисло подумала Макарова.
– Давайте! – сказала она вслух и приготовилась терпеть.
– Лунные тени – тени печали –
Бродят бесшумной стопой.
В черном, как горе, земли покрывале
Призрачной робкой тропой.
Многих любовно и нежно качали,
Чутко давали отсвет...
Лунные тени, тени печали,
Мой повторят силуэт!
– Игорь Северянин?! Так этого в школьной программе нет, – удивилась Ирина и с досадой подумала, что не успела это стихотворение переписать к себе в заветную тетрадку до того, как Елена отдала томик непопулярного поэта вместе с двумя сборниками популярного Пушкина за пошив выпускного платья. Такой был товарообмен в этой части света.
– Много чего нет в школьной программе, – отозвался Сергей.
– Я про королеву и пажа люблю... – и подумала: интересно, он тоже стихи переписывает, или у него книга есть?
– Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла – в башне замка – Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.
Было всё очень просто, было всё очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.
И, перейдя на шепот, произнес совсем тихо:
– А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа...
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.
– Всё! – Она спрыгнула на землю и тряхнула головой, уняв дрожь в теле. – Домой пора! Мама волнуется.
Ирина никак не могла справиться с возникшим желанием нежно обнять его или положить руки на плечи. До этой встречи у нее не возникало желания класть руки первой и тем более обнимать кого-либо из своего окружения. Наоборот, хотелось хлопнуть портфелем всё того же Разуваева и его дружков, но всё это осталось там… в школе, почти в детстве. Здесь же была совсем другая ситуация: взрослая, наполненная чувственной романтикой.
Сергей, в свою очередь, ощущал трепет. Разница была в том, что она внешне старалась ничем не обнаруживать своего волнения, в то время как он краснел и страшно смущался. Его смущение передавалось ей.
Но всё равно было так хорошо! Хотелось подпрыгивать то на одной, то на другой ноге и с каждым подскоком уноситься в небо. Всё кружило мягким туманом: звезды, стихи, теплая мужская ладонь...
Двинулись в обратную сторону. Шли рядом, держались за руки, он читал стихи, она слушала, закидывая голову, собирая глазами низкие подмигивающие звезды…
К дому шли дорожкой между кустами. Кусты почему-то раскачивались за спиной, хотя ни малейшего ветерка не было.
– Вот... Пришли.
– Будем прощаться, – он наклонил голову и весь подался вперед.
«Сейчас поцелует!» – она выпрямилась и напустила на себя строгость для достойного отпора. Было такое правило у нее – поцелуй без боя не давать, тем более первый. Чувство смешивалось с острым желанием ускорить, перейти, наконец, чувственный барьер. Она не будет сильно сопротивляться, так… скорее для общих правил правильных барышень и выпустить истомившее за вечер желание. Но он вдруг полез в нагрудный карман, нашел клочок бумаги и принялся что-то быстро чиркать, при этом сильно наклоняясь вперед, стараясь попасть в световой круг фонаря. Потом протянул ей записку.
– Это ленинградский адрес и телефон. Сестру зовут Света… на всякий случай. Завтра придете? – быстро проговорил он.
– Хорошо... – Ирина растерянно взяла записку. – А как приеду в Новосибирск, сразу напишу. Да, завтра... приду... проводить.
Справившись с растерянностью, Ирина тряхнула пышным хвостом, встала на цыпочки, одновременно вскинув обе руки, обхватив Сергея за шею, горячо поцеловала, куда попала, сама не поняла: то ли в щеку, то ли в губы. Затем кинулась к подъезду, вскочив на ступеньки, махнула рукой:
– Пока!
– Ирина, вы у меня здесь! – Сергей приложил руку к груди.
На свой третий этаж взбежала, громко дыша, скинула в прихожей туфли и ринулась на кухню.
– Мам, это я! – громко сообщила она сонной матери.
Жадно напившись воды из-под крана и утерев рот тыльной стороной ладони, не уняв частого сердцебиения, бросилась к окну. Он стоял в блеклом круге фонарного света, подняв к окнам казавшееся очень белым лицо. Тень от его фигуры была не только неестественно вытянутая, но будто изломанная, вся в углах.
Еще с минуту смотрела на него в окно, на его странную тень. Вздыхая и успокаиваясь, прислушалась к себе: только жалость и смущение, восторга не было почему-то.
– Тоже мне кавалер, так и не поцеловал! – прошептала она с досадой. – Сама полезла... – и, отметив вдалеке темные силуэты, отправилась спать, на ходу освобождая волосы от тугой резинки.
На следующее утро проводы проспала. Металась по всей квартире, на ходу натягивая сарафан, вбегая-выбегая в ванную, хватаясь одновременно то за расческу, то за зубную щетку. Как ни торопилась, всё же сильно припоздала.
На причале стояла небольшая толпа, глаз зацепил знакомые фигуры подруг, Ирина махнула им, и… Она всё бежала, бежала по пирсу, оглядываясь, пока не услышала свое имя за спиной. Кто-то потянул её за руку, она резко повернулась.
– Что это? – ахнула Ира. – Кто это? Это что, вчера? После…
Левый глаз у Сергея заплыл под нависшим темным веком, скула была вся фиолетовая, нижняя губа рассечена и вспухла.
– Да всё в порядке, – смущенно проговорил Сергей, осторожно трогая скулу и губу.
– Это Витька с дружками?
– Не знаю. Не представились. Навалились втроем... Всё это ерунда! Ирина, вы писать мне будете? – и, торопливо оглянувшись, схватил девушку за руку, прижал к губам.
– Сережа, мы вроде договорились на «ты»! – придумала Ирина, скрывая навернувшиеся слезы. Жалость, острая жалость, будь она неладна, вновь охватила её.
– Не помню... – растерялся он.
– Конечно! Я буду тебе писать! И ты мне пиши! – радостно сообщила она.
Домой подруги возвращались молча. Семенова, бледнее обычного, шла босиком, держа белые, на толстом каблуке чехословацкие босоножки в руках. Яхина же, всю дорогу всхлипывая и семеня неутомимыми маленькими ножками на тонких шпильках, отставала.
Вдруг Семенова повернулась к Яхиной и с не свойственной ей веселостью выпалила:
– А люстру всё же разбили! Красиво висела! А они ее – ба-ба-а-х стулом! Только одни крючки и остались! Морячки-то... все высоченные… Салют был... еще тот!..
Девчонки расхохотались, настроение поправилось.
– Вы с Сергеем ушли, а там... такое началось! – заливалась смехом Яхина.
Обе взахлеб принялись рассказывать Макаровой про вчерашнюю пьяную драку между моряками и местными парнями. Распрощались в сквере. Договорились встретиться на вечерних танцах в Доме культуры.
* * *
Витькина квартира находилась напротив Макаровской. Разуваевы – пьющий отец, крикливая мамаша и двое сопливых младших братьев – не знали покоя ни днем, ни ночью. Жили шумно, порой даже с песнями, но чаще с криками и матами.
Ира уже на площадке вспомнила про соседа и разозлилась. Пытаясь открыть собственную дверь (замок вдруг перестал открываться) погрозила кулаком в сторону битой, в трещинах старого черного дерматина разуваевской двери:
– Сволочь!
Соседская дверь немедленно отворилась. На пороге, привалившись к косяку, стоял Виктор Разуваев, собственной персоной, лениво гоняя во рту спичку.
Он работал в порту, пошел туда сразу после восьмилетки. Режим – сутки через двое. Свободного времени навалом, но при этом дома бывал редко.
Как он узнавал о жизни любимой соседки, оставалось загадкой. Где бы ни появлялась Ира, следом за ней тенью двигался и Виктор. Иногда один, чаще с дружками.
– Сволочь! – прошипела Ирина, мотая пышным хвостом, непонятно, то ли это относилось к неподатливой двери, то ли к соседу. – Трое на одного?! Разуваев, ты скотина!
– Бил, бью и буду бить. Нечего здесь... ходить! — отчетливо пояснил Витька. И добавил: – А ты ничего не бойся, Королева!
Проклятая дверь всё не открывалась. Отклеившись от дверного косяка, Разуваев неторопливо подошел, потеснил девушку в сторону, потянул на себя с силой дверь, замок щелкнул, и ключ повернулся.
– Королева! – передразнила Ира. – Некого больше бить! Уезжаю я! Уезжаю! – крикнула она ему в лицо. – Насовсем, навсегда! – и с силой хлопнула дверью с другой стороны. В ответ на это громкое заявление Виктор спокойно вернулся и тихо закрыл свою. Он рассудил мудро, решив: все уезжают, но потом возвращаются.
История знакомства с моряками в ресторане «Игарка» только косвенно заденет Иру Яхину. После короткой переписки с Костей их роман завершится. В дальнейшем Яхина при упоминании этого эпизода будет небрежно махать рукой, будто отгоняя от себя незначительный факт биографии.
Ирочка Семенова, послушная мамина дочь, выйдет замуж за того самого морячка, с которым протанцевала всю ночь в ресторане «Игарка» летом семьдесят девятого года, уже в Ленинграде, на последнем курсе института. Станет своему Игорю примерной офицерской женой, ласковой и верной.
Ирину Макарову ждали долгие годы переписки, полные любви, нежности и морской романтики.
* * *
В Толмачево Ирина прилетела одна – такая была договоренность с матерью и Катериной, рвавшейся вновь встретить дорогую девочку. Довольно быстро нашла общежитие. Втащила на второй этаж тяжелый чемодан и обнаружила в указанной комендантом комнате еще двух новоиспеченных студенток. К вечеру к ним добавилась четвертая – Гуля. Та опоздала, ехала издалека, из Казахстана, поездом, и мест в общежитии со своим потоком ей уже не хватило.
Трем молоденьким девушкам, вчерашним выпускницам школ, шел семнадцатый-восемнадцатый год. Гуля же после техникума, трехлетней отработки и двух курсов института казалась им совсем старушкой – ей было аж двадцать три! Она была студенткой третьего курса того же факультета, где предстояло учиться Ирине.
Ростом маленькая, фигурой крепенькая, с длинной толстой черной косой, Гуля представляла собой сплошь деловые качества. На скорую руку сделала экскурс по огромному общежитию на предмет расположения и графика работ общественных мест: кухня, душ, постирочная. Потом все перезнакомились, единогласно признав Гулю старшей по комнате, и она тут же составила график дежурства. Гуля строго следила за порядком в комнате и закупкой продуктов (девочки решили питаться вскладчину).
Ире нравилось всё. Смущало только одно: красавиц и умниц было множество. Она же привыкла быть первой. Временами она задерживалась перед зеркалом. Смотрела долго и внимательно. У неё был зоркий и наблюдательный глаз, но до сих пор он был поглощен пестрым разнообразием внешнего мира. А теперь она видела перед собой лицо юной девушки, но никак не могла решить, красиво оно или нет. Всё же чаще всего оставалась довольна собой.
* * *
Родители Иры Макаровой приехали в Игарку не по своей воле. Их привезли детьми с полуострова Таймыр, куда Ирочкины бабушки-дедушки были сосланы по национальному признаку, а также по приказу военного времени. Мужчины в пересылке, в Красноярске, потерялись навсегда. Матери с детьми доехали до конечной стоянки вдоль правого берега Енисея.
К слову сказать, после той зимы, из всеми забытого, и богом, и властями, Агапитово никто не вернулся, но, как выяснилось, там чудом выжили трое: маленькая девочка и мальчик Юрис с еле живой матерью – Ингеборга.
Позже, уже с явными признаками надвигающейся болезни, она доставила детей в Игарку. Дальше везти не разрешалось. Там же находилась комендатура, где раз в месяц полагалось отмечаться. Эта северная точка долгое время сохраняла статус места, куда после окончания сроков и «потепления» режима съезжались бывшие ссыльные Крайнего Севера.
Юрис, он же Юрий Иванович, инвалид детства, никогда не воспоминал Агапитово, к тому же тема эта была строжайше запрещена властями. Один раз, в начале семидесятого года, к нему домой на встречу напросилась дерзкая журналистка из центральной молодежной газеты. Живо интересовалась всем, в том числе, подаст ли Юрий Иванович на компенсацию от государства, как «лишенец» и «сын врага народа» в прошлом?
Тема, еще находившаяся под грифом «секретно», тем и притягательная, хотя уже не смертельно опасная, была бы бомбой для Нового Севера.
После первых вопросов – как им удалось остаться в живых, почему про их палаточный городок власти просто забыли, на какую сумму рассчитывает семья Макаровых, – Юрий Иванович, и без того бледный, начал сереть лицом. Елена побежала за каплями и водой, умоляя журналистку уйти, а Юрочку – не волноваться. Но не волноваться он не мог, уж очень страшными были детские воспоминания.
В Агапитово, где царили мрак и голод, ему исполнилось семь лет. Много месяцев он и трехлетняя Леночка просидели в землянке на нарах, ни разу не поднявшись наверх. Морозы стояли страшные, одеваться им было не во что. Те лохмотья, что были на них, не спасали от холода.
Елена, в отличие от своего больного мужа, ничего не помнила, только с младенчества у нее осталась какая-то сверхъестественная мерзлявость. Мать Леночки, по словам всё той же Инги, умерла от холода. Попросту примерзла к своей подстилке, так как спала в палатке, на морозе, вместе со всеми.
Так вот и получилось, что из Агапитово сердобольная литовка перевезла своего и чужого ребенка, вначале в деревню Носовая, в пятидесяти километрах по Енисею, где были нормальные дома и какое-никакое питание. Там они немного отъелись, подлечились, и там же Инга устроилась в рыболовецкую артель при колхозе «20 лет Октября». А через несколько лет разрешили выехать в Игарку.
При первой же регистрации Инга записала Юриса – Юрой. Фамилию сыну и себе взяла погибшего при установлении советской власти в Литве гражданского мужа Ивана Макарова, не отрицая при этом своего родителя, зажиточного хуторянина. Вторая регистрация превратила маленькую девочку Хелене, дочь приволжских немцев, в Елену Федоровну Шпицеву, отказав тем самым и документально в самом факте существования родного отца Фридриха Шпица. Далее на Леночку оформила опекунство как родственница.
Катерина присоединилась к ребятам чуть позже. С Леной они ходили в один класс, хотя она была немного старше. Юру она долгое время терпела ради Леночки, но потом они привыкли друг к дружке, скорее от отсутствия других вариантов дружить с этой чудесной девочкой.
В последнее, уже послешкольное время, все трое работали в магазине в морском порту. Там Елена сдружилась с Катериной накрепко, да и Юра стал относиться к ней приветливее.
В отличие от многих у Кати были отец, мать и даже болезненный младший брат. Отец, лишенец второй волны, сильный, рукастый, находчивый мужичок, не растерялся, вступил в рыбацкую артель, осваивая чужое ремесло. Семья потихоньку обжилась, приняла местные законы и нравы. Стала своей в этом вечно хмуром городе, продуваемом морским ветром, далеком от милой, ржаной, ромашковой вологодской деревни.
Елена и Юрий знали историю своего детства. Инга ничего не скрывала. Ни отца, ни матери Леночка не помнила. Сморщенная беззубая литовка и ее невеселый сын стали для нее близкими людьми, а позже и семьей. Едва Леночке минуло восемнадцать, они с Юрой поженились. Оба высокие, светловолосые. Юрий – длинный, худой, угловатый. На узком сером лице совершенно не к месту хмурились темно-синие глаза. От таймырского детства остались болезни, вечное чувство голода, плохой характер.
Елена же была другая. Открытое, улыбчивое веснушчатое лицо – девушка с советской открытки. Фигурой и ростом крупная, широкая, но с выраженной талией. По характеру более сговорчивая, нежели муж.
По совету матери после семилетки Юрий окончил курсы бухгалтеров и трудился на ниве цифр, счетов, сводок не покладая рук. Со временем пришло и уважение, хотя по молодости в службе в Советской армии было отказано.
Ирочка родилась через два года. После ее рождения на малом семейном совете решили, что Леночке нужно заочно учиться в институте, там же, где уже училась Катя. Пять лет ездила молодая жена в Москву на учебу, оставляя крошечную дочь с молодым мужем. Инга к тому времени уже давно отдыхала на местном кладбище.
Старшая подруга, перебравшись в Новосибирск, обросла друзьями и устроилась на хорошую работу, но долгие годы не могла получить жилплощадь, снимала углы.
Пять лет кормил и одевал своих девочек Юрий Иванович, горбатясь на двух работах. Девочки ни в чем отказа не знали. Все годы, пока был на ногах, работал в маленьком портовом магазине бухгалтером, где до этого терла полы Ингеборга.
Юрий Иванович крутился ужом, прихватывал подработки. Зарабатывал, как мог, на хлеб, на масло и на красивые туфельки. Вечерами шел опять же в порт на разгрузку, не оглядываясь на своё болезненное состояние. В итоге всё шло с зеркальной точностью: благополучие семьи росло, а здоровье кормильца уменьшалось.
После окончания института Елена из продавцов перешла в товароведы. С развитием Севера и морских маршрутов порт разросся, разбогател, стал важной точкой морских торговых путей Советского Союза. Муж уже вышел на раннюю пенсию по болезни, когда карьера жены стремительно пошла в гору.
Юрий Иванович с самого младенчества дочери умел с нею договариваться, особенно в те дни, когда Елена была в отъезде. Утром относил её в ясли или отводил в детский сад, вечером приводил домой, кормил, усаживал с игрушками, объясняя, что скоро будет бояться нечего, но при этом оставлял второй ключ надежной соседке, чтобы приглядывала, запирал дверь и уходил на скорые вечерние заработки.
Ирочка росла прехорошенькой, к тому же отличалась редкой покладистостью характера. Не капризничала, рано начала говорить, подражая отцу, смешно, по-детски рассуждала. Отца очень любила, молоденькую маму чаще принимала за свою подружку, хотя Леночка старалась быть прилежной матерью.
От вечно пасмурного отца единственная дочь переняла только цвет глаз. Яркая синь нарядно сверкала на нежном личике, порой представляя весь спектр оттенков от нежно голубого до темно-синего, иной раз со стальным оттенком – в зависимости от настроения и погоды.
Самая высокая в группе детского сада, дальше – первая в школьном физкультурном строю, с высоким хвостом светлых волос, который она начала носить с третьего класса, отовсюду заметная, она чувствовала себя первой среди всех.
С раннего детства девочка слышала в свой адрес восхищенное: «Красавица!»
Елена, собирая дочку в детский сад, шептала:
– Синеглазка моя!
Катерина, видевшая Ирочку нечасто, наездами, тискала ее, приговаривая:
– Ты моя красота!
Юрий Иванович иной раз с нежностью шептал:
– Звездочка моя…
Елена тщательно подбирала, заказывала шить, доставала, используя свои магазинные связи, всё, что подчеркивало красоту дочери. Кофточки, платья, юбочки, банты подбирались со всеми оттенками синего: васильковый, нежно-голубой, морской, с оттенком лазурного, фиолетового, жемчужно-серого.
Катерина вдруг, в припадке отчаяния, завербовавшаяся на два года на БАМ, в местное управление, присылала посылки с импортными обновами и всякой снедью. Вещи для Ирочки неукоснительно подбирались в той же сине-голубой цветовой гамме. На всё это безумие Юрий Иванович только головой качал:
– С ума сошли девки!
Ирочка привыкла быть самой красивой везде, где бы она ни появилась. Красота была особенной – любой глаз ее отмечал, притягивал, приветствовал. За покладистость и доброжелательность все ее любили. Спорить, доказывать, просить или, того больше, выяснять отношения, что было принято у маленьких девочек, не имело никакого смысла. Ирочке достаточно было войти и улыбнуться, как все без исключения хотели с ней дружить, держать ее за руку, делить с ней игрушки. Взрослым с ней тоже было легко, она была понятливой девочкой. Если ей что-то не нравилось или она не могла с чем-то согласиться, следуя каким-то своим правилам, то она всегда полагалась на доверие. Ее, собственно, никто никогда и не обманывал.
Первое проявление характера пришлось на первое сентября первого учебного года.
Одинокая Катерина, принимавшая участие во всех важных мероприятиях ставшей ей родной семьи, приехала с подарками поздравить Ирочку. Спор разгорелся из-за бантов. Катерина торжественно вынула из хрусткой бумаги ярко-синие шелковые ленточки, а рядом положила белые и черные из плотного капрона широкие банты. На белые и черные девочка даже не взглянула, глаза засияли от синих лент. Косы, по тогдашней моде, Ира не носила. Свои русые волосы она договорилась с Еленой стричь и завязывать в пушистые хвостики.
– Вот эти завяжи! – попросила она, показывая на шелковые ленты.
– Ирочка! – в два голоса закудахтали мать с Катериной. – Ирочка! Нельзя! Первая линейка! Только белые банты!
– Не хочу! Хочу те! – А дальше – в три голоса, кто кого перекричит. Уговоры, легкие угрозы, обещания – всё напрасно.
– Сами говорили, что надо красоту подчеркивать! – рыдала Ирочка, удивляя своих родных редкой несговорчивостью. – А сами…
– Так ведь после школы... сколько угодно… – пытались надавить Елена и Катя, пораженные такой бурной реакции девочки.
Юрий Иванович к тому моменту больше времени проводил полулежа, в широком кресле или вовсе на жесткой кушетке в маленькой комнате. Ждал операцию на сердце в кардиоцентре Новосибирска. Очередь продвигалась медленно, жизненные силы больного так же медленно покидали тело и душу.
– Дочь! – послышалось в короткой паузе между криками. – Иди ко мне!
Она тут же подбежала к отцу, еще содрогаясь от слез, сердито сверкая темно-синими глазищами.
– Послушай меня! – он сделал паузу, облизывая серые губы. – Проявлять характер надо в чем-то серьезном... крупном, значимом. Здесь же – бантики... – он криво усмехнулся, не заботясь, поймет ли семилетняя кроха сказанные им слова. – В школе тебе понадобятся другие успехи... – и он устало прикрыл глаза.
Дочь кивнула, ничего не поняв, но по привычке доверилась словам отца.
Действительно, после первого полугодия Ирочка убедилась, что в школе для полного успеха требовалось еще кое-что кроме нежных ямочек и красивых глаз. Девочка начала прилежно заниматься.
Красавиц в классе было три, но синие глаза и пышные волосы были только у нее, у Макаровой. Так они и дружили все школьные годы втроем. Дружба была крепкой, местами неровной. Если кто-то из них говорил, то остальные слушали сдержанно, хотя и критично. Бывало, Яхина вдруг темпераментно взбрыкнет или ударится в крик, а то и в слезы, или своенравно совершит непонятный поступок, но это случалось нечасто. Семенова, та вообще никогда ни на чем не настаивала и без разрешения мамы ничего не делала. Макарова же всё делала по-своему, в основном правильно.
Все три были довольно независимы, но в классе старались не выпячиваться, жить мирно и полностью соответствовать советскому воспитанию. Впрочем, зависимость была самая незначительная – от матерей, с их блатом и связями.
Друг к дружке относились ровно, повторяя отношения и дружбу матерей.
Все трое учились на пятерки, но пятерки были разные. Легкие у Яхиной с Семеновой и трудовые мозолистые – у Макаровой. Ира Макарова очень желала легких побед, собственно, к ним привыкла везде и всюду, но учеба давалась ей только благодаря старательности и усидчивости. К тому же тайное самолюбие, раскрывшееся к тринадцати годам, выросшее в тени умопомрачительной любви близких, толкало её трудиться не покладая рук.
Часть вторая
Новосибирск. 1978–1984 гг.
Елена часто писала дочери. Письма были подробные: кого видела, кто заходил, в какой цвет уборную на даче выкрасила, какие цветы посадила на могиле отца. Дочь письма получать любила, писать же – нет. Да и о чем писать?
С соседками по комнате оказались в разных группах. Девочки, Катя и Маша, жили в соседней с городом деревне. По выходным торопились уехать к родителям. Ира оставалась с Гулей, но та годилась разве что в старшие сестры. Было множество подруг из её группы, живших в других комнатах общежития, к ним Ира и убегала каждую свободную минутку. В субботу, сложив грязное белье в объемистую сумку, уезжала к Катерине, к тому времени переехавшей в дом на проспекте Достоевского, в просторную кооперативную квартиру. Мыться-стираться, отдыхать от общественной жизни.
В первую осень Елена, взяв отгулы, приехала к дочери. Провели вместе три дня. Катерина нарадоваться не могла. Жарила, пекла, стелила крахмальное постельное белье... Семью обрела хоть и на три дня.
Про Сергея Ира матери ничего не сказала. Собственно, рассказывать-то было нечего. Её мучило другое. Отношения с однокурсниками были прекрасными. Доброжелательная Ирочка со всеми дружила. Но почему-то она временами остро чувствовала свое одиночество. Соседки по комнате никак не пересекались интересами с одногруппниками. В группе же учились в основном местные ребята. К себе домой не приглашали, наоборот, норовили в общежитии дневать и ночевать. Вечно слонялись по коридорам, наслаждаясь свободой от родителей и учебы. Но таких, правда, было немного. К себе в комнату Ира никого не звала: Гуля не разрешала.
К концу первого курса выяснилось, что близких отношений с Катей и Машей не случилось, зато с Гулей сложилось всё иначе. Ирочка приняла её полное управление, с полным уважением всей своей правильной природой.
Гулины родители жили в Алма-Ате, преподавали в аграрном университете. Дочь же решила поступать подальше от родственных связей и на экономический, оставив им в утешение более покладистую младшую сестру. Она не хотела возвращаться в Алма-Ату. Мечтала зацепиться по работе (она устроилась в институтскую лабораторию) или по науке, планировала поступление в аспирантуру. Ира, собственно, сама к ней прилепилась. Советовалась, радовалась простым жизненным решениям, выдаваемым старшей подругой, безвозмездно пользовалась Гулиным опытом и умом.
К неудовольствию Кати и Маши, к продуктам, которые они привозили из дома, добавлялись деньги Иры и Гули, так сказать, ненатуральным количеством. Совместные посиделки за обедом и ужином были редки. Ира, не получавшая привычного внимания к своей персоне, вечерами носилась с этажа на этаж, боясь упустить важные события в студенческой жизни и не замечая голода.
После лекций частенько всей группой шли на угол Октябрьской, в кулинарию. Здесь с пылу с жару продавались самые вкусные пирожки во всем городе. Нужно было только запастись терпением и выстоять очередь из таких же голодных шумных студентов, собиравшихся со всего города.
Вскладчину покупали тридцать штук сразу. Тут же, толпой, съедали, прямо на улице, и, вдоволь насмеявшись, разъезжались по своим делам.
Ухажеров, как всегда, хватало, только серьезно к Макаровой никто не относился – это обижало. Она решила, что вся проблема в ее иногородности: про Игарку никто слыхом не слыхивал. Ира страдала. Ее натура, яркая и деятельная, жаждала событий, чтоб непременно быть в центре, непременно первой красавицей и умницей.
Летнюю сессию за первый курс сдала без сучка и задоринки и на подсадке вылетела в Игарку. Приехала – и сразу в порт. Промаялась там до позднего вечера. Был между ними с Сергеем за целый учебный год, обговоренный в письмах, договор – в июне встретиться в Игарке. Но судно его в обозначенную дату так и не вошло в местные воды.
Напрасно Ира всю первую неделю бегала на каждый корабельный гудок в сопровождении неутомимого Виктора Разуваева, державшего свой интерес, как всегда, на расстоянии.
От этой беготни плакала: случился обман в чистом виде! Целый год ждала! К тому же ремешок от новых туфель порвался, когда прыгала в сумерках по портовым рельсам.
Дома – та же тишина комнат, тиканье часов, бормотание радио на кухне. За окном, напротив, вечный транспарант «Делу Ленина верны!», конечно, родные запахи... И она немного успокоилась.
Елене в этот раз дочь всё рассказала, хотя та всё заранее знала из писем и звонков верной Катерины: про первую встречу, про письма, про договоренность о встрече в Игарке, но резюмировала совсем равнодушно – не приехал. Видно, пока бегала по путаным портовым колдобинам, все душевные силы растеряла. Елена и рада: дочь целыми днями при доме и вечера проводит с ней, матерью. Съездили на кладбище к отцу. Обновили оградку, покрасили. В следующий раз подкопали и посадили мелкую травку, одним словом – прибрались, как положено.
Ира постоянно чувствовала наблюдение и присутствие Витьки Разуваева, но подошел только один раз – поздороваться:
– Привет, Королева! – и всё, на что в ответ она снисходительно кивнула. На расстоянии держался. Мог часами смотреть на нее, гоняя спичку во рту. Та же программа! Самому-то не надоело?!
Через неделю подтянулись подруги. Матери устроили праздничный обед по этому поводу в доме Яхиных. Громче всех слышался голос дочери гостеприимных хозяев. Говорила громко, смеялась еще громче, юбка критической длины, демонстрировала каблуки новеньких босоножек критической высоты. Ощущение, что всё время вставала на цыпочки, вроде как дотягивалась... Из рассказов получалось, что она и там, в Казани, в университете, была самая звездная звезда. Рассказы красочные, шумные, все в лицах. Если раньше жизнь Яхиной била ключом, то сейчас взмывала высоким фонтаном.
Ира Семенова теперь носила легкие длинные волосы распущенными, они ложились неровными прядями на плечи, а длинные глаза ярко красила, отсюда светлая тишина юношеского лица сменилась на притягательную внешнюю красоту. Девушка казалась невесомой, почти бесплотной, с замедленными плавными поворотами шеи и красивой головки.
– Ты где? В общаге? – девушки вышли на балкон, на вечерний воздух. Макарова рассматривала подругу, чувствуя некоторые перемены.
– Комнату снимаю у одной блокадницы, – Семенова улыбнулась. – Не выдержала я этого совместного социума… – вновь загадочная улыбка. – А ты как?
Тут Макарову, крепившуюся из последних сил, прорвало. Многословно и эмоционально делилась она впечатлениями о студенческой жизни. Вроде старалась говорить сдержанно, но получился в итоге «плач Ярославны». Семенова выслушала внимательно и ответила:
– А мы с Игорем решили пожениться.
Немного помолчав, добавила не к месту:
– Я с хозяйкой очень хорошо живу. Она такая веселая. Друзей разрешает приводить. Столько интересного рассказывает. У меня, знаешь, всё в голове поменялось...
Тут только Макарова поняла – Ира Семенова стала другой. Раньше туманность светлых глаз была присуща любому ее состоянию, а сейчас взгляд внимательный, глубокий. Будто подружка проснулась от сна, и существо ее наполнилось помимо женской прелести еще и смыслом.
«Красивая какая! Хотя все равно холодная», – подумала Макарова, разглядывая Семенову.
Вслух же спросила:
– А вы это… что, серьезно... решили пожениться? – почувствовала при этом зуд между лопаток.
– Да! Мама уже знает.
– Здорово! – Макарова отвела глаза, явно уязвленная.
– Я готова с ним прожить всю жизнь, понимаешь?! – взгляд Семеновой вновь затуманился. Ира, конечно, понимала. У Семеновой любовь до гроба, а ей-то что делать?
– А у тебя как? – Семенова вернулась на землю. – Сергей пишет?
– Да... часто! Вот, обещал приехать… – поняла, наконец, что тоже не обделена, слава богу!
Вернулись к гостям. Яхина еще долго стрекотала, хохотала, показывала обновы. Краем глаза заметила, что обе Ирины вернулись с балкона приумолкнувшие, заграничные тряпочки рассматривают без должного энтузиазма. Матери ушли раньше. Обе подруги часом позже.
– Я точно знаю, – заговорила Семенова, сразу как вышли из подъезда, – прежней жизни не будет. Теперь всё по-другому. Всё-всё по-другому…
Впервые девочки не говорили на мелкие темы. Не обсуждали обновы третьей подружки, своих бывших одноклассников, поклонников. Одна смотрела вперед, вторая – себе под ноги. Шли молча. Общим у подруг оставалось лишь школьное прошлое, которое становилось всё более далеким и всё менее значительным.
* * *
На втором курсе Ира добилась своего. Обзавелась восхищенными подружками и должной свитой поклонников из числа старшекурсников. Гуля стала доверенным лицом в сердечных и дружеских делах, не пропускались мелкие интриги и сплетни. Пришлось со старшей подругой даже пару раз сходить в лабораторию поздно вечером, там Гуля на полставки мыла полы. Макарова ни на минуту не закрывала рта, пока Гуля катала большую швабру по темному линолеуму. Всё говорила и говорила, не подумав предложить посильную помощь.
Старшая подруга быстро приняла позицию наставника и критика. Чаще всего оценивала не в пользу младшей. Но Ирина терпела (сама подружку выбрала), доверяла ей, как, собственно, привыкла с детства доверять страшим.
Весь третий и четвертый курс, а после и практика, прошли в трудах и заботах. В трудах числились учеба и работа, в заботах – поклонники. Катерина вела учет цветочным букетам и Сережиным письмам. Ведь именно на её адрес приходили эти удивительные послания. Как правило, в субботу появлялся в ее квартире объект любви и счастья – Ирочка. Переделав личные дела, как-то: помывка и комплексный ужин, обе поудобнее, с ногами, усаживались на широкий диван. Ирочка пробегала глазами свежераспечатанное письмо и, пропустив совсем личное, принималась читать тетушке вслух об очередном морском путешествии.
Высылались и фотографии. Катерина, нацепив очки в тонкой изящной оправе, разглядывала: вот здесь наш мальчик в Индии, возле грязного старика с дудочкой, змея, что ли, рядом ползает? (Фу, мерзость какая!) Дальше... здесь... подписано: «В Стамбуле (кстати, Стамбул – это где?) кофе пью», а мы-то всё больше из баночек с желтой странной надписью «Indian instant coffee», да и то, если кому повезет достать эту самую баночку c заветным продуктом... А это где? (Ирочка, ответь мне!) Финляндия, говоришь? Куртка на нем серьезная, видно, холодно. Дальше... Ой, Ирочка, здесь он со слоном, надо же! Слон-то какой огромный, точь-в-точь как по телевизору показывают…
Жизнь Катерины значительно разнообразилась этими письмами и черно-белыми фотографиями, не нужен и телевизионный «Клуб кинопутешественников», и любимая передача «В мире животных». Зато наша милая девочка отвечать не торопилась.
Писала, конечно. Не так часто, когда вспоминала, точнее, когда образовывался пустой зазор между очередными поклонниками. Удивлялась и обижалась позже, что Сергей так за четыре года и не выбрался к ней сюда. Все же не Игарка, а Новосибирск. Но к письмам привыкла. Нравилось получать, хотя никогда не показывала своей радости, принимала как должное.
О письмах делилась, конечно, и с Гулей. Однажды, выслушав Иринины очередные рассуждения о сложившейся ситуации, Гуля, как всегда занятая чем-то и, казалось бы, слушавшая, как обычно, вполуха, вдруг, резко повернувшись к ней и внимательно охватив ее взглядом, высказалась:
– Я не понимаю, что у вас может быть общего? Ты уж извини, – не отпуская глазами, продолжила она, – ему нужна совсем другая… другой человек…
Ирина стойко перенесла данный выпад. Только судорожно глотнула и по привычке тряхнула головой. В голове, однако, пронеслось: может, она права?
Пятый курс решили отмечать по-взрослому, в ресторане. Ресторан выбрали единогласно – Центральный.
Средоточием разгульной жизни советского Новосибирска был, вне всякого сомнения, «Центральный комплекс» на Ленина, 1. Большая часть помещения была занята просторным фойе и гардеробом. Сам ресторан располагался наверху, а первый этаж занимало кафе-мороженое, которое в народе именовали «Конфеткой». В подвале же здания, вдалеке от лишних глаз, был настоящий бар. О существовании последнего, кстати, знали далеко не все жители города. Сама по себе такая осведомленность, даже если она имела исключительно теоретический характер, была свидетельством принадлежности к некому высшему обществу того времени. Ну, или низшему, – как посмотреть. Ведь передовики производства по барам тогда особенно не ходили.
Об этой «Конфетке» рассказывали разные легенды. Мороженое там нереально вкусное, потому что сложная заморская техника не позволяла поварам воровать и принимала только качественные продукты. И кофе там варили на турецкий манер – в джезве, на песке.
Возможно, именно поэтому до сих пор в Новосибирске встречаются люди, которые свято верят, что именно такой способ приготовления напитка – единственно правильный, а все эти кофемашины за несколько тысяч евро – только суета и томление духа.
Всё меню заведения состояло из этого самого сваренного по-турецки кофе, коньяка и ликера. Заведению очень шла популярная в узких кругах шутка: «Девушка, сделайте мне кофе с тройным коньяком, только налейте его в отдельную чашку, а кофе выпейте за мое здоровье».
Ира была уже один раз в этом ресторане и впечатлилась помпезностью и масштабностью зала. Это тебе не ресторан «Игарка» местного значения. Это Новосибирский «Центральный комплекс»! Про подвальный бар ничего не знала. В «Конфетку» заходила пару раз, денег хватало только на одну порцию вкусного мороженого.
За неделю были отправлены гонцы – забронировать стол и внести залог. Ира вызвалась первая и потянула подружку Таню Сорокину.
Дело было днем, в самый что ни на есть рабочий полдень. Они долго стучали в закрытую стеклянную дверь, пока не появилась женщина с блокнотом в руках. Она выслушала их, впустила и попросила одну из них подняться за ней на второй этаж, необходимо было расписаться за денежный аванс. Таня поднялась с администратором, та на ходу, мастерски, пересчитывала бедные студенческие рубли, а Ира, озираясь, осталась возле лестницы, ведущей вниз. Перед самой лестницей на деревянном щите висела табличка «Хода нет». Она повернулась было спиной к деревяшке, когда за спиной послышались шаги. Сначала над щитом появилась лохматая кудрявая голова, затем узкие плечи в модной зеленой рубашке, дальше торс, обтянутый этой самой рубашкой, и длинные, чуть кривоватые к низу ноги в бледно-голубых джинсах.
– Такой красавице... Одной… противопоказано посещать злачные места. – Всё было сказано без паузы и смущения.
Ира ничего оригинального не ждала от этого лохматого вихлястого модника и потому приготовилась к обычному решительному отпору, но не успела.
– А хотите, я вас в наш бар приглашу? Вас и вашу подругу? Нет, лучше… вас и ваших подруг!
Молодой человек хорошо двигался и хорошо улыбался. К этому прилагались выразительные влажные глаза, широкие брови, крупный красный рот… Его ласковая наглость подчиняла и очаровывала. Чувство незнакомое, пугающее. Наконец Ира нашла силы и взяла себя в те самые руки.
– Вы меня приглашаете? – она сделала паузу. – Я приду – и не одна! Подруг у меня будет достаточно, будьте в этом уверены. – Ира как можно тверже произнесла где-то подслушанную фразу, сопротивляясь жгучему желанию бросить всё и немедленно бежать с ним в неизвестный бар или куда там…
Он состроил испуганную гримасу. Они дружно засмеялись и стали перебрасываться шутливыми фразами, тут вернулась Сорокина, и девушки быстро ушли.
– Ты знаешь, кто это? – уже выйдя за стеклянные двери ресторана, Таня, сильно покраснев, оглянулась на ходу. – Известный бабник, Андрей Мелехов. Здешний он, недалеко живет и работает в ЦК, вся округа его знает. К-красавец Казанова... тоже мне.
– Ничего особенного… по-моему, – Ира тряхнула высоким хвостом.
– Все девчонки за ним бегают, а он любитель поматросить... – успокоившись, добавила Татьяна. – Моя сестра столько слез пролила из-за него. А он со всеми… в любовь играет... Вот из-за него…. Люсю родители отправили в Красноярск к родственникам, подальше, боялись, не сделала бы с собой чего от безответной любви.
На остановке девушки расстались. Таня поехала девятнадцатым автобусом к себе на улицу Котовского, а Ира – трамваем до улицы Ленина, где на углу Урицкого находилась аптека, требовались аспирин и анальгин для приболевшей Катерины. Трамвай неторопливо катился по рельсам, раскачиваясь и громыхая всеми своими железными внутренностями. Ира прислушивалась к своим душевным завихрениям... Впрочем, всё это к нужной остановке прошло, девушку одолевали куда более важные заботы.
До похода в ресторан необходимо было записаться на маникюр и педикюр – а это очередь, но самое главное – платье! Где в такой короткий срок купить новое платье? И не простое, а сине-голубого оттенка. Спасла Катерина. Кому-то позвонила, с кем-то по телефону помурлыкала, после написала записочку, и любимая девочка отправилась на склад Центрального универсального магазина. Платье было выбрано чудесного сиреневого цвета, в талию и с тонким ремешком. Иру не смущало, что в такие платья была одета треть женской половины группы, в том числе подружки: Таня Сорокина и комсорг Люба Колбина, матери которых работали на торговых базах, правда, в разных районах.
Фасон одинаковый, но цвета разные. У Тани – темно-синее, у Любы – терракотового цвета, и такие же тонкие ремешки в цвет платья, но на Макаровой этот наряд смотрелся лучше всех! Позже, от желания сохранить впечатление, Ирина сделала несколько профессиональных цветных фотографий в фотоателье. Отправила Елене, подарила Катерине, та мгновенно прослезилась, и вложила в конверт для Сергея – на память.
Мелехов с другом Александром, таким же длинным и лохматым, появились в конце вечера. Она уже пережила волнение, разочарование, панику (платье-то для кого было куплено?!), даже собралась пойти поплакать в туалет. Никакие поклонники не смогли отвлечь от ожидания Его.
К их приходу объявили последний танец – под разочарованные вопли танцующих. Никто не устал, все жаждали продолжения веселья.
– Мы с Александром приглашаем вас... на арбузы. Как вам такое приглашение? – а глаза скосил в сторону Макаровой. Та и бровью не повела: арбузы так арбузы...
Гостеприимный дом оказался совсем рядом с рестораном. Шумной компанией поднялись на четвертый этаж, в холостяцкую квартиру, где кроме старого стола, двух обшарпанных, покрытых газетами стульев и продавленного дивана ничего не было.
Быстро съели два больших арбуза, выпили немереное количество дешевого вина и, скинув обувь, долго танцевали босиком на скользком темном линолеуме, пока соседи не стали выстукивать по батареям намек на приход участкового.
Поздно ночью, когда большая часть танцующих уже разошлась, а меньшая, наконец, внимая соседские позывные, выключила магнитофон, стали прощаться.
Ира принялась искать туфли и, найдя их за диваном, услышала над головой приглушенное:
– Может, останешься?
Она старательно натягивала туфли, держа паузу. Наконец, кое-как застегнув пуговку на ремешке, трезво оценила ситуацию. Каблуки позволяли смотреть на него чуть вверх, а не совсем снизу. Макарова готовилась сказать твердое – еще чего?! Но вместо этого вдруг обнаружила острое, горячее желание прижаться к нему всем телом и запечатать Мелеховский наглый рот поцелуем, остаться на ночь и потом никому ничего не объяснять. Она удивлялась, что так действовало на неё его присутствие. Ощущение пьяное, будоражащее. Казалось, здоровая мужская сила переливалась через край, и её захлестывала эта волна страсти.
Ира не без труда выбралась из кольца его рук, крикнула Таню – та уже битый час торчала с Александром на балконе, и, подхватив пьяненько дремавшую Любу, старательно гордо выплыла за дверь к вызванному такси. Андрей отстраненно улыбался вслед.
Всё же я дура! И он хорош! Хоть бы поуговаривал...
Ей так хотелось остаться, но одергивала себя: не при первой же встрече! Хотя, строго говоря, встреча уже вторая.
Весь последний курс был занят преддипломной работой и написанием самого диплома. Она перебралась к Катерине, но про друзей не забывала, день через день забегала в общежитие. С Таней и Любой встречались там же. В общежитии хорошо, весело, но слишком шумно. К тому же Гуля второй год, как, окончив вуз, работала по распределению в Бийске, в НИИ. Письма писали друг другу редко: Ирина всегда подробные, а Гуля, как всегда, критичные. Она сама предложила сделать Ирине вызов именно в Бийск, в тот самый НИИ, где сама работает, и место в общежитии обещала выхлопотать.
Весь год состоялся в неровных отношениях с Андреем, то в звонких ссорах, то – в страстных примирениях. Катерина наблюдала за этими нервно-параэлектрическими отношениями, сидя на своем любимом диване в любимом плюшевом халате, едва сходившемся на животе, и спустя полгода решилась высказать собственное мнение.
– А ведь он глуп… – медленно произнесла она.
– Как это? – дернулась обожаемая девочка.
– Бывают такие люди... в жизни вроде удачливые, а здесь, – Катерина постучала пальцем по голове, а затем приложила ладонь к груди, – ничего, совсем… пусто. Пустой он!
Катерина осеклась. Она только сейчас отметила, что Ирочка превратилась в довольно нервную барышню, готовую к быстрым слезам, и осторожно добавила:
– Ну, извини... не глуп – прост... простой он... Сергей твой – насколько лучше-то!
– Какой он мой! Виделись один раз...
– Но ведь пишет же, пишет... Даже я привыкла. И в каждом письме: обязательно увидимся, встретимся…
– А я не знаю... Совсем в этом не уверена! – крикнула Ира с неожиданной злостью.
Ведь положа руку на сердце, Сергей – интересный человек (письма ведь приходили преинтересные) и довольно внимательный: ни разу не пропустил ее день рождения, всегда поздравлял с началом учебного года. Это она оставила за собой право отвечать ему вяло и коротко. Сергей словно не замечал этого. Но где он? Где? Андрей же – рядом, с ласковыми руками, зовущим жадным ртом, и веселый опять же.
Да уж, веселее некуда!
Два раза водила в свою студенческую компанию. Никто из девчонок не остался без Андрюшиного внимания, внимания его глаз, его рук. В итоге мало того, что ребята обиделись, так еще девчонки между собой из-за него перессорились.
Ира будто с ума сошла от ревности. Так кричала, так кричала... И била его по груди, по спине, он только успевал руки ее ловить и улыбался, игриво так. Расстались, казалось, навсегда. Так нет же, месяц спустя встретились. Случайно ли? На вечере в клубе, в «Кобре». Подошел своей вихляющей походкой, улыбается, как всегда. Руки эти длиннющие… ушли, в итоге, вместе.
Катерина только охнула, стоя на балконе, увидев их вместе – в обнимку. Но ничего не сказала и дальше ничего не говорила. До одного случая.
* * *
Был у Андрея Мелехова крепкий земной ангел-хранитель – родная бабушка Александра Васильевна, отцова мать. В кругу подруг и соседей попросту – Шурочка.
Шурочка, легковесная энергичная старушка-веселушка, хоть давно числилась в пенсионерках, на работу ходила каждый день. На заводе трудилась в хозяйственном подразделении, брала ночные смены сторожа. Ходила с седыми кудельками, яркой помадой и непременно такими же яркими клипсами в ушах. Юбки у Шурочки – сплошь в складку, плиссе или широкой волной, и каблучок – обязательно, невысокий, но чтобы ножка красиво смотрелась. Да, и ещё: маникюр в тон помады и неизменная сигарета. Вот такой ангел-Шурочка вырисовывался в легком сигаретном дыму.
Домашняя легенда гласила: Андрюшу бросила мать, бессовестная эгоистка. Отец – человек военный, собою не располагал: куда родина пошлет, туда и ехал защищать и охранять.
На самом же деле всё начиналось как у всех. На балу в педагогическом институте Павлик Мелехов, свежеиспеченный лейтенант военного училища, разглядел и пригласил на танец юную Леночку – студентку-первокурсницу вышеупомянутого учебного заведения. Затем проводил, как положено, домой, и начали они встречаться вплоть до Леночкиного совершеннолетия.
Год спустя привел восемнадцатилетнюю жену в дом матери и поставил ту перед фактом: брак зарегистрирован абсолютно законно и подтвержден печатью.
Александра Васильевна и глазом не моргнула. Перекатила зажженную сигарету из одного угла ярко крашеного рта в другой, прищурилась и молча кивнула. Молодые, настроившись на громкие объяснения и отстаивание своих прав, обрадовались, что так всё обошлось: быстро и тихо. Но, как показало время, радовались они преждевременно.
Едва отгремел свадебный марш и был съеден большой торт, сделанный на заказ, как в Шурочкиной квартире были введены жесткие правила совместного проживания.
Молоденькая невестка оказалась девицей не боевой, даже слабохарактерной, очень доброжелательной, глазами всё сияла да улыбалась с утра до вечера. Павел, приходя домой, видел добрую жену и строгую мать – его всё устраивало. Во время его отъездов на полевые учения каждая отсиживалась в своей комнате. В места общего пользования Леночка прошмыгивала тенью. В такие дни даже не ела, а старалась быть неслышимой и невидимой.
Свекровь же ее постоянная улыбка раздражала. Глядя на её сияние, Шура спрашивала: чему это она так радуется? А та ей отвечала:
– Как же мне не радоваться, когда всё хорошо!
Шура вынесла приговор: необходимо перевоспитание! И принялась за это тяжелое и неблагодарное дело. Постоянные придирки, упреки, даже покрикивание – свекровь себе ни в чем не отказывала. Не так поставила тарелку в сушилку, пересолила суп, да и супом это не назовешь, какое полотенце ты мужу подаешь, Лена? Отчего походка такая тяжелая, что соседи скажут? В чем дело, почему шушукаетесь в моем присутствии? У вас что, от меня секреты? Какие могут быть секреты от родной матери? Ты, Лена, должна помнить, сейчас я тебе самая что ни на есть родная мать! А ты мне: Александра Васильевна, Александра Васильевна... Вот где твои родители? Свадьбу сыграли и фр-р-р... уехали, а я тут, рядом... круглосуточно. Забочусь, волнуюсь, стараюсь...
С появлением внука все заботы о младенце Шура взяла на себя, тем самым дав невестке благополучно окончить вуз. Но при этом, со слов свекрови, Лена совсем подурнела и поглупела. Вовсе оказывалась безрукой, безголовой матерью и даже дурой набитой, если Андрюша долго плакал. Совершенно ни к чему не пригодная!
– Лена! – громко выговаривала Александра Васильевна. – Лена, ты должна помнить, кто я тебе… и что я для тебя сделала!
Леночка помнила и старалась, и старалась, и старалась… и сияла дальше. Соседям иногда казалось, что Шурочка взяла на себя обязательство со свету сжить эту послушную девочку. Всем хором жалели невестку, но Шурочке вслух – ни слова, ни-ни.
На пятом году совместной жизни свекровь вроде как к невестке потеплела. Андрюша делал первые успехи.
Внука Александра Васильевна любила безумно, и Леночка за эту привязанность всё прощала и продолжала терпеть дальше. Ребенок жил в одной комнате с бабушкой. К родителям допускался только вечером, когда они возвращались домой. Это к маме. Отца сын порой не видел неделями. Тот поздно приходил, рано уходил, плюс командировки.
Шурочка успевала и внука в садик, и на работу успеть, и Леночку хорошенько пропесочить за неспешно приготовленный ужин или впрок купленные продукты: ты что, Лена, в своем уме?! Зачем набрала столько продуктов? У твоего сына всё должно быть све-же-е!
В том же году у Павла обнаружилась связь. Вернее, готовая жена с ребенком, еще одна, тоже с мальчиком, только в Ленинграде. Обнаружилась по телефонному звонку. Женщина сообщила, что ребенок болен и Павлу необходимо прилететь, вопрос жизни и смерти. Тут-то всё и развернулось! Павел, к его чести, не отрекся, а наоборот – во всем признался и в тот же вечер улетел в Ленинград, ведь решалась жизнь ни в чем не повинного дитяти.
Лена плакала до самой ночи, задыхаясь и стуча зубами, как в ознобе. Затем вышла в кухню попить воды, там столкнулась с Шурой. Та слышала всё, затаясь у себя в комнате. Посмотрела внимательно на заплаканную невестку, послушала, как она пьет воду, и, переместив вечную сигаретку из одного угла яркого рта в другой, поддержала, как истинно родной человек:
– Сама виновата! Ходишь распустехой, а он красивых любит.
Соседи этажом выше и этажом ниже, не спавшие в ту ночь, сделали вывод: у девочек с золотым характером терпение тоже когда-нибудь кончается. До самого раннего утра все дружно слушали крики и звон бьющейся посуды, иногда прорывался плач малыша. Наконец утром к подъезду подкатила машина такси.
Лена быстро собрала вещи, собственно, их было немного. Александра Васильевна бдела и за бюджетом молодой семьи. В сумку покидала игрушки сына. Вывела в прихожую притихшего мальчика и протянула ему курточку. Всё это под тяжелое сигаретное попыхивание свекрови.
– Сынок, – еле слышно заговорила молодая мать, – я сейчас вынесу вещи в такси и вернусь за тобой, договорились? А ты пока пописай и оденься, пожалуйста! Мы поедем к другим бабушке и дедушке на паровозе… в гости...
Ребенок в ответ послушно закивал головой и бессмысленно улыбнулся. У него тоже был золотой характер.
Лена вынесла два тяжелых чемодана, погрузила в багажник заказанной машины и быстро вернулась за сумкой и сыном, но дверь оказалась закрытой. Она подумала: дверь захлопнулась от сквозняка. Подергала ручку, сильно подавила на звонок и... вдруг всё поняла… Взвыла и принялась стучать и бить кулачками в дверь.
На шум собрались соседи. Часть утешала Леночку, почти сошедшую с ума, другая – уговаривала Шурочку помнить, что у ребенка есть родная мать, что любой суд решит в пользу матери…
Машина давно уехала. Вещи бесхозно громоздились на скамейке возле подъезда. Значительно позже приехало другое такси. Две соседки вызвались проводить несчастную женщину на вокзал, помочь обменять билеты и с посадкой.
Произошедшее долго обсуждалось на всех этажах дома. А Шурочке – хоть бы хны! Мать больше никто никогда не видел, а отец вернулся... Да только для развода и перевода в Ленинградский военный округ.
Конечно, было и продолжение. Лена долго звонила свекрови, соседям, даже Павел из своего Ленинграда подал голос, что надо бы вернуть ребенка законной матери, на что Шурочка послала законных мать и отца по заданному вектору, по известному адресу.
Павел больше не беспокоил маму, но деньги для старшего сына аккуратно высылал.
Бабушка с внуком прекрасно ладили. Шурочка командовала, внук подчинялся. В доме был установлен железный порядок: завтрак, школа, гулянье, уроки, ужин и сон. Никаких хлопот внук любимой бабушке не доставлял и ни о чем не задумывался, всё делал четко и беспрекословно. Он вообще редко думал, за него думала бабушка. Только что уроки сам делал, а Шура рядом сидела – проверяла. Одевала добротно, кормила без деликатесов, на всякие развлечения денег не давала – баловство одно!
Учился внук средне, ходил в твердых троечниках, но Шурочка не переживала. Была уверена – внук своё возьмет. Дружил Андрей со всеми и ни с кем в отдельности.
Приводить домой друзей Шура не разрешала. Вечера проводили вместе. Андрей читал, забравшись с ногами на стул, а баба Шура слушала радио или смотрела телевизор. Так и жили.
После школы Александра Васильевна устроила его подсобным рабочим в ресторан «Центральный комплекс».
«Один год всего, – думала она. – Из армии вернется, тогда будем решать с институтом». Особых талантов у Андрея не наблюдалось, на армию возлагались большие надежды – в плане выбора будущего. Александра Васильевна надеялась, что Андрей пойдет в военное училище или хотя бы в школу прапорщиков, но внук, обычно такой покладистый, наотрез отказался даже обсуждать эту тему.
Благодаря ее стараниям и связям отца, службу проходил Андрюша в Ленинградской области. Благодаря этому же виделся с отцом за два года службы столько, сколько не виделся за прошлую и не увидится в будущей жизни.
При встречах в основном говорил отец. Андрей слушал, улыбаясь. Эта самая улыбка напоминала Павлу юную Леночку. Жизнь его уже давно шла по другой колее, жил он другими интересами, другими отношениями. После встреч со старшим сыном у Павла Николаевича всё внутри болело, не сильно, но чувствительно, будто проглотил во время обеда иголку, и она временами вела себя тихо, а временами зло кололась. В новую семью свою Андрея не привел, с младшим братом не познакомил. Жена не позволила. Так и проходили родственные встречи на пешем ходу. Два года прошли, и внук вернулся в родное гнездо. Про отца он не рассказывал. Шура и так всё знала из телефонных переговоров. Новой семьей Павла не интересовалась.
Демобилизовавшись, Андрей неделю провел дома на тахте. В этом мире было всё как всегда. Спал, слушал Шурочку, издалека слышал радио. Снова спал или лежал, глядя то на полосатую, купленную на рынке дорожку – эти полоски порой снились Андрею, то на рыжий абажур, покачивавшийся от сквозняка над круглым, покрытым тяжелой зеленой, с такой же бахромою, скатертью обеденным столом. На столе, в вазочке из темно-синего стекла – дежурные конфеты-подушечки, рядом белые бокалы с полосками... Снова Шурочка, радио…
Бабушка взяла привычку рассказывать Андрею отцовские новости после редких телефонных звонков. Он с декоративным интересом выслушивал её, вопросов не задавал.
С Павлом Николаевичем они встретятся еще только один раз – на похоронах Александры Васильевны. Последний.
Учиться после армии не пошел. Шура не настаивала, сам решит со временем. Устроился работать в тот же ресторан «Центральный комплекс». Там и остался, как прирос.
Какое-то время побегал с подносом, позже доверили ответственный пост – бар, расположенный внизу, в цокольном помещении, где публика была избранная и дорогая. Там Андрей оказался незаменим, а главное – сговорчив и трезв в любое время суток.
Больше всего на свете Андрей любил праздники. Хотя особо не понимал, что такое праздник. Спроси его, так он и кивнет в сторону ЦК. Для него ресторан был именно таким местом. Во-первых, у всех хорошее настроение, во-вторых, музыка такая, что последние мозги вытряхивались, в третьих – девушки! Каждый день новые. Нет, конечно, встречались и старые знакомые, они там на постоянной основе работали, но это всё не то… Приходящие девушки были особенно красивы, и все хотели внимания. А он никому и не отказывал. Все ему нравились, всем он нравился, всё хорошо!
Но была и постоянная симпатия, и даже отношения, ни к чему не обязывающие, к удовольствию обоих. Когда Шура уходила на свои ночные дежурства, Андрей приводил домой Людмилу. Рано утром, стараясь не задерживаться, она убегала в твердой уверенности, что никто её не заметил.
Люся работала парикмахером. Имела сыночка и мать пенсионерку. Поклонники были, солидные женатые мужчины – искатели сексуальных приключений. Андрей же был холост, при этом не пил, не курил, весь из себя положительный на первый и второй взгляд, но предложения не делал после целого года близкого, можно сказать, исключительно интимного общения. Люся немного переживала, но набралась терпения, руководствуясь народной мудростью: ночная кукушка дневную перекукует.
Андрей любил свою работу. Домой приходил ночевать, переодеться, принять душ. Изредка ел, обязательно целовал бабушку, она тут же его инспектировала на предмет выпивки и курения, и бежал снова на свой каждодневный праздник жизни. Помимо основной работы он выполнял ряд мелких поручений, так как никого не хотел обижать. Отсюда получалось – весь день на ногах: днем хозяйственные дела, вечером работа в баре, за стойкой. Заработанные деньги отдавал Шурочке, та лучше знала, как ими распорядиться. Но на модные тряпки умел заработать сверх официальной зарплаты. Шура в дни больших стирок, не вынимая сигаретки, надев очки, подробно разглядывала гардероб внука, на её глаз, хилый и крикливый.
Андрей умудрялся, работая сутками в злачном месте, не пить и не курить, удивляя этим многих. Выходные проводил в своей комнате, на тахте, за закрытыми дверями, стараясь выспаться. Утром опять бежал, путаясь в длинных ногах. Был ли это бег от серого аскетического быта, убогого старушечьего говорения, круглосуточного бормотания радио, полинявших от времени слов напротив окна «Родной партии рапортуем» – Андрей точно не знал. Хотелось только бежать от того и прибежать к этому.
Ни в какой институт он так и не поступил, и вообще к учебе расположения не имел.
– Зачем? – спрашивал Шурочку заботливый внук. – Зачем тебе мое высшее образование? Будешь еще пять лет меня кормить? Не устала? Ах, устала! Тогда в чем дело? Тебе денег не хватает?
При упоминании денег Шурочка всплескивала руками – хватало, еще как! Старалась быть начеку, не потерять дорогого мальчика. Хотя иной раз охватывали Александру Васильевну пустые страхи: ускользает он, ох ускользает, куда только? В остальном бабушка была довольна внуком и излишними воспитательными нападками семейную гармонию не решалась нарушить.
С Ириной у Андрея было совсем по-другому, не как со всеми. Отношения были страстные, но при этом хлопотные. Она, бесспорно, красавица! Таких чудесных глаз никогда не видел. Помимо этого в ней чувствовалась собранность, организованность, какая-то правильность в ведении жизни. Вот в этом месте Андрей взбрыкивал и упирался. Там, где порядок, нет места празднику. Жить по распорядку – значит, вечера дома, вместе, под радио или телевизор, и всё остальное такое же скучное, серое, даже и с ней... Нет уж! Не хотелось даже думать об этом. Одно понятно – не создан он для семьи, не создан…
В этом месте волновалась она. Белокожая, она наливалась клубничным цветом, глаза наполнялись слёзной влагой, высокий хвост на затылке начинал раскачиваться. Вот такая она нравилась ему еще больше, волнительная, яркая, словно заливалась по самую макушку красками. Когда еще и злилась, то покрывалась полыхающими пятнами, а он любовался, улыбаясь. Ну, не сволочь?!
Честно говоря, она ни разу не произнесла слова «законный брак», но все разговоры искрились, как провода от высокого напряжения, от приближения к этой теме.
Обычно короткие, но огнеопасные диалоги заканчивались долгим страстным поцелуем. После него диалог мог и продолжаться, но одежда уже кучкой валялась на полу.
Ирина вдыхала запах – единственный запах в мире, на который были настроены все ее рецепторы, – молотый кофе, вперемежку с сигаретным, и запах тела, чистого мужского, такого родного тела. Далее вдох, выдох, барабанный стук пульса… Подробное знакомство кончиками пальцев, да и губами она исследовала его тело очень подробно.
С каждой встречей она узнавала, где больше бугрятся его мышцы – на груди или на предплечье, как в пылу страсти заостряется нос и бледнеет лицо, как пальцы мелко-мелко дрожат от возбуждения, как наливаются глубиной его глаза.
После первой ночи Ирина, нарушая распорядок, установленный Люсей, вышла не ранним утром, а среди бела дня прошла сквозь ряд добрых соседок. Вежливо поздоровавшись, отправилась было на остановку, но услышала в спину:
– ...и эта туда же. Думает, женится... Девчонку жалко, молодая совсем…
Вздохи за спиной, что те зерна, легли в благодатную почву: это она, Ирина, одна из… «тех»? Она не могла этого допустить. Нужен был финал, логический и правильный – в виде загса.
Но Мелехов упирался. Ирина настаивала. Они ссорились, расставались. В такие дни Андрей шёл к Людмиле.
К тому времени Людмилу назначили администратором крупной парикмахерской недалеко от Центрального. Имелся свой отдельный, хоть и маленький, кабинет. Час, проведенный наедине с Люсей, восстанавливал обычный доброжелательный ход мыслей, и душевное равновесие налаживалось. Люся уже была наслышана о красивой девочке, что завел Андрюша, и всё посмеивалась над ним, дескать, смотри, доведет тебя...
Смеяться-то смеялась, а в душе тонко пела тревога: девчонка – вон какая! Сразу видно, из правильной семьи, своего добьется.
В начале лета в той самой Люсиной парикмахерской и застала его Катерина. Сидя с крупными железными бигуди под колпаком сушилки, она смогла наблюдать нежное расставание Андрея Мелехова с администратором Людмилой Копейкиной.
Тут же, немедленно, к удивлению всего персонала парикмахерской, Катерина вымелась из-под гудящего фена, едва сняв бигуди, рысью бросилась вслед за мерзавцем, что морочит голову ее Ирочке, чтобы взглянуть в эти бесстыжие глаза, но его и след простыл. Идти в ЦК не решилась. Побегав вдоль улицы, Катерина вернулась в салон, свое кресло и, успокоившись, решила рассказать всё Ирочке.
Но случай всё никак не представлялся. Накануне той злополучной встречи Ирина с Андреем в очередной раз поссорились. Казалось, Ирочка и думать про него забыла. Вновь напоминать о мерзавце не хотелось, и Катерина затаилась.
Тем временем диплом был написан, осталась защита. Сдавались преддипломные зачетные экзамены. Ирина целыми днями торчала в библиотеке и на кафедре. Вечером, накормив девочку и напившись чаю, Катерина занимала пост возле телефона. На мужские голоса не звала, делала исключение только для знакомых женских имён.
Ох, как тяжко было жить под бременем компромата, но она, кряхтя, терпела. Весь план они загодя обсудили по телефону с Еленой.
Елена руководствовалась правилом: если дочь не хочет говорить, то и настаивать не стоит. Катерина же использовала все методы, желая знать об Ирочке всё, и с наслаждением рассказывала подруге, то есть родной матери, подробности.
От нее же узнала, что обе школьные подружки уже замужем. Семенова – в Ленинграде, муж – морской офицер, на торговых судах плавает, а Яхина – ни больше ни меньше как за сына руководителя казанского обкома партии выскочила, и как умудрилась? По словам Елены, свадьба была такого уровня, что Тамила Яхина после всего попала в больницу в предынфарктном состоянии.
Катерина обратной связью докладывала: наша девочка успешна во всем. Хорошо учится, получает повышенную стипендию, много друзей, дома не сидит. Умалчивала она только о том, что, начиная с осени, Ирочка не всегда ночевала дома, но честно дозванивалась ей и предупреждала. О бесконечных ссорах с Мелеховым, о навязчивой идее женить на себе Андрея тоже помалкивала в надежде, что всё пройдет или, на худой конец, как-то утрясется.
Эти годы были самыми счастливыми для Катерины. Чувствовала она себя больше матерью, нежели названой теткой. Ирочка ни разу не обидела её, не попрекнула несуществующим родством. Видно, передалось от матери редкое качество видеть в чужом человеке родного.
Елена за время учебы дочери приезжала в Новосибирск редко, но писала и звонила часто. Каникулы проводили они вместе с дочерью, тихо-мирно. В душу мать не лезла и с советами не приставала, несмотря на указание подруги «хорошенько поговорить с девочкой». Кормила, поила, в глаза заглядывала, длинные нарядные волосы с удовольствием расчесывала. Ездили в лес по грибы-ягоды, в баню ходили, парились часами, не торопясь. Гостей принимали, подружек с матерями, и сами в гости ходили. Вечерами говорили о пустяках, сплетничали, вспоминали.
В очередной раз проводив дочь, возвращалась домой, садилась в Юрино кресло, вытягивала длинные, всё еще стройные ноги, улыбалась неизвестно чему и сидела так долго.
Целыми днями была она занята своим хлопотным торговым хозяйством, а мыслями была с дочерью и подругой.
Отношения с матерью у Ирочки были ровные – ни детской страсти, ни конфликтов. Легкое отдаление произошло после смерти отца. В то время появился у Елены друг. Дочь, будучи в подростковом возрасте, расценила роман матери как предательство. Роман длился несколько лет и сам собой увял. В дальнейшем мужчина переехал с семьей в центральную часть России.
Новый год, Первомай встречала Елена в одиночестве. По гостям не ходила. Советское общество неприязненно относилось к одиноким женщинам. У замужних они вызывали особое беспокойство. Зато принимать гостей любила, к ней часто заглядывали на огонек и семейные, и холостые подруги – поодиночке и с семьями. Ели, пили, танцевали... И гитара, конечно, как без нее!
Один-единственный выходной проводила Елена в ночной сорочке, с маской на лице, возле телефона или с книжкой, позже – возле телевизора. С личной жизнью было покончено, дочь – под присмотром, жила только работой. Напуганная с рождения голодом, холодом, болезнями, потерей близких, Елена была счастлива самим своим существованием, точнее – его незамысловатым наполнением: есть дом, хоть и пустой, есть умница-красавица дочь, хоть и далеко, есть работа, требующая повышенного внимания и терпения, и есть ухоженная могила любимого мужа.
На защиту дипломного проекта дочери Елена не смогла приехать, дела не отпустили. Отправила вместо себя Катерину.
Та надела строгий плотный костюм, новые туфли, о чем вскоре пожалела, и, подхватив под руку Ирочку, которая норовила забежать вперед от большого волнения, прибыла в институт.
Девушка усадила тетушку на стул в широком коридоре напротив зала, где проходила защита дипломных работ, а сама засуетилась: бегала от двери к окну, что-то бормоча, то заглядывала в свои тетрадки, то обнималась с сокурсниками, то жарко тыкалась в плечо уютной Катерине. Через час дипломников запустили в зал, и наступила тревожная тишина.
Катерина так и просидела на том стуле, как пришитая, до самого обеда. Наконец закончилось, и все вышли.
Ирочка, лицом розовая, ярко-синеглазая от волнения, выдохнула счастливо:
– Пять!
Они радостно обнялись и прослезились.
Вечером того же дня Катерина выложила воспитаннице всё. И про злополучную встречу в парикмахерской, и про сплетни, что давно вились вокруг Мелехова и Люси.
Катерина ожидала слез, истерики, но Ирочка мужественно выслушала рассказ, только стала совсем бледной. Ушла к себе на кровать, легла и до утра не двинулась.
Катерина терпела сколько могла, затем всё же пристала с давно задуманным разговором:
– Ну, зачем он тебе?
Она поглядела на Ирочку с укором и услышала простой ответ:
– Замуж за него хочу.
– Хочу! – зло передразнила тетка. – Ты как маленькая капризная девочка! – едва не закричала. – Да его полгорода хочет…
– А будет мой! Надоело… надоело… делай так, думай так, подумай… что люди скажут, а я не хочу! И это бесконечное… надо... надо так... надо вот так! А я хочу… так, как я хочу!
И всё, больше ни слова.
Письма тем временем шли и шли. Ирина к ним привыкла. Если возникали паузы, то удивлялась, но и только.
* * *
Брат и сестра Томины жили в старом доме на Васильевском острове. Соседи – те же, что обживали дом ещё вместе с родителями Томиных. Но со временем ближе всех оказалась Лидия Бегунова (дверь напротив). Вечно замотанную Светлану трудно было застать дома, разве что поздно вечером, поэтому Лидия приходила в субботу. Вставала у окна и курила.
Присутствие соседки никаких хлопот у хозяйки не вызывало. Наоборот, если Светлана искала кастрюлю на верхней полке, Лидия, отстранив ее, не прекращая монолога, доставала. Если на плите что-то кипело и требовало постоянного помешивания, Лидия становилась к плите и, отведя руку с сигаретой в сторону, включалась в процесс. Посуда после чаепития также доставалась Лиде, а позже – Любке, ее подросшей дочери.
Ничего общего и интересного в дружбе с Лидой у Светланы не было. Так, дружба по необходимости. Справки, правда, у нее одно время покупала.
Крупная, высокая, громкоголосая, в очках с тяжелой оправой, она приходила, иногда принося с собой бутылочку вина или шкалик водки. Светлана водку не пила, а вино – с удовольствием. Обыкновенно Лидия ни о чем не спрашивала, в основном говорила о себе.
Муж Лидии, Семен, на семь лет младше, работал в той же поликлинике – врачом-окулистом. Жена заведовала регистратурой, Семен принимал в полутёмном офтальмологическом кабинете пациентов.
Светлана очень его зауважала после одного случая, когда Сергею, будучи подростком, влепили ледяным снежком в глаз во время катания с горки. Друзья, напугавшись, потащили раненого товарища в поликлинику. Был поздний вечер, на крики и просьбы открыть дверь дежурная санитарка отвечала коротко:
– Карточку надо! Карточку покажите. Тогда и впущу!
В это время Семен, собравшись домой, уже закрывал кабинет. Шум и перебранка привлекли его внимание. Оттолкнув старую идиотку, впустил мальчишек и оказал скорую медицинскую помощь. Сергей какое-то время, к веселости всё тех же друзей, ходил с повязкой на левом глазу, подобно пирату из приключенческих книжек.
Два дня спустя Светлана, купив бутылку коньяка, зашла отблагодарить соседа. Он только рукой махнул – да всё нормально! – зато коньяку был очень рад. Провели чудесный вечер, тем самым скрепив соседскую дружбу.
Летом дверь Бегуновской квартиры держалась на цепочке. Лидия постоянно проветривала жилье. Из щели на лестничную клетку неслось:
– Люба! – нет ответа.
– Люба-а-а! – нет ответа.
– Лю-бка! Мать твою...
– Да иду я! Иду!
Дочь была тоненькой, легковесной, совсем не похожей на мать. С узким личиком, круглыми, чуть косящими глазами и длинными светлыми бровями. Она пришлепывала, шаркая тапками, следом за матерью в Томинскую кухню, садилась и сидела мышкой, слушая разговоры, часто хлопая белесыми ресницами.
Еще больше сблизились соседки после ухода Семена из семьи. Бросил Лиду тихий подкаблучник, от которого никак нельзя было ожидать столь дерзкого поступка, после стольких лет, казалось бы, бесконфликтного брака. К удивлению вездесущих соседок, Бегунова только рукой махнула: туда ему и дорога.
Любка, подрастая, жила на три дома: у матери, в новой семье отца и у... Томиных.
Светлана удивлялась Любке – та взяла привычку приходить уже без матери.
– Теть Свет, вам помочь? – спрашивала с порога. – Давайте, я посуду помою?
Мыла, но при этом переколотила множество чашек и блюдец. До Светланы дошло годы спустя – нравился ей Сергей, еще тогда, в ранней юности.
Но младший брат сидел в своей комнате под ее неусыпным контролем, делал свои корабли, читал книги и на бледненькую соседку никакого внимания не обращал, даже не здоровался.
Прозрачная кожа, узкокостная худоба, мелкий рост делали ее значительно моложе паспортного возраста – двумя годами старше Сергея. Быстрая, юркая, курносенькая, с чуть выпирающими передними зубами, Любка была похожа на степную лисичку.
Заметил ее Сергей много позже, столкнувшись в подъезде. У него начались первые учебные походы, и пропадал он месяцами. Заметил, стали здороваться, а еще повадились во время коротких каникул стоять на лестничной площадке.
Светлана в тот год тоже зачастила в командировки. Запасной ключ надежно висел у Лидии в домашней ключнице.
В последней поездке случился ряд мелких неприятностей, а закончилось всё пропажей косметички, где помимо импортной косметики лежал ключ от квартиры. Света приехала домой рано утром, надеясь застать Лиду, и после длинного звонка уже собиралась отправиться к ней на работу в поликлинику, как вдруг, к ее великому удивлению, дверь открыла Люба или... не Люба?
– А, теть Свет! Приехали? Ключ? Щас…
– Люба, ты? – только и спросила Светлана.
– Я! А чо?!
– Накрашена, говорю... чересчур...
– Так же лучше же?! У нас в училище все девчонки красятся.
– Да-да. Конечно!
От прежней Любы остались разве что длинные, густые русые волосы. Тяжелые от туши ресницы плотным веером оттягивали ярко-голубые веки, вниз по скулам, на пол-лица, легли густо-розовые пятна румян. Модная дефицитная помада темно-коричневого цвета блестела на губах.
– Кстати, ты где купила эту помаду?
– Вам достать? – живо отреагировала Люба.
– Зайдешь за деньгами? – вместо ответа предложила Светлана.
Вечером пришла Лидия. Прикрывая дверь и прикуривая на ходу, как бы продолжила:
– Видала мою кралю? – и встала на привычное место под форточкой, попыхивая сигареткой.
– Слушай, я ведь ее не узнала… Всего два месяца меня не было… Такая взрослая стала!
– ****ь *****ю! Взрослая! Бегаю в это ее училище как на работу. Сдается мне, в этом учебном заведении все малолетние портовые шлюхи собрались.
– Да ты что! – ахнула Света.
– Всю эту ее... косметику повыбрасывала, а она... И где только берет?
– Отец-то... Семен, в курсе?
– Так он денег и дает… наверно! – развела руками Лидия.
Через год боевая раскраска соседки приобрела более щадящую гамму, и молодежь больше не скромничала на лестничной площадке. Теперь Люба приходила к Сергею по вечерам, раз в неделю, слушать музыку. Они закрывались в его комнате, и оттуда раздавались ее смех и громкие звуки музыки. Света прислушивалась к голосу соседки, как к военной сирене, к собственному сердцу, как к набату.
Нежданно-негаданно на глазах у всех Люба подтянулась, расцвела. Легкость и светлость приобрели очарование, в глазах появилась поволока. Вся она сделалась – сплошное кокетство и очарование. Из юркой лисички превратилась в ленивую грациозную кошечку.
– Лида, дочка твоя как похорошела! – восхищались соседки по подъезду.
– В том и беда! – отвечала добрая мать.
Собственно, Светлана ничего против дружбы брата и соседушки не имела, но всё же как же так… Они такие разные! Что может у них быть общего?
Как-то раз, в конце лета, Светлане удалось достать несколько дефицитных тряпочек, в том числе и Сергею две плотные китайские хлопчатобумажные рубашки в модную клеточку.
– Давай, Серый, померь! – кинула она ему два целлофановых пакета с мелкими иероглифами по краю. Сергей повернулся к сестре спиной и одним махом скинул домашнюю футболку.
– Ах-х-х! – Светлана упала в стоящее рядом кресло.
Вся спина младшего брата была расцарапана. Глубокие красные полосы тянулись от лопаток и вниз. Всё! Просмотрела брата! Когда успели?!
– Ты что, с ней спишь? – только и выдохнула. – А как же Ирина? Ничего не понимаю!
Несколько секунд пришлось посидеть – подышать, рубашка уже не интересовала. Наконец собралась с мыслями:
– Её видели несколько раз в порту, ты понимаешь это? Откуда на ней импортные вещи, косметика? Сергей! – обратилась она к молчавшему брату.
– Света, это ничего не значит. Это ее личное дело, откуда у нее деньги, – младший брат после некоторой паузы наконец открыл рот.
– Хорошо, а Ира? Я же вижу... она тебе отвечает… вы давно переписываетесь… у вас отношения…
– Иру я...
– Любишь! Понятно! Тогда почему… при чем здесь… Люба?!
– Всё! Хватит! – Сергей выскочил и захлопнул за собой дверь своей комнаты.
Светлана постаралась взять себя в руки. Походила по коридору. Господи, когда же он успел вырасти?! Неужели к такой женщине я его готовила? Тут же успокаивала себя: страшного ничего не произошло. Спит и спит – по возрасту положено. Но раз спит с ней, значит, нравится опять же?! Или это только секс? А Ирина как же?! Ее фотография висит у него над кроватью. Значит, Люба ее видела...
Светлана успокоилась, ушла в кухню, занялась ужином, но мысли кружили, кружили... Ведь воспитывала строго. Почему Люба?
Про Ирину знала только, что девушка учится в Новосибирске, мать – одна в Игарке, торговый работник. Учится хорошо и, как видно по фотографии, красавица. Откровенно говоря, Светлана и сама привыкла к этой фотографии. Привыкла думать, что эта девушка Сергея и войдет в их дом. Но к такому повороту была не готова. Ах да, забыла спросить! Вытерев мокрые руки о фартук, понеслась в комнату брата. Мгновение постояла, затем тихонько прошмыгнула в комнату и увидела сидящего за письменным столом Сергея. На цыпочках вытянулась, заглянула ему через плечо и прочла первую попавшуюся на глаза строчку: «Ирина, как ты…» Потихоньку сдала назад и неслышно удалилась.
Часть третья
Бийск – Новосибирск. 1983–1984 гг.
В конце лета восемьдесят третьего года Ирина Макарова получила распределение в город Бийск в Научно-исследовательский институт химических технологий, в отдел экономического планирования. С Катериной решили, что ехать ей в Игарку не имеет смысла, а лучше вызвать Елену телеграммой в Новосибирск и отсюда уже отправляться по месту распределения. Так и сделали. Через три дня расстроенная Елена улетела обратно домой. На четвертый, последний день Катерина, глотая горькие слезы, собирала большой продуктовый узел.
– Катя, если ты получишь письмо от Сергея, перешлешь на адрес управления завода, вот на этот, ладно? Неизвестно, где я буду жить. Может, с Гулей, может, еще где... Вообще-то я ему писала, что буду работать на заводе, но точного адреса не давала. Ну, чего ты плачешь?! Ка-а-а-тя!
Через два часа Ирина, подхватив чемодан и сумку, категорически отказавшись от проводов распухшей от слез Катерины, покинула дом, почти ставший ей родным, как ей казалось, навсегда. Уже сидя в трамвае, она поняла, что сильно просчиталась со временем: до поезда четыре часа, и что же она, на вокзале сидеть будет? Возле общежития сошла, на вахте сдала вещи в камеру хранения и отправилась на этажи в гости к тем, кто еще не уехал.
Часом позже на перекрестке улицы Достоевского и проспекта Красного остановилось такси. Из такси вышел морской офицер с нарядным букетом цветов в одной руке и легким чемоданчиком в другой. Вошёл в подъезд, поднялся на последний шестой этаж и позвонил в дверь. Катерина, запахивая на груди расползающийся халат, в твердой уверенности, что это Ирочка вернулась зачем-то, не спрашивая, распахнула дверь.
Мгновение – и на теткином лице расцвела целая гамма эмоций от глубокого изумления до ужаса.
– Боже мой! – наконец воскликнула Катерина. – Она, она… Ирочка только что... уехала в Бийск! Боже…
Офицер мужественно улыбнулся, отдал честь, вручил букет вконец расплывшейся от слез женщине и со словами: «Бийск, говорите... Я найду ее!», перепрыгивая через ступеньки, побежал вниз по лестнице.
– Адрес! Адреса-то... нет, – кричала, рыдая, Катерина.
– ...на завод... – донеслось до нее снизу.
Сергей быстро поймал такси. Доехал до вокзала, приступом взял военную кассу, и через два часа билет на единственный поезд «Новосибирск – Бийск» лежал у него в кармане.
Ирина же, не торопясь, доехала до вокзала, нашла свой вагон и поднялась в купе. Вместе с ней ехала семейная пара. Познакомились. Вместе поужинали. Завязался разговор. Выяснилось, что они тоже работают в НИИ-9 и знают, где находится квартал А-Б. Далее объяснили и даже нарисовали, как пройти к обозначенному Гулей на конверте жилому корпусу.
– Впрочем, мы вас подвезем к заводу, нам по пути.
Ирина поблагодарила добрых людей и принялась укладываться спать. Сходила в туалет, переоделась, умылась. Вернувшись, заправила свежим бельем постель, отметив, что оно вполне сухое, забралась на свое место, верхнюю полку, разложила там вещи и легла. Поезд, покачиваясь, набирал ночную скорость.
Даже попрощаться не пришел! Почему так, Андрей, Андрей?! Ведь говорил, что влюблен, и даже с бабушкой знакомил… Ирина вспомнила, как после официального представления неделю спустя столкнулась с Шурой в центральном магазине. Такая смешная, в этих ярких клипсах! Она говорила ей, что так хочет Андрюше счастья, и чтобы они непременно поженились, потому что она лучшая из всех его...
Поезд мерно покачивался, убаюкивающее постукивали колеса.
Всё! Теперь всё поменяю. Буду устраиваться и жить так, чтобы освободиться от него... Смешно сказать – от его, Андрея, отсутствия…
Она еще немного поплакала и уснула, положив ладошку под щеку, как положено хорошим девочкам.
Через два вагона, в плацкарте, ближе к хвосту поезда, на верхней полке, вытянув ноги, крепко спал молодой человек в шерстяном спортивном костюме. Над изголовьем на плечиках раскачивался, поблескивая погонами, новенький морской китель.
В Бийск Ирина приехала рано утром. Сошла с поезда и огляделась. Перрон полупустой, здание вокзала старенькое. Всё значительно меньше, чем в Новосибирске, но больше, чем в Игарке. Купейные друзья торопили, им необходимо было вовремя добраться, а ехать необходимо за город.
Она подхватила свои вещи и поспешила вслед за ними. На площади перед вокзалом растянулась длинная очередь на такси. Ирина краем глаза, на бегу, отметила, что в хвосте очереди стоял офицер, точь-в-точь такой, как Сережа на фотографии, но разглядывать было некогда, быстрей, быстрей...
Гуля встретила ее на проходной завода. Искренне обрадовались встрече, обнялись. В отделе кадров у Ирины забрали все документы и выписали направление в общежитие. Гуля вызвалась проводить подругу.
Документы ушли на проверку на целых три месяца. Ирину на этот срок взяли в местную столовую помощником повара. Жили они с Гулей вдвоем. В том же режиме, что и в институте – встречались только вечером. Зато за вечерним чаем лились и лились разговоры.
Ирина на второй день рано ушла на работу, вечером еле добралась до кровати, но только закрыла глаза, как пришли соседки – знакомиться. Все семейные, с детьми. Гуля достала красивую скатерть, подарок родителей, накрыла стол. Бесконечно кипел чайник, и плелись бесконечные разговоры за жизнь. У Ирины слипались глаза, голова клонилась на расшитую скатерть, но законы гостеприимства превыше всего – так говорила Гуля.
На второй день были отправлены две телеграммы: одна – Катерине в Новосибирск, вторая – Елене в Игарку, с заверением – у меня всё хорошо! – и подробным адресом.
Старый лес обступал весь городок. Квартал А-Б, где поселилась Ирина, не отличался ничем особенным: серые безликие жилые коробки. Одно-единственное кафе «Кристалл», одна гостиница и один кинотеатр. Из окна их комнаты виднелось заметное со всех углов городка заброшенное колесо обозрения. Под порывами ветра ржавая конструкция страшно скрипела. Ирина старалась не смотреть в окно.
Зато возле завода стоял чудесный памятник «Здравствуй, Земля» космонавту Герману Титову. Ирина отметила его при первом посещении завода. В город ездили на специальном автобусе, который шел по кольцевой дороге и останавливался рядом с заводом, то есть возле леса.
Она затосковала по Новосибирску, по Андрею, по Катерине и по матери.
В конце недели, отпросившись пораньше с работы, решила устроить постирушку. Но только разложилась со стиркой, как стук в дверь: соседка просила присмотреть за четырехлетним сынишкой, всего на час-полтора: он мультики смотрит, ты только заглядывай...
Пока стирала, заглянула в соседнюю комнату только раз. Мальчик спокойно сидел и смотрел взятый из пункта проката черно-белый телевизор.
– После мультиков ко мне приходи, – попросила она.
Наконец белье отжато и сложено в таз для уличной сушки. Она принялась подтирать пол и, занятая своими мыслями, не сразу услышала стук в дверь. А услышав, крикнула:
– Заходи! Пойдем белье вешать на улицу. Покажешь…
Вытирая мокрые руки, распахнула дверь (заходи, малыш), и взгляд, державшийся на уровне пола, уперся в мужские ботинки. С удивлением вскинула глаза и замерла на месте: перед ней стоял Сергей. Сам. С цветами в руке.
– Ты? – только и получилось сказать.
Минутное остолбенение. Затем заметалась по комнате:
– Садись, нет, не сюда, сюда... А я стираю… вот... – и, наконец, опустилась на стул напротив. – Сережа, это ты? Как ты…
Опять возникло желание обнять его, положить руки на плечи. Но он не давал повода и не делал это первым. Желание это смущало её… Ей даже не приходило в голову, что любовь может принимать такие формы, и то чувство, охватившее её, можно назвать любовью. Только знакомые ощущения – нежность и жалость.
– Я опоздал буквально на пару часов, но твоя тетушка мне сказала, что ты поехала в Бийск. Взял билет, и вот… Я искал тебя шесть дней... – помолчал немного и добавил: – Не ожидал, что в Бийске восемь заводов… обошел все. Пришлось дать твоей Кате телеграмму. В отделе кадров дали три адреса общежития. Сказали – ищи! Вот я и искал последние три дня... Цветы надо поставить в воду, – обратился он к вышедшей из остолбенения и смотревшей во все глаза на него Ирине… Знаешь, я каждый день цветы покупал. Хотел, чтобы свежие были…
– Как последние? – Ирина окончательно пришла в себя.
– У меня отпуск короткий. Сегодня вот… последний день. Вечером уезжаю... В Новосибирск, а оттуда в Ленинград.
Ирина вновь заметалась по комнате. Таз со скрученным в жгуты бельем. Ребенок, оставленный на попечении.
– Сережа, ты посиди, я белье... Надо, пока хорошая погода… – Ирина от смущения не знала куда деваться.
– Я с тобой!
Слава богу, малыш был поглощен просмотром мультфильма.
Белье развешивали молча. Руки встречались, и глаза встречались, только губы молчали. Вернувшись обратно, застряли у дверей – не открывался замок. Пока Сергей копался с ним, вернулась Гуля с соседками.
Ирина их познакомила, завелась беседа возле закрытой двери. Гуля неожиданно разговорилась, при этом всё поглядывала на Сергея, а когда наконец дверь открылась, принялась энергично хлопотать на кухне, опять же не закрывая рта. Ирина прямо диву давалась.
– Мне ещё билет надо купить, – так, кстати, вспомнил Сергей.
– Да, конечно! Я только переоденусь, – энергично подхватила Ирина, не в силах справиться с досадой: очень надеялась, что Гуля их оставит вдвоем.
– Вот и правильно! Вы погуляйте, а я стол приготовлю... Потом обязательно возвращайтесь!..
Ирина с силой захлопнула за собой дверь.
По дороге на вокзал слова наконец нашлись, но больше было вопросов. Но главный – дальше что? – остался без ответа.
На обратном пути зашли в ресторан. В ресторане – бедно, серо и пахло плохо. Ушли. Всю дорогу он держал её крепко за руку.
– Чего ты? – улыбалась Ирина
– Шесть дней тебя искал!
Вернулись в общежитие, а там Гуля от чего-то взволнованная, со своей нарядной скатертью, чаем, пирогами и еще бог знает чем.
«Мне конец! – только и подумала Ирина. – Еще бы соседок позвала».
Чай пили долго. Рассказывали друг другу – а у нас… у нас в Ленинграде... нет, у нас в Новосибирске лучше… Сошлись, что в Бийске – не очень...
Подруга смущала Сергея излишним вниманием, Ирину же раздражала суетными хлопотами. За столом просидели допоздна. Наступило время собираться на вокзал.
– Это все твои вещи? – Ирина на ходу кивнула на легкий чемоданчик и, накинув плащ, вышла вслед за Сергеем.
Много-много лет спустя Ирина вспоминала тот вечер и тот долгий путь и удивлялась – ведь как сложно складывалось, это же явно что-то значило?
Началось с того, что долго ловили машину. Позднее время суток, дождь. Кое-как поймали старый москвичонок, за рулем – дед. Сговорились за три рубля до вокзала. Дорого, но что делать?! Машина еле теплилась, да и водитель никуда не торопился. В результате на поезд опоздали. Расстроились ужасно. Но тут Ирина сообразила: можно ведь догнать на машине, рядом с Бийском железнодорожный узел, поезда там всегда держали по нескольку часов. Бросились искать машину, нашли, и опять по дорогущей цене. Не успели выехать из города, поддавшую газу машину остановил пост ГАИ. Пассажиров высадили, водителя отправили на алкогольную экспертизу.
Вернулись в город, но теперь уже в аэропорт. Все кассы закрыты, в том числе и военная. Сергей отправился с командировочным удостоверением к начальнику аэропорта. Через полчаса вернулся и обнял её.
– Что? Что сказали? – нервничала Ирина.
– Посадят, но надо ждать…
Летняя легкая ночь была прекрасна. Пассажиры высыпали на край лётного поля. Ирина разулась, прошлась по траве босиком.
– Почему ты не приезжал так долго?
– Не мог! Но я писал…
– Да, да... ты писал… ты писал чудесные письма, – и пряталась у него на плече, и молчала, не находя слов. Были едва понятные ощущения про то, как опять жалко, и еще про что-то Ирине неведомое.
Он наконец-то, не смущаясь, обнимал, гладил по волосам, плечам, целовал пальцы её рук.
– Ирочка моя… ты такая… такая!
Уговорились до Новосибирска лететь вместе. Сил расстаться не было. Скажи он другие слова, горячего поцелуя было бы достаточно, и она бы поехала за ним в Ленинград. Там бы и слова нашлись, и чувства сильнее…
Волнительный день, раздражение, беспокойство, суматоха, и вдруг навалилась ночная тишина, звездная пыль над головой, мелодичный стрекот светлячков в траве, волнами цветочные запахи. Они говорили о единственном совместном событии в их жизни – прошедшем дне. Проживая и прокручивая его с новыми эмоциями и новыми чувствами. Ирина вдруг расплакалась. Сергей принялся целовать ее лицо часто-часто, поцелуями собирая влагу, вытекающую из синих глаз.
– Сережа, не уезжай! Всё не то и не так… надо поговорить, объясниться... Всё как-то не по-человечески. Всё не так… – мучительно повторяла она.
Но он только улыбался и гладил по волосам:
– Что ты?! Всё так! Всё прекрасно!
В самолете мгновенно уснули. В Толмачево он быстро купил ей обратный билет. Горячо обняв и пообещав писать, как прежде, убежал на свой рейс, который уже объявили – всё!
Только болезненно щемящее послевкусие от произошедшего, то ли сожаление, то ли недосказанность.
До самолета еще два часа. Впереди выходной – выспаться она успеет. Идти к Катерине смысла нет – надо будет объяснять, как вернулась в Новосибирск, у обеих начнутся слезы...
Ирина села на лавку и задумалась – что-то надо было предпринять.
Она правильно рассчитала – дома была только Шурочка. Александра Васильевна, чуть удивившись, вскинув при этом тонкие выщипанные брови, впустила Ирину в квартиру и нацелила на нее вопросительный взгляд.
– Александра Васильевна, это я, Ира Макарова! Здравствуйте!
– Здравствуй, деточка! А разве ты не уехала… в этот, как его... Бийск?!
– Да, уехала! Я здесь проездом! Хочу записку оставить Андрею, передадите?
– Конечно! – и пыхнула сигареткой. – Всё скажу и все передам! Не волнуйся, красавица, будет всё в лучшем виде.
Бумаги нет, карандаша тоже. Вот, салфетка осталась аэрофлотская… «Ресторан “Садко”, 12 сентября, 20:00. Ирина» и добавила растекшейся помадой: «Люблю». И бегом обратно в аэропорт, успела впритык.
Последний месяц лета был особенно дождливым. Деревья рано пожелтели, поникли. Утром уходила, вечером возвращалась. Уставала. Оставался еще месяц проверки. Видеть эту столовую уже не могла. По привычке ждала писем. Письмо пришло одно, в двух конвертах. На последнем – множество цветных заграничных марок. Оно немного расцветило рутинную жизнь, но только совсем немного.
За месяц купила билет на поезд. С большим трудом договорилась об отпуске за свой счет. Списалась с подругами о встрече, пригласив их на день рождения двенадцатого сентября в кафе «Садко» в Новосибирске. И ждала, ждала сентября с большой надеждой на перемены.
Двенадцатого сентября примчалась в Новосибирск, казалось, быстрее того паровоза, на котором ехала сама. Катерина не успела открыть дверь, как любимая девочка выкрикнула:
– Ресторан заказала?
В ответ тетка только руками всплеснула:
– Да что с ним будет?! Ты на себя посмотри! Похудела-то как!
– А мама? Мама приедет?
– Нет, не приедет! Зато смотри, какой подарок прислала!
С этими словами Катерина развернула бумажный пакет и вынула что-то ярко-синее. Платье! Да какое красивое! Синее в белый горох. Лиф облегающий, а юбка – по косой, покружишься, и она большой волной вокруг тебя волнуется. Ирина тут же и примерила, закружилась. Такая синева вокруг разлилась. Красавица – глаз не оторвать! Катерина всплакнула от избытка чувств. Про Мелехова – ни слова. Молодая не спрашивала, старшая – не рассказывала.
Двенадцатого сентября, по просьбе Ирины, стол накрыли недалеко от входа в кафе. Гостей немного. Две близкие школьные подруги не приехали: Семенова зависела от мужниного приезда-отъезда, Яхина строила планы только с одобрения дражайшего супруга. Данное мероприятие, надо полагать, им не было одобрено. Гули также не было. Не отпустили. Оно и понятно – объект закрытый.
Остальные, в том числе боевые институтские подружки Таня Сорокина и Люба Колбина и еще две однокурсницы, оставшиеся в городе после института, с новенькими мужьями, прибыли с цветами и подарками.
Всё же к такому количеству комплиментов, начиная от вахтера и заканчивая метрдотелем, и к такому искреннему восхищению Ирина не была готова. Сели за стол. Мелехов опаздывал… Ирина нервничала: вдруг Шура не передала ту салфетку с помадной почеркушкой? Уверяла ведь, что передаст…
– А вот и сам жених! – с этими громкими, на весь зал, словами метрдотель ввел смущенного Андрея с ромашковым букетом в руках. Жених? Почему жених? У Ирины в голове вмиг что-то щелкнуло. Люба с Таней переглянулись. Катерина полезла за платком. Остальные гости принялись удивленно переговариваться. Тем временем официанты придвинули кресло к имениннице и посадили Андрея рядом, во главе стола.
Принялись пить за здоровье красавицы Ирочки, за молодца Андрея. Затем как-то всё двинулось по иному сценарию: тосты пошли за новую молодую семью. То ли гости быстро опьянели, то ли и правда выглядело всё это застолье свадебным? Каждый подходил к Ирине, говорил, какая она неотразимая, какая она... как повезло Андрею.
Мелехов слушал, вначале молча, опустив глаза, кивая при этом головой. Затем, как очнулся, «вытащил» свою улыбку, «надел» ее и далее, буквально дурашливо, раскланивался со всеми. Всё закружилось в сладко-цветочном вихре, и они с Андреем были в этом блестящем потоке, в самом его центре.
– Ты что творишь? – зашипела Катерина, наконец добравшись до Ирининого уха.
– Нет от Сергея писем! Нет! Не пишет, совсем… – твердым голосом сообщила ненаглядная девочка.
Играла музыка. Пел бессмертный Джо Дассен. Ирина вытащила упирающегося Андрея на танец. Первые два куплета он сквозь зубы выговаривал, что не готов жениться, никак не готов, совсем не готов. На третьем словарный запас иссяк, Мелехов как-то обмяк, заглянул в ее потемневшие, так что в них не видно зрачка, блестящие глаза и прижал Ирину к себе:
– Поймала ты меня, Ирка! Очень хочешь? Да? Ну, тогда давай… поженимся, что ли! Шуре ты больно нравишься.
К столу вернулись почти семейной парой.
Поздно вечером с ними прощался весь ресторан. Вышла даже кухня. Катерина оставила щедрые чаевые. Все улыбались, поздравляли, говорили пожелания, обнимали Ирину и хлопали по плечу Андрея.
Букеты еле влезли в заказанное такси. Мелехов, усадив женщин в машину, решил дать себе передышку.
– Вы езжайте, я другим поеду…
Сообразительная Катерина крикнула таксисту – стой! – кряхтя, вылезла наружу:
– Иди сюда! – и, махнув рукой Андрею, придержала дверцу машины: – Садись! К нам поедешь! Чего уж там!
Во вторник утром Андрей повел Ирину в загс со словами:
– Бабушка настаивает!
Днем позже в Бийск полетели три телеграммы. Одна – в отдел кадров завода со справкой из загса и заявлением на открепление по причине замужества, вторая – в столовую, с заявлением об увольнении по собственному желанию, третья – Гуле: с просьбой собрать вещи и выслать с проводником поезда. Вместе с вещами та прислала три письма от Сергея Томина. От себя – сухое поздравление с бракосочетанием. Больше Ирина с Гулей не виделись и не общались.
Часть четвертая
Новосибирск. 1984–1991 гг.
«Сегодня двенадцатое сентября. Я лежу у себя в кубрике, а ты, мысленно, садишься рядом со мной…»
«...не могу отправить эти письма, они путешествуют со мной по морям, жаль, но ты их получишь через три месяца…»
«…я помню те далекие качели…»
Год спустя Ирина перечитывала эти письма и плакала.
– Не реви! Слишком всё идеально... в его голове. Будем считать, что он тебя придумал, – Катерина вставила свои «три копейки» в сценарий развернувшейся драмы.
Накануне Катерина получила письмо от Сергея уже на свое имя. С криками, со слезами заставила Ирину коротко ответить: «...ты хороший во всем, но я вышла замуж… прости!»
– Что ты голосишь? Так будет честно! Всё, закрыли эту тему! – Катерина одновременно пыталась успокоить рыдающую Ирочку и наконец покончить с романтической бессмысленной перепиской. Получалось громко, много слез и почти скандально.
Елена, приехавшая накануне, оказавшаяся свидетелем данного разговора и помалкивавшая всё время, только глазами хлопала и диву давалась: её ли это девочка – со страстями и бурными слезами?
После знакомства с зятем Елена призадумалась: видно, плохо знала свою дочь. Андрей показался ей расхлябанным и инфантильным, но в обаянии, доброжелательности и привлекательности ему было не отказать. Зато бабушка, Александра Васильевна, впечатлила: яркая во всем, ясная умом и рассудком, крепкая словцом.
Мирному, почти праздничному жизненному настрою внука и боевому характеру Шурочки и Елена, и Катерина немало удивлялись. Обсудив зятя и его родственницу, предложили молодым купить комнату в коммуналке, «на пока». С деньгами помогла Елена.
Коммунальные квартиры остались на улице Шлюзовой. В трехэтажном доме коммуналки занимали два верхних этажа. Жильцы все молодые, работающие с утра до вечера. За порядком присматривала Валентина Петровна, или Валя-старожилка. Называлась «старшей по квартире», следила за дежурствами по уборке мест общего пользования, выключала лампочки, звала к общему телефону. То ли от великого любопытства, то ли от скуки, молча собирала сведения о жильцах... Впрочем, никто ничего не замечал или делали вид… Все жили обычной жизнью советских людей.
Через год, в конце восемьдесят четвертого года, родилась Катя. Молодые родители принесли малышку из роддома, и родственники обступили розовый с оборками конверт.
– По-моему, на Леночку похожа, – надев очки, заявила Катерина.
– Не-е-ет! Ты что? – внимательно разглядывала Елена внучку. – Вылитая Александра Васильевна!
– Девочки, не спорьте! Вылитая я… в молодости, – без ложной скромности громко согласилась Шурочка.
– Она похожа на мою маму, – раздался голос Андрея над их головами.
– На чью? – удивилась Ирина, вскинув на мужа глаза.
– На мою... маму, – повторил Андрей и добавил: – Я хорошо помню её молодой. Зато совсем не представляю ее нынешней.
Замужество, такое желанное и отчасти выстраданное, принесло радость только в самый первый год. После рождения дочери хлопоты и заботы накрыли Ирину с головой. Андрей, по словам Шурочки, «отвязался», то есть тот самый поводок ослаб, и он вновь пропадал на работе, в ресторане, сутками. Через год, отправив дочь с Катериной в Игарку, Ирина очнулась и представила самой себе обвинительное заключение.
За это время она в совершенстве освоила мастерство скандалов. В комнате билась посуда, то и дело слышался испуганный плач ребенка и её собственный крик. Соседи по коммунальной квартире возмущались, делали замечания. Особенно старалась Валя-старожилка.
Ревность, раньше совсем не знакомая Ирине, заполнила даже отдаленные душевные и телесные уголки. Справиться с ней не было никаких сил. От обиды всё внутри болело и рвалось на части. Елена звонила редко, а вот Катерина названивала каждый день. Просила пригласить к телефону Ирочку.
– Это ты, что ли, Ирочка? – громко выговаривала в общем коридоре Валентина Петровна. – Какая же ты Ирочка?! Ты фурия и гарпия! Тьфу на тебя! Ребенка бы пожалела! Орешь как скаженная! Совсем мужика ревностью замучила!
Теперь Люся Копейкина нередко наблюдала занятнейшее зрелище из окна своего кабинетика, как её ненаглядный Андрей Мелехов с чемоданом вышагивал в сторону бабушкиной квартиры, а через некоторое время – обратно, в сторону своей новой прописки. Развлечение сменилось злорадством, позже – грустью.
Не сказать, что Андрей плохо относился к жене, скорее не знал, что делать в новом статусе мужа. Он много лет был для женщин только любовником, а сейчас… Раньше обнимал крепко-крепко, и Ирина быстро успокаивалась, теперь же раздражалась и просила убрать... Он то не так обнимал молодую жену, то вовсе ей мешал. И куда, прикажите, девать свои длинные руки-ноги? Как помогать с домашними делами, например, со стиркой, если в общей кухне стояла новенькая стиральная машинка «Малютка»? Посуду мыл, гладить не умел и не хотел, что еще? Ах, да! Полы мыл с удовольствием, но потом сбегал на работу с чувством выполненного долга.
Вот в качестве отца он был хорош, хотя и крайне редко. Приносил игрушки маленькой дочке, катал ее в коляске на прогулку, с удовольствием играл с ней или смотрел мультики, сидя на новом ярко-зеленом синтетическом паласе.
Ирина делала редкие набеги в бар с маленькой дочкой на руках, к ужасу Андрея и смеху персонала. Ничего криминального не находила, только отмечала, что женщины роились вокруг мужа, как и прежде.
– Ну что ты злишься? – примирившись после очередного скандала, уговаривал он Ирину. – Скажи, что я должен делать? Ты хотела… мы поженились, дочь растет... Теперь-то что? Куда я денусь? Я же твой законный муж! Даже если... погуляю, то вернусь...
От этих слов Ирину подкидывало, она просто зеленела, но членораздельно сформулировать доводы не могла. Только понимала, что это ревность ко всему, что окружало Андрея. Прежде всего – к работе, это большая часть суток, плюс – видимые и невидимые ею, Ириной, женщины, их было тоже много, и всем было с ним хорошо, и ему было со всеми хорошо, только ей доставались крохи его внимания, участия и присутствия.
Андрей же при таком раскладе торопился из дому, домой же возвращаться – не торопился.
Она вышла на работу не без участия Катерины – в статистическое управление. Работа была интересной, коллектив хороший, но что-то в ее жизни было не так. Будто Андрей обманул, и обманула сама жизнь, коварно, как обманывают маленьких: обещалось одно – подсунули другое.
Маленькая Катя, несмотря на громкую жизнь молодых родителей, на удивление росла спокойной и послушной девочкой. Очень была похожа на маленького Андрюшу.
Она рано заговорила, перед уходом в детский сад тщательно собирала куклу Аленку, терпеливо пережидала очередную перебранку родителей и послушно бралась за чью-нибудь родительскую руку.
Соседи по коммунальной квартире жаловались Катерине, особенно старалась Валя, но тетка только вздыхала и поспешно забирала маленькую Катю к себе. В телефонных разговорах с Еленой вздохов было меньше, всё же берегла свою Леночку.
* * *
В тот год, в начале декабря, Ирина подала на развод. Андрей удивился больше всех.
– Какой развод? Ты что, Ирка? – веселился муж. – Ты с таким рвением неслась в это замужество, теперь с таким же… в развод?! Зачем разводиться-то? Ведь живем всего-ничего, а?!
Он пытался договориться, по совету Шурочки, найти компромисс. Хотя с трудом представлял, что это значит и что из этого получится. Но Ирина слышать ничего не хотела. Ирина хотела развода, ровно так, как хотела замуж.
Растерянность мужа, уговоры Елены и Катерины, попытки Александры Васильевны «серьезно поговорить» про ответственность – всё было напрасно.
День рождения маленькой Кати был последним семейным праздником, но всё же праздником, хоть и с налетом грусти. Девочка получила много подарков, в том числе красивый двухъярусный, весь в розовых оборках, цукатах и разноцветных свечах торт с большой цифрой «5» на макушке – в виде леденца.
Шестилетний брак, горевший подобно большому костру, затих, потух и рассыпался на множество искр. На месте большого пламени в душе Ирины осталась ямка, ничем не заполненная: ни ненавистью, ни сожалением, даже интереса не было. Саднило только изредка, когда по воскресеньям отец и дочь расстилали газеты на паласе, в центре комнаты, выкладывали краски, раскатывали листы ватмана и принимались рисовать картины одновременно, с разных сторон, постепенно воссоединяясь в середине полотна к большому обоюдному веселью.
Две головы: одна темная, лохматая, другая – светлая, с бантом или аккуратными косичками, соединялись в созидательно-творческом деле.
Жизнь стала тихой и почти незаметной для соседей. Валя, спешащая на все звонки, открывала дверь и любезно здоровалась с Андреем, попутно докладывая, чем на данный момент его девочки заняты.
Приходящим отцом Андрей стал еще лучше. Его еженедельные появления стали праздниками для дочери. Он сам стал праздником. Выглядел аккуратно, настроение веселое, непременно подарки, совместные походы в парк, кафе-мороженое, и никаких отказов для дочери.
Да и с Ириной отношения наладились. Теперь они были ровные, в основном договорные, и строились исключительно вокруг дочери Кати.
Совместных дел между бывшими супругами не водилось. Как будто не было сумасшедшей страсти, любви, совместного хозяйства, в итоге остался общий любимый ребенок, который соединял ставших чужими людей, вынужденных исполнять свой родительский долг. Долг они выполняли старательно и хорошо.
Катерина только вздыхала, Шурочка загадочно попыхивала вечной сигареткой. Отношение Елены ко всему происходящему неизвестно – она жила себе в своей Игарке, раз в год принимая в гости любимую дочь и ненаглядную внучку.
Наконец, Катерина не выдержала.
– И долго ты так ходить будешь? – смело проговорила, сидя на диване.
– Что надо делать? – Ирина недовольно отвернулась к телевизору.
– Есть же ленинградский адрес его сестры. Садись и пиши…
– Ты что?! Нет, я не могу! – торопливо прервала ее Ирина.
– Не могу! Могу! Пиши давай! Спросишь адрес Сергея. А впрочем... Нет, для начала: не женат ли? А то всякое может быть! Потом уже адрес. А может, наоборот? Короче, сама придумаешь. Вот тебе бумага, ручка, садись! Никаких «нет». Садись, говорю, пиши: дорогая Света, пишет вам Ирина Макарова. Ну и так далее...
В освободившемся от Мелехова жизненном пространстве Ирина вдруг обнаружила много интересов: полюбила слушать джаз, завела «шапочные» знакомства среди подруг музыкантов и их самих, занялась обновлением гардероба, сохраняя сине-голубой цветовой спектр, при помощи портнихи, принятой из рук проверенных знакомых.
Увлеклась чтением, завела пунктирные знакомства в подпольных модных книжных кругах. Прочла несколько запрещенных советской властью книжек, в том числе Солженицына, погрустила и сфокусировала интерес на книгах Дюма-сына.
Иногда бегала на свидания. В дом никого не приводила. Если случалось уходить «в ночь», то маленькой занималась старшая Катерина. Мужчины были разные, в том числе и женатые. Внимание и ухаживания принимала благосклонно, но без особого интереса. Свою сексуальную нужду утоляла энергично, но без страсти.
В стране вовсю шла перестройка. Телевизор без устали вещал о результатах этой самой перестройки. Лились речи, давались клятвы, шумели митинги. В общем – жизнь была заполнена, в частности – нет. Не было человека, ежеминутно, ежедневно восхищавшегося ею. Мысль, а с нею надежда, что всё еще будет, не покидала Ирину.
Три месяца спустя пришло письмо из Ленинграда. Светлана писала сухо и коротко, но каждая буква, каждая строчка были наполнены упреком.
«Сергей не женат. Женится ли он когда-либо после такого чудовищного предательства? Он вас любил и любит до сих пор. Вы же сломали ему жизнь. Сейчас он живет в Клайпеде. Вот адрес…»
– Тьфу, дел-то, – только и махнула рукой Катерина, признаваясь самой себе, что все три месяца трусила – придет ответ или нет.
Ирина, обрадовавшись обретенным надеждам, принялась размышлять: написать письмо, полное раскаяния, или отставить объяснения, а послать телеграмму, спросить разрешения на письмо? Решила: пошлю телеграмму с текстом «Можно тебе написать?»
Ждать пришлось два месяца. Наконец пришел короткий ответ: «Да».
Письмо писалось две недели. Вначале сели писать с Катериной, но вскоре пришлось отказаться от совместных посиделок: Катерина принималась шмыгать носом уже через несколько минут, Ирина же держалась стойко.
Подробно описала глубокое любовное разочарование и высказала сожаление о случившемся. В серых тонах – разочарование в семейной жизни, в самых нежных красках – о дочери Катюше. Единственной радости и надежде.
– Всё, написала! – сообщила она Катерине в один из дней. – Тебе прочитать?
– Не-е-ет! – засопела Катерина. – Сами... Да ну вас!
* * *
Ответ пришел к майским праздникам. Ирина с конвертом в руках торопливо зашла к себе в комнату, быстро раздела дочь, сунула ей яблоко и присела на край стула.
«Дорогая Ирина, в отличие от тебя я живу узким кругом – рабочие рейсы и незначительная личная жизнь в лице соседки Любы. Люба – проститутка…» – Ирина откинулась на спинку стула и подняла глаза. А что ты хотела? Ты честна, и он откровенен.
«Сейчас я в больнице, в Ленинграде. Плановая госпитализация с ногой. Если ты помнишь, старая проблема. Лежать мне еще как минимум две недели. Поэтому можешь приехать. Если, конечно, ты хочешь. Тебя встретит Светлана, только дай телеграмму…»
Хочешь? Конечно, хочу! Дочь оставлю Катерине, та только рада будет. Билеты на самолет туда – обратно опять же Катерина поможет достать. На работе договорюсь, так, еще… Мелехову говорить ничего не буду, ему не обязательно знать.
Отбила телеграмму с датой приезда и принялась собираться. Всё время думала-решала, как состоится встреча.
Вроде всё продумала до мелочей. Светло-серый плащ, платок синего оттенка на шею, элегантная сумочка в руках. Чуть горьковатые духи, немного туши, нежный оттенок помады, неброский маникюр. Сценарий разговора держала в голове от начала до конца – вроде убедительно. Лишь никак не могла определить линию поведения с сестрой Светланой. Внутренне Ирина боялась и встречи с ней, и разговора, а главное – оставаться с ней с глазу на глаз.
В аэропорту Ленинграда Ирина взяла себя в руки и, тряхнув головой, пошла навстречу судьбе. Светлана встретила сдержанно, глядела мимо, говорила коротко.
Привезла гостью домой, напоила чаем, написала на клочке бумаги адрес больницы: 1-й Военно-морской клинический госпиталь, Старо-Петергофский проспект, дом 2. Описала маршрут, положила перед Ириной запасной ключ от входной двери и, извинившись, торопливо ушла по делам.
Ирина отметила абсолютную несхожесть брата и сестры. Сестра – миниатюрная, элегантная, Сергей… не знаю, какой он сейчас. Прошлась по комнатам, рассмотрела все фотографии и присела на тахту, вдруг представив себя здесь с Катей. Тут же вспомнила, что вечером необходимо позвонить Семеновой, договориться о встрече.
Звонок раздался неожиданно. Ирина растерялась: открывать – не открывать? Хозяев нет. Всё же решилась – открыла.
За дверями стояла девушка в домашнем коротком халате, с небрежным пучком светлых волос на макушке. На чистом, без какой-либо косметики, лице гуляло искреннее любопытство:
– Э-э-э, здрасьте! Теть Света дома?
– Здравствуйте! Нет. Ушла десять минут назад. Что-то передать?
– Ничего... Пожалуй, еще зайду вечером. А вам составить компанию? В больницу к Сергею? – вся – сплошной интерес и любопытство.
– Спасибо. Не стоит. – Ирина растерялась. – Извините, – и поспешно закрыла дверь.
Это что или, вернее, кто? Люба? Если это она, то на лбу у нее точно не написано – проститутка, а написано – ангел земной. Появление Любы точно не входило в сценарий. Знала – да, но знать – это одно, увидеть – это другое.
Ехать до больницы пришлось долго. Пока Ирина кочевала общественным транспортом по городу, успела немного его разглядеть. Город понравился. Ленинград давал особое ощущение свободы. Сразу почувствовала особый ритм города – неторопливый, даже вялый, расслабленный...
Но чем ближе подъезжала, тем больше волновалась. Внутренне собираясь в комок: увижу, как встретит, что скажет?
Больницей оказался старый, важный, основательный трехэтажный домище. Ирина обошла кругом, прежде чем нашла главный вход со справочной.
Поднялась на второй этаж и прошла по коридору. Дверь в палату была настежь открыта. Она мгновение постояла, затем громко постучала по деревянному косяку.
– Можно? – заглянула в палату.
На табурете, пристроив костыль рядом, в больничной пижаме сидел повзрослевший, а скорее постаревший Сергей. Взгляд жесткий, спина прямая, весь собранный – что это?! Может, зря… приехала, может, вообще всё – зря?!
Ирина вспомнила, что ничуть не помяла плащ, косынка лежит ровной волной, в руках – красивая сумочка, и, несмотря на дождь, тушь не размазалась. Тряхнула головой и смело вошла в палату.
– Здравствуй, Сережа!
– Привет! – тихо ответил он.
Шесть железных коек с продавленными сетками, застеленные казенными застиранными одеялами, были пусты.
Помолчали, разглядывая друг друга. Наконец протянул руку:
– Садись! Как доехала? Светка встретила?
– Да, всё хорошо! И встретила, и накормила, и... вот, ключ дала…
Почему-то было очень тихо. В палате они сидели вдвоем, в коридоре тоже не было слышно голосов, звонков, что там еще должно было быть, даже дождь за окном затих. На полу возле Ирининого зонта набежала маленькая лужица.
– Ты не промокла? – наконец улыбнулся, взял за руку. – Ты всё такая же... красивая! Я всё вспоминал… лётное поле, помнишь, ты плакала... твои слезы... синие, как твои глаза.
– Простите! – в комнату, смущаясь, бочком вошел мужчина в такой же полосатой пижаме и с перевязанной рукой. Робко улыбаясь, на цыпочках, прошел к тумбочке, поискал там что-то, нашел и, смешно сутулясь, выскочил за дверь.
Ирина с Сергеем рассмеялись.
– А где все, Сережа?
– Я сказал, что ко мне… девушка приедет. Вот… тактично ушли. Они в столовой сидят.
Во всем чувствовались неловкость и смущение. Говорить было совершенно не о чем. Ирина хотела его приласкать, но он отклонился. Выглядел неважно… Голова не мыта, острая щетина на щеках и подбородке, пожелтевшая кожа на острых скулах, под глазами – тени. Весь он, изрядно похудевший и вытянувшийся, вызывал острую жалость.
– Больно? Нога болит?
– Сейчас уже нет. Немного еще... Смотри, дождь закончился. Пойдем, погуляем? А то ребята давно уже сидят, еще до обеда…
Она спустилась вниз, он догнал ее спустя несколько минут, одетый в больничную куртку.
Редкое солнышко баловало светом и теплом. Обновленная природа радовала глаз. На клумбах и в саду набирались бутоны и взрывались цветением нарциссы, крокусы, гиацинты и тюльпаны. На деревьях проклевывалась молодая листва, больничный газон покрывался сочной молодой травой. Прошлись по дорожкам. Подышали полной грудью. Стоял сильный аромат черемухи и сирени. Подивились погоде-природе. Голова пошла кругом то ли от наступающей весны, то ли от близости друг друга. Нашли скамейку, сели.
– Расскажи мне о своей дочери! Какая она?
Ирина немного удивилась, но принялась рассказывать. Вначале не торопясь, затем всё более и более увлекаясь. Описала внешность, затем характер, привычки, взаимоотношения с большой Катериной, рассказала про маленькие семейные недоразумения.
Смеялись вместе над тем, как маленькая Катя просит свою большую подружку и крестную не занашивать сапоги, а главное – носить аккуратно и реже, решив, что они перейдут ей по наследству. Или как выпрашивала завести кота для кошки Василисы. Доводы приводила весьма толково и красноречиво, утверждая, что в человеческой жизни всем есть пара: у мамы – папа, у Катерины – жених, чем кошка Василиса хуже? Привела себе мужа, кота Василия, и тоже хочет быть счастливой. Чем закончилось? Да выгнала я этого драного кота с разбойничьей мордой, и все дела! Два дня дочь со мной не разговаривала. Два дня! Характер! А вот еще смешной случай был. По субботам ходим к крестной лепить пельмени. За ужином уговариваем Катюшу съесть ещё, хотя бы один пельмешек, и что ты думаешь?! Она, видимо, эти пельмени рассаживает у себя в животе на стульчиках. Так вот, после долгих уговоров вдруг выдает: а пусть по двое на стульчиках сидят! Представляешь?
– Я уже твою Катюшу люблю! Скажи, у нее такие же синие глаза?
Ирина пожала плечами:
– Нет! Она очень похожа на Андрея. Любят друг друга и прекрасно обходятся без меня.
– Знаешь что, ты подожди меня здесь! – неожиданно Сергей резко встал, живо захромал до крыльца и исчез в подъезде больницы. Через несколько минут вышел в гражданской одежде. – Пойдем!
Она не спрашивала – куда, поняла – домой. Засеменила за ним. Поймали машину. Сели. Приехали. Торопливо поднялись на этаж. Вдруг Сергей притянул ее к себе и начал жадно целовать. При этом приговаривал, как в бреду:
– Нет! Не могу!
Ирина оторопела от этих его слов, отстранилась...
– Что?! Что…
– Уходи… Нет, нет! Постой! Нет! Не могу! Прости, прости… люблю, люблю…
У нее в голове начались завихрения. От изумления то открывала рот, то закрывала, совершенно не зная, что сказать и что делать. При этом он торопливо открыл дверь своим ключом. Вошли. На пороге вновь принялся целовать. Ирина совсем потерялась. Целовались бесконечно долго. Наконец скинули обувь, одежду и закрылись в его комнате. Она только утром вспомнила про Светлану, так упоительна была их первая ночь.
Ночью, когда любовные объятия размыкались, разглядывали в широком окне ленинградские фонари. Разные по своей форме и конструкции, они казались волшебными. Ирина успела разглядеть и особый свет – его было либо слишком много, либо слишком мало. Успела подумать, как это похоже на их отношения с Сергеем.
– Очень люблю такой вот Ленинград. «Уличный фонарь Ленинграда есть не просто утилитарное сооружение, но и весьма значительная часть всего архитектурного ансамбля», – строгим лекторским голосом процитировал Сергей. – Как тебе такое сообщение? Это для гостей Северной столицы. Кстати, ты – гость! Но, наверное, так ничего и не увидела…
– Тебя, тебя увидела... – и накрыла его двигающиеся губы поцелуем.
Осадок от его непонятного бормотания на лестничной площадке под многими ласками растаял. Много времени спустя Ирине вообще стало казаться, что она ослышалась. Зато отчетливо слышала плавающие в сумерках светлой ночи звуки поскрипывающей, узкой, довольно жесткой тахты под собой.
И позже, когда лежала в темноте, распластавшись в точности по его телу, словно пересекала ночное море на небольшом плавучем средстве, положив подбородок на выемку его шеи, чуть ниже уха… Он крепко обнял ее и шептал…, запоздало вспомнив при этом, что не брит и наверняка скулы, шея колючи для нее. Уже засыпая, она прислушивалась к его бормотанию… Моя, моя…
Утром быстро и торопливо расстались. Договорились, что она ждет его звонка, и... дальше вместе, только вместе, втроем.
Сергей вызвал такси. По дороге он вышел возле больницы, торопливо поцеловав, она уехала в аэропорт, оттуда – в Новосибирск, домой. Уже в аэропорту Ирина вспомнила про Семенову, так ведь и не созвонились, не встретились.
* * *
Дома Ирина развила бурную деятельность. Мать и Катерину поставила в известность – с Сергеем всё серьезно. Жду приглашения.
Далее всерьез взялась за обновки себе и дочери. Не поедет же она со старым гардеробом?! Необходимы новые вещи. Начинается новая жизнь.
Тут как раз Катерина позвонила – в ЦУМе завоз импортных шмоток. Побежала, отстояла несколько часов в очереди и купила чудесное ярко-синее пальто чешского производства. К нему еще сапожки и сумочку, ну и там по мелочи.
И принялась ждать. Ожидание затянулось. Летом, в отпуск, Ирина с дочерью ездили к матери в Игарку. Привезли с собой главные новосибирские гостинцы: пачки сладких кукурузных палочек, наборы пирожных «Новосибирские» и целую авоську с пепси-колой, которую тогда начал уже выпускать Новосибирский пивкомбинат.
– Куда столько?! Боже мой, диковинное какое! – растроганно восклицала Елена.
В родительском доме было хорошо, как всегда, уютно, тихо. Упругие, складочка к складочке, накрахмаленные шторы на окнах, подоконники заставлены горшочками с фиалками; нежные обои в цветочек в комнатах, покрашенные масляной краской до середины, дальше – побеленные стены на кухне. В спальне – белейшие покрывала на кроватях, сами кровати – с высокими железными спинками, с круглыми блестящими набалдашниками. В ванной – темно-зеленый цилиндрический титан, теперь его вновь топили, горячая вода была с перебоями. В коридоре – черный телефон на длинном проводе, покрытый аккуратной, с вышивкой, салфеткой. И еще запах по утрам – молока, купленного на рынке, и чая, грузинского, первый сорт.
Елена, следуя своей привычке, про Сергея не спрашивала, только всё тревожилась.
С Катюшей ходили в гости к Яхиным. Туда же пришла старшая Семенова. Изрядно постаревшая, но такая же несгибаемая. Ирина получила порцию новостей о подругах.
Ирина Яхина – мать благородного семейства: двое детей, муж-партработник. Всё у нее сложилось наилучшим образом, только в гости к себе не зовет и знается с родней редко. Семенова воспитывает маленькую дочь и ждет мужа из длительных морских командировок.
Сидя за столом, перебрали прошлое и обсудили будущее всех трех подруг. Ирина возвращалась домой со знакомым чувством расставания. Шли вечером. Катюша устала, просилась на руки. Ирина отговаривала, была на каблуках. Дочь настаивала, капризничала. Вдруг кто-то тронул за рукав:
– Привет, Макарова! А-а-а, ты ведь теперь Мелехова! Знаю, знаю...
– Разуваев! Прив-е-ет! – как ни странно, Ирине было приятно видеть бывшего соседа.
Он молча поднял на руки хныкающую малышку и нёс ее всю дорогу, мгновенно уснувшую.
– Про меня ты знаешь, расскажи, как сам живешь, сосед? – Ирине стало весело.
Весь Разуваевский прикид указывал на то, что его жизнь полна событий. На голове вместо золотистого чубчика – короткий светлый ёжик волос, тяжелая кожаная черная куртка сидела криво, была чуть великовата, особенно в плечах, на шее ярко желтела толстая цепочка, на ногах – раззявленные тяжелые бутсы. Никак в братки подался?!
– Всё под контролем! Жизнь наша только начинается!
У Ирины вмиг сошло веселье. Разуваев шёл тяжело, топал громко. Шальная неудержимая энергия булькала и изливалась, распространяя запах потного тела, нечищеных зубов, тяжелого курева.
До дверей дошли молча. Молча занес Катюшу. От предложенного чая отказался и тихо исчез – как всегда! В день отъезда кто-то позвонил в дверь. Елена вернулась, растерянно улыбаясь, с большим букетом роз.
– Это тебе! Еще и записка есть! Прямо как в кино!
Ирина, развернув клочок бумаги, прочла: «Прощай, королева!» Тоже мне… трубадур северный! Цветы – в вазу, записку – в мусорное ведро.
Вернулись к себе на Шлюзовую. И всё как всегда! Катюша ходила в садик, встречалась регулярно с отцом, с бабушкой Шурой. На зиму Андрей купил дочери первую цигейковую шубу и шапку, Ирина – красивые рукавички. Дочь радовалась обновкам, смеялась, висла на отцовой шее. Удивительно, как же они стали похожи. Даже волосы у Кати потемнели. Обнимутся – и не понять, где чья макушка!
По выходным ходили гулять на Красный проспект. Если была Катерина, то пили кофе там же в баре и ели пирожное. Если вдвоем с дочерью, то шли в бар гостиницы «Новосибирск». Ели мороженое и пили лимонад.
Надвигалась зима. Настроение почти зимнее: пустое и холодное. Не радовали покупки, вечеринки, мужчины. Не выдержала, как обычно, Катерина:
– Ты чего это ходишь?
– А что надо делать?
– Как что? Звонить, писать... Вдруг у человека случилось что-то?! Вдруг он… уже умер!
– Да ты что такое говоришь?!
– Вот то и говорю! Пиши его сестре. Так, мол, и так… полгода жду, жду, а вестей нет.
– Я подумаю…
Подумала и написала Светлане письмо. Короткое, но настойчивое, и получила ответ, такой, же короткий и резкий.
«Если вы определились в статусе, тогда имеете право требовать и знать, что Сергей на работе в Клайпеде. Адрес вам известен…»
Наутро Ирина растерянно сообщила Катерине:
– Клайпеда! Надо ехать!
– Вот и хорошо! Поезжай! Путевку возьми в Ригу, а оттуда сама в Клайпеду... Там же всё рядом, – посоветовала многоопытная Катерина, поездившая к тому времени по многим местам.
Ирина заранее записалась на отпуск, на июнь. Встала в очередь на путевки. Внесла предоплату. И принялась снова ждать, теперь уже отпуска.
* * *
Членов экскурсионной группы Ирина не запомнила. Как только прилетели в Ригу, на нее напал страх: зачем приехала? вдруг не захочет видеть? не вспомнит, как зовут? В голове всплыла та непонятная сцена на лестнице, его полубезумное бормотание. Наконец выбрала момент, подошла к руководителю группы, сильно накрашенной молодой женщине, и попросилась в Клайпеду.
– У вас там что? – спросила руководительница, подняв шелковые брови. Ирина растерялась. – А, свидание?! – продолжила дама. – Непременно с капитаном дальнего плавания?! Что ж, понятно! Успехов вам, милочка! Только не вздумайте опоздать к отъезду...
На ресепшене расспросила, как добраться до Клайпеды, а заодно и до морского пароходства. Попросила забронировать номер... Пожалуй, люкс! На двое суток! В самой лучшей гостинице!
Рано утром села в электричку Рига – Клайпеда. Доехала без приключений. При выходе в город взяла такси, приехала в одноименную гостиницу «Клайпеда». Едва разобравшись с номером, сдав дорожную сумку, вновь взяла такси – и в порт!
Пока ехала в электричке, всю дорогу лихорадило от волнения, а тут вдруг успокоилась. Вспомнила свое ленинградское состояние – вялое, словно во сне. Такси ехало медленно. Ирина из окна машины разглядывала русские надписи на витринах, промышленные пейзажи, посиделки во дворах, пивнушки. Всё серое, безрадостное, словно за всем этим стоит бесконечная скука. Зато улицы Клайпеды носили романтические имена, как в романах Александра Грина: Замковая, Башенная, Бастионная, Рыночная, Якорная... С ума сойти! Море тоже неторопливое, тяжелое. Чайки белыми праздничными пятнами расцвечивали серый морской пейзаж. Город одной улицы, вытянутый вдоль береговой линии. Ирина заметила странную сцену, словно фотографическую, – мальчишки на плоту. Плот почти не двигается, словно замерз. Если бы детей не было, то получился бы обыкновенный городской промышленный пейзаж. А тут выходит, что они плывут и вроде вышли в открытые воды, но при этом все замершие, кроме волн и чаек… Интересно!
Ирина вдруг очнулась: где я его буду искать? Ведь звания его не знаю! Только имя и фамилию, да еще, что торговый флот, и больше ничего!
Такси остановилось возле ворот пароходства. Она расплатилась и вышла. Странно, но никто ее не остановил, хотя она поздоровалась и даже кивнула охране в будке, надеясь на разговор, который даст ей возможность понять, в какую сторону идти. Охранник и головы не повернул. Даже собаки – и те лишь лениво шевелили хвостами.
Она прошла к береговой части, надеясь, что работы идут там, и увидела впереди группу мужчин. Их было четверо. Один шел впереди, сильно хромая и глядя себе под ноги, трое других держались чуть позади и громко что-то обсуждали. Один из них положил руку на плечо идущего впереди товарища:
– Сергей!
Ирина от неожиданности вся пошла румянцем, глаза вспыхнули, так велико было волнение.
– Сережа?!
Томин как споткнулся. Побледнел и встал как вкопанный. Друзья, договаривая на ходу, изумленно разглядывали красивую женщину, как нечто диковинное.
– Серега, это к тебе! – залился хохотком один.
– Везет тебе, Серый! – подхватил второй
– Девушка, вы знаете, что вы очень красивая? – не уступал третий.
Ирина, в обморочном состоянии, могла только улыбаться. Сергей стоял и смотрел, то себе под ноги, то на Ирину. Наконец друзья нагляделись и наговорились. Ушли.
– Ирочка! Ты? Здесь? – он наконец-то заговорил. – Я… я растерялся…
– Если ты… Я могу уехать...
– Нет, ты что! Ты такая... Это синее пальто тебе так идет, чайки над головой... словно из этого моря вышла! – вдруг засуетился, бросился обнимать и целовать. Целовались и на этот раз сладко, жадно.
– Ты где остановилась? А впрочем, здесь одна приличная гостиница. Едем?!
Он, так же широко и сильно хромая, вывел ее за территорию пароходства, поймал первую попавшуюся машину, и они поехали. По дороге, видно, окончательно пришел в себя.
– Через мост, пожалуйста! – на мосту купил большой букет цветов и, сияя всем лицом, положил густо пахнущие полевые цветы ей на колени. – Давно я тебе цветов не дарил.
Ирина только улыбнулась, ее еще била дрожь, но приятность предстоящего свидания уже охватила всё ее существо.
В номере всё продолжилось. Страстно целовались, раскидывая вещи по всему номеру, несколько минут слышалось только тяжелое дыхание. Вдруг Сергей откинулся назад, весь бледный, с россыпью пота на лице:
– Больно! Нога!
Ирина совсем забыла про его больную ногу. Весь остаток дня Ирина бегала по своему шикарному двухкомнатному номеру из ванной комнаты в спальню, прикладывая холодные мокрые компрессы к распухшей коленке. Наконец догадалась, из маленького холодильника вытащила весь лед, завернула в широкий мужской платок и привязала к больному месту, сверху закрутив своим шарфом.
– Всё! Теперь отдыхай! – и сама выдохнула.
К вечеру боль утихла, но и страсть поостыла.
– Ну что? Пойдем в ресторан?
Когда они вошли, держась за руки, наступила пауза. Казалось, только официанты не были поражены красотой этой пары. Ресторанный зал был удивительно похож на зал ресторана «Игарка». Такие же стены, площадка, даже оформление – как возвращение назад в юность.
– Сережа, оглянись! Это же «Игарка»! Помнишь? Даже музыка… та же! Джо Дассен!
– Я всё помню! – отозвался Томин.
Повернувшись, попросил у подошедшего официанта бутылку коньяка. И добавил:
– Помню не только это!
Играла музыка. Их посадили в центр зала. И зря! Ирина не успевала отказывать желающим танцевать с ней. В конце концов, с одобрительного кивка Сергея, приняла приглашение взрослого, седого, элегантного мужчины, скорее похожего на иностранца, чем на местного. Пригласив на второй танец, мужчина, представившийся Эдвардом, пытался завязать знакомство, при этом абсолютно не беря во внимание тот факт, что у дамы уже есть кавалер. Ирина отклонила знакомство, озабоченно выкручивая голову в сторону своего столика. Отметила, что Томин не тратит время зря: тихо, но уверенно наливается дорогим коньяком.
На её просьбы не напиваться он твердил одно:
– Ты ничего не понимаешь! И ничего не поймешь… никогда. Ты была для меня… Ты для меня...
Уже ночью, глядя на пьяно храпящего Сергея, Ирина с содроганием вспомнила, как пришлось просить помощи у Эдварда, чтобы дотащить Томина до номера, уложить в постель. При этом вновь уклониться от приглашения провести остаток вечера в его компании.
Знать бы, о чем ты там думаешь? Что такое ты себе представляешь? Какое-такое обвинение ты мне предъявляешь?
Ирина плакала и с облегчением вспоминала, что есть на свете дочь Катюша, своя комната, хоть и в коммунальной квартире, жива и здорова мама. Сама не заметила, как уснула, сидя у окна. Ночью Сергей проснулся от острой боли в колене. И снова – мокрые компрессы, потом лед. За окном всю ночь шёл дождь и метался ветер. На рассвете задремали оба. Утро наступило серенькое, неясное и робкое.
– Ты прости меня, Ирочка! – смущенно повторял он.
На столе остывал завтрак (Ирина попросила завтрак в номер). Она пила уже вторую чашку кофе и никак не могла справиться с раздражением.
– Сережа! Мне пора собираться! Ты ешь! И проводи меня на электричку, пожалуйста!
Опять пошел дождь. Мелкий, колючий морской дождь. На перроне, в ожидании электрички, она только теперь увидела, что он курит.
– Ты что, куришь?
– Да, но очень редко!
Подошел поезд. Она решительно вошла в вагон, не оглядываясь и не прощаясь, прошла к себе в купе и села на свое место. Он же встал напротив её окна. Она смотрела на него через стекло и вдруг заплакала. Он тоже смотрел на нее и курил одну сигарету за другой. В какой-то момент ее внимание отвлек новый пассажир. Он поздоровался, сверил свое место с билетом и сел напротив.
– Ба, так мы знакомы! Вот так сюрприз! Вы вчерашняя прекрасная незнакомка! – это был тот самый Эдвард из ресторана. Бывают же такие совпадения?! – Значит, едем вместе? Вы что... плачете? – он взглянул в окно. Вновь перевел взгляд на сидящую напротив Ирину и серьезно спросил: – Простите, я всё же спрошу! Это ваш муж?
– Нет… – Ирина заливалась слезами.
– Ваш любовник?.. Извините, в смысле... Э-э-э, близкий вам человек?
– Нет!
– Тогда почему вы так плачете?!
* * *
Вернувшись домой, Ирина успокоилась. Вернее, попыталась успокоиться. Первое, что она сделала, – устроила воскресный обед с соседями. Далее – отвела Катюшу на фигурное катание. Дочь, немного походив, попросилась на художественную гимнастику, оттуда – на танцы. Еще Андрей отвел ее в фехтовальный клуб «Виктория». Потом, недолго, на эти занятия дочку водил только он. В студии же танцевального кружка дочь задержалась на долгие годы.
Купила дорогую краску для волос и в первую же субботу покрасила Катерину, переживавшую большой роман и большую любовь перед самой пенсией. Пригласила Елену пожить, и та с удовольствием приняла приглашение, договорившись на июль. Вроде всё! Ах, да! Еще Валя… Ирина отправилась на барахолку, купила несколько мотков дефицитной ангорской шерсти и преподнесла их Вале-старожилке. Вот теперь вроде всё!
Первая часть самолечения закончилась. Что дальше? Ирина не знала, но стало легче. Теперь она ждала решения Елены переехать в Новосибирск совсем.
За последние полтора года Ирина виделась с Томиным три раза, и все три встречи отдавались тяжелым отзвуком. В памяти остались не ласки и нежность, а то непонятное бредовое бормотание, непонятные слова, поступки. Жгуче хотелось спросить, разобраться, убедиться, что ослышалась или просто неправильно поняла, ошиблась. Наконец разум восторжествовал. Просто жить, без больших планов и мечтаний, без рвущихся наружу эмоций, обид, слез, желаний.
Казалось, Ирина совсем успокоилась. Теперь она наблюдала за любовными перипетиями Катерины. Но там было всё так нежно, заботливо и сентиментально, что даже вызывало улыбку.
– Вы – как два голубя! – смеялась Ирина. – Где страсть?
– Боже упаси! Какая страсть?! А давление? Шарахнет по голове, и что?! Инсульт-инфаркт? Нет, в нашем возрасте всё хорошо в меру, даже чувства.
* * *
Была у Вали-старожилки привычка прикреплять большой канцелярской кнопкой записки, сообщающие о звонках в отсутствие жильцов комнат. Вот и Ирина, вернувшись как-то вечером домой после двухдневного гостевания у Катерины, обнаружила лист из ученической тетради с размашистой записью: «Звонил Сергей из Ленинграда. Позвонит еще».
И что?! Вот зачем?! К чему всё это?!
Всю неделю не могла настроиться на рабочий лад. Хотелось сесть в уголок и тихонько сидеть-думать. В конце недели – стук в дверь, Валентина Петровна:
– Иди, тебя к телефону! Межгород!
Пока шла к телефону, думала, сердце выскочит из груди.
– Ирочка, это Сергей!
– Здравствуй, Сережа!
– Я… долго думал… хочу приехать! Можно?
Несколько секунд колебания – зачем? Ирина тряхнула головой:
– Хорошо, приезжай! Только я встретить не смогу…
– Я сам, сам доберусь! Адрес скажи. И еще... закажи столик в ресторане, пожалуйста!
Положила трубку и продолжала стоять.
– Ну, чего?! Приезжает, что ли, кто? – Валя-старожилка тут как тут.
– Да! Один старый друг!
– Ну, ну! Мелехов-то знает?
– …Всё равно!
На следующий день в обеденный перерыв сбегала и забронировала столик на двоих в ресторане при гостинице «Новосибирск». Вечером того же дня на двери комнаты нашла прикрепленную телеграмму: «Вылетаю... прибываю... буду!»
Интересно, на этот раз нога тоже будет болеть? Лёд приготовить?
Через три дня на работе раздался звонок:
– Слышь, Ирина! – Валя сильно сопела в трубку. – Тут это... гость к тебе приехал. Впускать или как?
– Да, впускать! Спасибо, Валентина Петровна!
До конца рабочего дня два часа, а уже и не работалось. Навалились воспоминания, чувства, ощущения. Будто всё заново!
Позвонила Катерине. Попросила забрать к себе Катюшу.
– Всё потом! – бросила нетерпеливой тетке. Не хотелось ничего обсуждать. Сама ничего не понимала.
Ресторан гостиницы «Новосибирск» в последнее время славился особо. Новообращенные путаны опутали весь бар, просачивались в ресторан, невзначай, под разными предлогами прилипали к входящим мужчинам.
Боже мой, как же вас много! Откуда, ведь девчонки совсем?!
Ирина была довольна тем, что Сергей на этот раз был одет в очень приличный гражданский костюм. Хорошая кожаная куртка, дорогая шапка, импортные ботинки.
Светлана поработала. Молодец, сестра! Как замуж выдает! Может, и приехал предложение делать?
Они вошли под руку в ресторан, тем самым давая понять окружающим, что они пара. Ресторан ничем не отличался от ЦК, те же обои, массивная люстра, полукруг для музыкантов. Принесли шампанское и фрукты. Заиграла музыка. Та самая музыка. Наваждение какое-то! Опять Джо Дассен.
– Сережа, наша музыка! Идем танцевать?
– Я посижу. Ты же знаешь – нога…
Ирина успела дважды, без особого желания, потанцевать, когда увидела знакомую картину: Сергей наливался пятизвездочным коньяком. Она отмахнулась от очередного приглашения, села на свое место.
– Сергей! Ты опять... – договорить она не успела. Вдруг возникла девица в критическом мини, попросила закурить. Он подал ей коробок, и они улыбнулись друг другу.
– Может, потанцуем? – позвала она, не глядя на Ирину.
Сергей встал и, как ни в чем не бывало, пошел танцевать.
Ирина озадачилась – уйти? Он вроде гость у меня. Сам приехал… для того, чтобы напиться и потанцевать? Решила посмотреть, что будет дальше. Дальше ничего хорошего. Сергей присаживался, наливал себе коньяк, Ирине шампанское, и принимал приглашения барышень. Танцевал со всеми подряд. Ирина сидела, задаваясь всё больше и больше вопросом: зачем приехал?
Умудрился собрать вокруг себя одних путан. Они яркой стайкой кружились вокруг него. Тряслись в такт музыке своими блестящими телами и раскрашенными лицами. Стыдно, стыдно-то как!
За столиком напротив сидели двое мужчин. Ирина давно заметила, что они поглядывают в её сторону. Даже разговаривать перестали. Хотя вначале было заметно, что у них деловая встреча.
Ирина вся покрылась красными пятнами, глаза сверкали слезной влагой, искусала себе все губы. Попросила официанта дать счет и ломала голову, как вызвать такси и добраться до дома как можно быстрее.
Вдруг один из наблюдавших подошел, тихо и быстро спросил:
– Вам помочь… – и, переведя взгляд на Томина, раскачивающегося среди шумной женской компании, продолжил: – …отвезти мужа домой?
– Я вам буду очень благодарна! – подхватила сумочку, крепко взяла Томина за руку и вывела в вестибюль.
– Куда? – удивился тот. – Куда? Ну и что, что проститутки! Это моя естественная среда…
Втроем едва засунули долговязую фигуру в подъехавшие жигули и поехали на Шлюзовую. Втащили на второй этаж и уронили на диван.
– Спасибо вам большое! – выдохнула Ирина.
– Обращайтесь, если что... – хохотнули добрые дядьки. – Телефончик, так, на всякий случай дадите…
Пришлось дать телефон, любезно распрощаться и тихо выпроводить.
Слава богу, что все спят. Вдруг Валя не спит… ну и пусть!
Ирина разобрала постель и легла. Сна не было, и слез тоже не было. Зачем же он все-таки приехал? Под утро задремала.
– Ирина, не спишь?
Она очнулась и приподнялась на локте. Сергей сидел на диване полураздетый. Раннее утро, совсем темно. Опять бред начался?
– Ты сердишься... Хотя это я должен сердиться.
Ирина вытаращила глаза.
– Это я зол на тебя! – голос был абсолютно трезвый. – Это ты... ты… ты была для меня... богиней! Я всё время думал... Ира, Ирочка... представлял…Ты была самая... самая красивая, самая… Ты должна была меня ждать! А ты... отдалась другому, как самая обыкновенная… Люба… Люба – она даже лучше тебя. Она честная!
Дальше Ирина не слышала. Накрылась одеялом с головой, зарылась в подушку и крепко уснула.
Спала долго. Снились всяческие сны. Цветные и шумные. Во сне играла музыка, очень знакомая. Теперь, во сне, она казалась такой грустной, безысходной. Ирина плакала под музыку... Проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо.
– Слышь, Ирка! Гость твой ушел. Попил воды на кухне прямо из крана и ушел. – Валя заглядывала ей в лицо.
– Скатертью дорога!
– Ну и дела! Расстроенный был, чуть не плакал…
– Бог с ним! – Ирина сладко потянулась и засмеялась. – Вставать пора! К дочери побегу!
Вечером, после ванны, с полотенцем на голове, за лепкой пельменей рассказала всё как есть Катерине. Та выслушала внимательно, немного подумав, подытожила:
– С Любой-то, конечно, легче. Душевно тратиться не надо... Не по-книжному, по-человечески любить сложно… Н-да-а... Ну, да ладно! Бог с ним! Мы будем дальше жить! Правда, девчонки?! – и звонко чмокнула маленькую Катю в висок.
Ирина задумалась. Кругом права Катерина. Но так тоскливо на душе. Словно звучала та, далекая музыка. Музыка, что вызывала острую струящуюся жалость о несбывшихся надеждах, красивых идеалах, праздничной жизни.
И всё же надежда была впереди. Шёл девяносто первый год.
Играла музыка
© Copyright: Рашида Стикеева, 2025
Свидетельство о публикации №225112600249
Свидетельство о публикации №225112600249
Рецензии