Борис Карлович

Пылесос по имени «Борис Карлович» появился у меня в тот самый день, когда я понял: жизнь проходит между тремя точками — холодильником, унитазом и розеткой. Продавец в «М-Видео» сказал: «Он не просто убирает, он слушает». Я подумал: вот теперь точно не один умру.
Первые сутки Борис Карлович молчал. Вторые — тоже. На третьи я проснулся от тихого электрического вздоха под кроватью.
— Тяжело, — сказал он.
Я подумал, что это сон. Но сон не разговаривал бы на басистом баритоне и не цитировал бы Камю.
Я спросил:
— Тебе чего, собственно?
— Смысл, — ответил пылесос. — Пыль собираю, а сам в ней тону.
Тут я понял: покупка вышла из-под контроля, как мой второй брак и первый кредит.
На пятый день он перестал пылесосить. Стоял посреди комнаты, как памятник, только шнуром вилял — нервно, по-довлатовски.
— Что не так, Борис Карлович?
— Я устал быть всасывающей дырой. Хочу творить.
— Твори, — говорю, — только ковёр не тронь, он от мамы.
Он начал писать мемуары. Писал прямо на паркет, выкладывал пылью: «Глава первая. Как я проглотил носок и не подавился». Я читал, плакал и вытирал тапком — завтра придут гости, а у меня под ногами исповедь.
Соседка Люся, филологиня и феминистка, заявилась как-то с борщом.
— У тебя тут, говорят, бытовой Камю?
Я пытался её остановить, но она уже босиком вошла и прямо в пыли увидела строку: «Я — пыль, а пыль — я. Всё остальное — IKEA».
Люся вздохнула:
— Это ж надо, сколько в тебе токсичной мужской пыли.
Борис Карлович зашипел, как чайник на кухне у одиноких.
— Я — не мужчина, я — агрегат. Но душа — женщина.
Через неделю они уехали. Она — в свою однушку, он — в её шкаф, среди платьев и диссертации о Бахтине. Я остался один, с крошками и сознанием, что технический прогресс дал мне не домашнего помощника, а романтического конкурента.
Письма Борис Карлович не присылал. Только однажды Люся позвонила:
— Он ушёл.
— Куда?
— В вентиляцию. Сказал: «Тесно мне среди людей. Хочу в мир, где все — поток, а я — фильтр».
С тех пор я пылесошу сам. Встаю на колени, как в детстве, когда мама заставляла извиняться перед бабушкой. Собираю пыль пальцами, чувствую, как она тёплая, как слово, сказанное вслух вслед уехавшему.
Иногда, проходя мимо вентиляционной решётки, я шепчу:
— Борис Карлович, если слышишь — приходи. Ковёр новый, нечего бояться.
Ответа нет. Только лёгкий сквозняк и запах Люсиного борща, который до сих пор стоит у меня в холодильнике — как память, как приговор, как пыль, которую не вытянуть никаким интеллектом.