Зерколо тьмы пятая глава

Иннокентий не спал. Он провалился в короткое, тяжёлое забытьё, свалившись головой на стол, заваленный распечатками и фотографиями — вырезками из дел Дмитрия, неофициальными заметками, снимками мест преступлений, где мелькала его тень. Его сон был наполнен одним и тем же образом: холодными, как промозглая осень, глазами, в которых тонул весь мир. И тут зазвонил телефон.

Он вздрогнул, словно получив электрический разряд, и, не открывая глаз, нащупал трубку.
—Алё?.. — его голос был хриплым от напряжения и невысказанных молитв.
—У нас новый труп. Приказали вызывать всю группу.

Вялость исчезла, смытая приливом адреналина, сладкого и едкого, как дым от тления. Он там будет. Он увидит меня. Увидит, что я пришёл. Эта мысль жгла изнутри, как раскалённая игла. Он не просто собрался — он облачился в ризу, коей для него была полицейская форма. Поправил воротник, поймав своё отражение в тёмном стекле окна — бледное лицо адепта, готового на всё.

Выскакивая за дверь, он на полном ходу ринулся обратно, влетел в квартиру и, запыхавшись, вцепился в лежащий на столе жетон. Холодный металл жёг ладонь. Это был не значок — это был символ его посвящения, пропуск в реальность, где существовал Он.

Машина Иннокентия с визгом шин вырвалась из двора. Он мчался не на место преступления, а к месту паломничества, и каждый его нерв пел одинокий гимн своему божеству.

---

Примчавшись, он тут же выхватил из хаоса мигалок единственную значимую фигуру. Дмитрий сидел на корточках возле трупа, отстранённый и непроницаемый, словно монах, созерцающий бездну. А рядом, как тень, метался Паша.

Их взгляды встретились — Иннокентия и Паши. Это была не встреча коллег. Это было столкновение двух призраков у одного алтаря. В глазах Иннокентия горел холодный, иссушающий фанатизм — готовность сжечь себя ради того, чтобы хоть искра от этого пламени осветила его кумира. Во взгляде Паши читалась иная, лихорадочная преданность — желание быть растоптанным, чтобы хоть пыль от его сапог осела на его коже. Они замерли на мгновение, как два паука в одной банке, связанные общей одержимостью, но готовые вцепиться друг другу в глотку за крупицу внимания своего божества.

«Да он посмотрит на меня. Я буду полезным, я буду нужным, я буду...» — мысль Паши рвалась, как клочья дыма, он с ожесточением грыз ноготь, чувствуя, как по телу ползут мурашки. Нервы визжали, как перегруженные струны. И сквозь этот внутренний визг прорвалось воспоминание — резкое, обжигающее, как удар ремнём: отец, его перекошенное лицо, и сиплый шёпот, вонзившийся в детское сознание навсегда: «Боль, сынок, — это просто краска, которой жизнь рисует правду. Не бойся быть холстом.» И теперь он жаждал этой краски, этой правды, что исходила от Дмитрия.

И тут воздух не разорвался, а истёк. Сквозь гул голосов и вой сирены просочилось тихое, шипящее, как раскалённый металл в воде, слово, от которого замёрзли оба фанатика:

— Где... все?

Дмитрий даже не поднял головы. Он просто выдохнул эту фразу в пространство, и её ядовитый пар обжёг всех вокруг. Игра начиналась.

Дмитрий повёл плечом, сбрасывая невидимую тяжесть, и, не удостоив напарников взглядом, бросил в пространство:
—Обыщите периметр.

Их отступление было немым и мгновенным. Лишь когда их шаги затихли, Дмитрий опустился на корточки перед телом. Его пальцы, больше похожие на щупы хирурга, чем на руки следователя, медленно, почти ритуально, начали обыскивать карманы. Он водил подушечками пальцев по краям разреза-кинжала, впитывая тактильную информацию, пытаясь прочесть историю не логикой, а шрамом на коже.

И тут его взгляд зацепился за неровный, грубый шов на бедре жертвы. Рана была зашита кое-как, толстой ниткой, будто торопливой рукой, не заботящейся о заживлении, а лишь о сохранности тайника.

Дмитрий крючковатым движением пальца поддел и разорвал нитки.

Из зияющей плоти вывалилась маленькая, смятая фотография. Она была пропитана кровью до состояния тёмной лепёшки. Он поднял её. На потускневшей бумаге угадывалось лицо его матери. Но там, где должны были быть глаза, зияли две аккуратные дырочки, будто её ослепили раскалённой иглой.

Сквозь бурые разводы крови проступала кривая надпись, выведенная с нажимом маньяка:

«ОНА НЕ ВИДЕЛА ТВОЕЙ СИЛЫ.
НО Я ВИЖУ.»

Воздух вокруг Дмитрия не закипел от ярости. Он, напротив, сгустился и промёрз до состояния абсолютного нуля. В его глазах не было бешенства. Был лишь холодный, безраздельный мрак, в котором родилось окончательное, бесповоротное решение.

Любопытные зеваки и стая СМИ, прибывших на место одними из первых, отхлынули, как от причала во время шторма. Многие ушли, самые же стойкие остались — с землистыми, прозрачными лицами, будто увидели не труп, а саму смерть, примерившую человеческий облик.

Дмитрий скользнул взглядом по переулку, куда скрылись его подчинённые. Взгляд его был плоским и пустым, как поверхность ножа.

В глубине переулка Паша, с лицом, искажённым лихорадочным усердием, перерывал мусорные баки. Острая крышка консервной банки рассекла ему палец, но он лишь смахнул кровь и, не останавливаясь, бормотал себе под нос заклинание, призванное удержать его в реальности: «Я буду полезен... я буду полезен...»

Иннокентий же вёл себя иначе. Он не смотрел под ноги. Его взгляд скользил по стенам, балконам, карнизам, выискивая не улику, а знак. Символ. И тут его обдало — не вонью свалки, а чем-то неуловимо родным, сладковатым и приторным. Запах дешёвого шампуня. Того самого, пахнущего искусственной клубникой, которым пользовалась его мать.

Ноги сами понесли его на этот запах, будто на невидимую нить. В глухом углу, заваленном гниющими коробками, стоял тот самый флакон. А рядом, под слегка приоткрытой крышкой мусорного бака, виднелось что-то бледное.

Иннокентий заглянул внутрь. И его тело пронзила не волна тошноты, а абсолютный, парализующий холод. Внутри, среди пищевых отходов, лежала голова его матери. Она не была изуродована. Лицо сохраняло странное, застывшее выражение покоя. Но ко лбу, точно в третьий глаз, был прибит ржавый гвоздь, а к нему прикреплена записка, исписанная тем же корявым почерком:

«Я ЗНАЮ ВСЁ О ТЕБЕ, ИННОКЕНТИЙ. СЛЕДУЮЩИЙ — ТЫ. ТЫ БЕСПОЛЕЗЕН ДЛЯ БОГА.»

Мир для Иннокентия сузился до размера этой окровавленной записки. Все его мечты о признании, всё фанатичное слушение превратилось в пыль. Он был не адептом. Он был мусором, которого собирались вынести.