Странности бытия

Граждане, по поводу сердечных дел имею сообщить следующее: это вам не плановое хозяйство, здесь учёт и контроль не работают. Здесь, знаете ли, сплошная стихия и метафизика на фоне хронического дефицита жилплощади. Организм в состоянии влюблённости совершенно не щадит себя.

И вот, пребывая в расстроенных чувствах и в пиджаке не по размеру, я встретил её. Звали её Ида. Это была женщина такой красоты, что рядом с ней любой монумент казался дешёвой безделушкой.

Она стояла у гастронома, и закат над её головой был густым и страшным. Небо истекало малиновым соком, солнце расплывалось, как кусок масла на раскалённой сковороде, заливая улицу жирным, дрожащим блеском. Ида возвышалась над толпой, как маяк над бурным морем житейских дрязг.

Я подошёл, чувствуя, как дрожат поджилки. Я был мал ростом, неказист и имел при себе сумму, достаточную для минимальной уверенности в себе.

— Гражданка, — обратился я к ней, стараясь придать голосу значительность, которой обычно не обладаю. — Не соблаговолите ли уделить минутку внимания одинокому пешеходу?

Она повернула голову. Глаза её были черны и влажны, как маслины в банке, и смотрели они на меня с тем выражением, с каким заведующий смотрит на клопа.

— Мужчина, — произнесла она, и голос её загудел, как пароходный гудок в тумане. — Если вы хотите познакомиться с целью создания ячейки общества, то предъявите справку о доходах. А если вы просто хотите поболтать, то идите мимо, не капайте мне на нервы.

Тут мне, конечно, следовало бы ретироваться. Ибо, спрашивается, зачем интеллигентному человеку эти сложности? Зачем лезть на рожон, когда дома есть чайник и тишина? Но какая-то неведомая сила, какой-то, простите за выражение, основной инстинкт тянули меня в бездну.

— Мадам, — сказал я, — доходы — дело наживное: сегодня пусто, завтра густо, а послезавтра снова занимаешь трёшку до получки. Зато душа у меня — чистый хрусталь. Пойдёмте, я угощу вас ужином, и мы обсудим превратности судьбы.

Мы пошли в ближайшее заведение общественного питания. Там пахло прогорклым жиром, несбывшимися надеждами и хлоркой. Я взял графин и закуску. Котлета на тарелке лежала серая и унылая, как осенний пейзаж за окном электрички. Всем своим видом она говорила, что жизнь не удалась.

Ида ела. Это было зрелище, достойное кисти великих мастеров. Она вонзала вилку в котлету с такой страстью, с какой кавалеристы рубят лозу. Её челюсти ритмично двигались, перемалывая общепитовскую тоску в жизненную энергию. На губах блестели жирные капли, и в этом было что-то первобытное, хищное и бесконечно притягательное.

— Послушайте, — сказала она, отодвигая пустую тарелку. — Не надо мне тут про душу. Душа — это хорошо, когда есть дублёнка и кооперативная квартира. А когда ты живёшь в коммуналке и сосед в три часа ночи играет на баяне, душа сворачивается в трубочку. Что вы можете мне предложить, кроме своих философских рассуждений и этого подозрительного пиджака?

И тут меня накрыло осознание вселенского абсурда. Ведь действительно: мы суетимся, бегаем, что-то ищем. Включаем, выключаем. Хотим большого и чистого, а получаем маленькое и грязное. Вчера хотелось летать, сегодня хочется лежать, а завтра просто хочется, чтобы тебя не трогали. Мы тратим жизнь на то, чтобы что-то кому-то доказать, а этот «кто-то» даже не смотрит в нашу сторону.

— Ида, — грустно сказал я, наливая себе остатки прозрачной жидкости. — Вы правы. Я — ошибка в расчётах, статистическая погрешность. Я — человек, который опоздал на поезд, следующий только в следующем столетии.

Она посмотрела на меня с жалостью, смешанной с презрением.
— Слабак, — припечатала она. — Не орёл.

И она ушла. Встала, отодвинула стул с грохотом, напоминающим камнепад, и направилась к выходу. Огромная, тёплая, живая, недосягаемая. Я смотрел ей вслед. Её бёдра покачивались, как волны, унося мои надежды на тихую гавань.

Я остался один. Вокруг шумели люди, звенели вилки, кто-то уже выяснял отношения в углу, кто-то плакал в жилетку официанту. Жизнь кипела, бурлила и плевалась, как суп, забытый на плите.

Сидя над пустой тарелкой, я думал о странностях бытия. О том, что одиночество — это, по сути, единственное гарантированное состояние гражданина. Что женщины любят победителей, а проигравшим достаются только литература и алкоголь. И что, в конце концов, лучше быть несчастным в одиночестве, чем под чьим-то чутким руководством и надзором.

За окном окончательно стемнело. Фонари зажглись тусклым жёлтым светом, освещая лужи и лица прохожих, спешащих в свои бетонные норы. Я расплатился, оставив на чай мелочь, которой хватило бы разве что на коробок спичек, и вышел на улицу.

Ветер ударил мне в лицо, принеся с собой запах сырости и бензина. Мир был огромен, нелеп и равнодушен. Но где-то там, в вышине, сквозь тучи пробивалась одна-единственная звезда. Она светила тускло, но упрямо. И я побрёл домой, к своему дивану, книгам и покою, который, если вдуматься, и есть самая надёжная, хоть и самая скучная, форма счастья.