Однажды в... СССР Книга 2 Глава 6

Зима в тот год пролетела необычайно быстро и даже незаметно для Глеба Теплова, крутившегося в своём Универе, как белка в колесе: полдня занятия, потом библиотека, потом репетиции с группой Алёны и тренировки по рукопашному бою.                Они с Гришкой Кожиным и Серёгой Зиминым всё-таки раскрутили старшую на курс группу на полноценный часовой концерт, а некоторые песни пели даже не в унисон, а в целых два голоса — и это был большой успех.                Заканчивался апрель, а, значит, май и поездка в Северную Осетию надвинулись неожиданно быстро.                И если у всех её участников настроение было выше крыши, то у Гришки Кожина — ниже плинтуса. Их решающий разговор с Алёной поставил всё на свои места:                «Извини, Гриша, ничего, кроме дружбы между нами нет и быть не может!» — выпалила она ему в ответ на пламенное признание в любви и предложение сыграть свадьбу хоть завтра.                — Что, в Глеба — в каратиста недоделанного втюрилась? — придя в себя, спросил отвергнутый жених.                Глаза Алёны сверкнули:                — В кого я влюбилась — дело моё. А Глеб, между прочим, твой друг. И, говоря о нём уничижительно, ты унижаешь сам себя! Не ожидала от тебя такого! — Алёна развернулась и ушла, а Гришка, покрасневший аж до корней своих волос, застыл отвергнутый и жалкий.                Он понял, что сморозил глупость и ещё больше оттолкнул Алёну от себя.                Вернувшись в комнату в общаге, он рухнул на кровать, ни слова не сказав ни Глебу, ни Серёге. И чувствовал один лишь стыд, как будто они могли слышать его слова, в запале сказанные о Глебе. А слово ведь не воробей…
                ——————————
             Северная Осетия сразила Глеба наповал.                Он просто растворился в громадных треугольных куполах Кавказских гор, опоясанных изумрудными лесами и увенчанных остроконечными снежными шапками, скрывающимися в бирюзовых небесах.                Но еще больше его поразили люди: суровые, как те же горы, сдержанные, хранившие старинный уклад и обычаи.
У Глеба глаза на лоб полезли, когда однажды сопровождавший их по всему путешествию Славик Абиев, студент Университета, куривший сигарету, вдруг судорожно вырвал её изо рта и загасил прямо в своём кулаке.
— Ты чего? — удивлённо спросил Глеб.
— Старший брат…, — кивнул Славик в сторону приближавшегося парня, по виду всего на несколько лет старше их.
И ещё не раз поражало московских студентов необыкновенно уважительное отношение осетин к старшим. Один из концертов, которые они давали в разных сёлах и городках, проходил в большом новом клубе. И если бы это было в Москве, у дверей уже бы торчала куча народных дружинников — охранников с алыми повязками на рукавах.
Здесь же у входа на табуретке сидел сухонький старичок без всяких повязок, и завидев его, буйно галдевшая до того молодёжь мгновенно умолкала. И ребята, и девчонки — все без исключения вежливо здоровались и степенно заходили в клуб.
— Вот это дисциплина! — заметил Глебу Серёга Зимин. — Вот бы и у нас в Питере так. Тогда драк на танцах вообще бы не было.
Все их концерты проходили на «Ура» — гостеприимство в Осетии парило на той же высоте, что и уважение к старшим. Для московских студентов выделили совсем новенький «Пазик», и как-то само собой получалось, что рядом с Глебом на сидении всегда оказывалась Алёна. Глеб чувствовал, как спину ему лазером жжёт взгляд Гришкиных глаз, и потому не позволял себе даже дотронуться до её руки.                Но когда однажды автобус на горной дороге накренился так, что Алёна оказалась в Глебовых объятиях, то по приезду на место их ночёвки между ним и Кожиным, наконец, состоялся разговор.
Они сидели на лавочке у сельской хаты и Гришка вдруг поведал Глебу о полном своём поражении:
— Понимаешь, я бы для неё…  Да я бы всю жизнь на руках её носил! — Горячо выпалил Гришка, обдавая Глеба запахом араки — осетинской самогонки, которую употребил не в меру за ужином, устроенным хозяином их дома. Глеб не пил, и от того и разговор, и запах Гришки был ему неприятен.
— Короче, я предложил ей замуж! — Брякнул Гришка, не глядя на Глеба. — А она… Она сказала, что ничего-то кроме дружбы быть у нас не может. Глеб, ну какая дружба?! Между мужиком и бабой. Что непонятно, так не бывает! Всегда или он, или она захотят большего. Тем более, что знала ведь, что я её люблю… — последние слова он почти прошептал. Но вдруг, переменившись, повысил голос:
— Так что давай, сенсэй! Дерзай! Но только не при мне. Сейчас мы все в одном автобусе, и видеть вместе вас — ну просто мука. А вот домой вернёмся, тогда и можешь подкатить. Только на свадьбу не зови — не пойду. И в комнату к нам не води. Встречайся так, чтоб я тебя не видел. С глаз долой — из сердца вон… — милостиво разрешил Кожин.
Глеб молчал. Он понимал и сочувствовал Гришке. А перед глазами почему-то стояли его побратим Ян и Вера. Как будто бы и пара и… не пара. И Яновы страдания были сродни страданьям Гришки — ведь оба не смогли добиться главного: любви своих подруг.

Их последнее неожиданное выступление произошло в живописном месте на открытии памятника Герою Советского Союза Энверу Ахсарову.
Они стояли среди огромной толпы народа и слушали выступающую на трибуне Зинаиду Андреевну Попову — профессора и невесту героя. И вдруг она произнесла:
— А сейчас студенты МГУ исполнят песню «Журавли».
Глеб замер. Об этом не было договорено, и петь на открытом пространстве, где резонанс отсутствует, и голоса певцов просто растают, растворятся в воздухе — ему совсем не улыбалось. Но делать нечего. Достал гитару, как и Серёга с Гришкой, кивнул головой, и журавлиным клином потянулись к горам птицы-строчки Расула Гамзатова:

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей…

Глебу казалось, что они не поют, а шепчут, что их никто не слышит, но вдруг один, затем второй, и вот уже вся огромная толпа осетин, пришедших почтить память героя, подхватила эту пронзительно-грустную песню. Необычайно мощным, в один момент спетым хором лились слова:

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?..

Женщины плакали, мужчины опустили головы.
«Это нужно не мёртвым, это нужно живым!» — слова, выбитые у подножия памятника, огнём горели перед взором Глеба, и, пожалуй, только сейчас он осознал всю мудрость  этих слов.

Это был последний день их гастролей по Северной Осетии, и гостеприимные хозяева пригласили всю группу студентов поехать вечером в горы на шашлыки.
Глеб впервые видел, как ловко и умело один из хозяев успокоил и освежевал барашка, и как без всяких маринадов, политые вином, как по мановению волшебной палочки, перед студентами уже дымились шашлыки.
Голодные ребята набросились на них, и в сочетании с чудесным и ароматным молодым вином, которого у них было вдоволь, эти кусочки жареного мяса казались просто божественными.
К Глебу подошёл председатель колхоза, их главный хозяин.
— Пойдём со мной, гитарист, попробуй кое-что ещё.
—Что может быть вкуснее этого? — с набитым мясом ртом пробубнил Глеб.
—Пойдём, увидишь. — И предколхоза подвёл Глеба к котлу, в котором кипело какое-то варево.
—Шурпа! — провозгласил хозяин, и зачерпнув пол-литровой банкой из котла, подал Глебу.
Глеб долго дул, меняя руки, а когда отхлебнул глоток, ему показалось, что ничего вкуснее он никогда не пробовал. Махнул рукой своим, и вскоре шашлыки были забыты, а удивлённые студенты сгрудились над котлом. Их крики восхищения заполнили долину меж горами.
Потом они уселись на траве и под гитары Гришки и Серёги запели:
Говорят, что некрасиво, некрасиво, некрасиво
Отбивать девчонок у друзей своих.
Это так, но ты с Алёшкой несчастлива, несчастлива,
А судьба связала крепко нас троих.
                Как же быть, как быть? Запретить себе тебя любить
                Не могу я это сделать, не могу.
                Как же мне уйти, но без грустных нежных глаз твоих
                Мне не будет в жизни доброго пути…

При этом у разомлевшего от вина, шашлыков и шурпы Гришки Кожина глаза застилали слёзы. И он не видел, как позади него Глеб и Алёна, как по команде, поднялись и, взявшись за руки направились в лес.
Они прилегли на полянке. Над ними простиралось необъятное чёрное покрывало неба в мерцающих искринках звёзд. Горный воздух пьянил сильнее вина, и в одно мгновенье будто чья-то сильная рука повернула и бросила их в объятия друг друга.                Их губы слились в горячем и долгом поцелуе. Рука Глеба скользнула по шёлковому упругому бедру Алёны, которая ещё сильнее прижалась к нему, но руку не отняла. Глеб чувствовал, как она вся дрожит и уже прикоснулся к верхней резинке её трусиков.
Но в это время вдалеке послышался треск веток, и влюблённые резко вскочили на ноги. Кто-то пробирался к ним, и Глеб с Алёной, взявшись за руки, рванули в противоположную сторону.
За всё это время они не проронили ни слова, но их и не надо было. Всё и так было ясно. «Теперь она — моя девушка, а я — её парень. И это не обсуждается…» — счастье переполняло Глеба.      
 В его и так насыщенной студенческой жизни вспыхнула новая звездочка. Гораздо ярче и ближе, чем все те звёзды, которые они только что созерцали на тёмно-бархатном небе сказочной Северной Осетии.

А вот дорога домой преподнесла сюрприз. И вовсе не приятный.
Всё начиналось хорошо: вечером загрузились в вагон, а потом под стук поезда и стук стаканов с вином время летело быстро и весело.
Серёга Зимин сыпал анекдотами, Глеб пел свои песни, млея от взгляда Алёны, не спускавшей с него глаз. Гришка Кожин, замечая это, вливал в себя один стакан за другим, пьянея всё больше и больше.                Время приближалось к ночи. На какое-то время Глеб, поощряемый вниманием ребят и Алёны, настолько увлёкся собственным исполнением, что закрыл глаза и улетел на несколько минут из реальности. А когда открыл, в душу закралось нехорошее предчувствие: «Гришка?»
А Гришки с ними уже и не было. Исчез волжанин.
«Может в туалет вышел?» — подумал Глеб и продолжал солировать дальше.
Но когда и через пятнадцать минут Кожин не вернулся, тревога заставила Глеба передать гитару Серёге и отправиться вдоль поезда искать незадачливого товарища.                Один вагон, второй, третий, четвёртый, пятый. В тамбуре между пятым и шестым вагоном — Глеб не поверил своим глазам — навалившись спиной на входную дверь вагона, стоял Гришка, сжимая в объятиях толстуху брюнетку с явно кавказскими чертами лица.
— Гриня, ты чё? Пошли в вагон! — Ошарашено пробормотал Глеб.
— Уйди! Ты уже отобрал у меня одну любовь… Другую хочешь отобрать! Не дам! — Пьяно пробормотал Кожин и ещё крепче прижал толстуху к себе.
Но в это время дверь шестого вагона распахнулась, и из неё вывалили двое кавказцев в майках. Руки их были покрыты татуировками. И тут Глеб вспомнил: когда их провожали, на перроне предколхоза предупредил:
— У вас в поезде вагон с зеками. Амнистия в честь 9 мая. Так что поосторожней там. Не связывайтесь с ними!
Увидев девушку в объятиях чужого, кавказец заорал:
— Ты кто? А?! Сестра моя или проститутка?! Ану, в вагон пошла!
Толстуха, резко оттолкнув Гришку, который съехал спиной по двери и шлёпнулся на железную крышку, рванула в вагон. Один из зеков размахнулся ногой, чтобы ударить кавалера, ворующего чужих девушек, но Глеб был быстрее. Его подсечка швырнула зека на пол, а молниеносный хук в солнечное сплетение сложил второго расписного пополам. Первый стал подниматься с пола, но Глеб ногой добавил ему в грудь, и тот вновь приземлился.
Не дожидаясь пока противники опомнятся, Глеб рывком поднял на ноги Гришку и потащил его по коридору через пять вагонов. Тот пробовал сопротивляться, но сил у пьяного уже не оставалось, и только Глеб толкнул его на полку, тот тут же захрапел.
— Эй, пацаны! — Окликнул Глеб. — Сейчас тут будет вагон зеков. Готовьтесь! А вы, девчонки, брысь по верхним полкам! Быстро!
И только-только, как испуганные птички, девчонки залегли на верхотуре, дверь распахнулась и в вагон залила волна татуированых и потных тел. И понеслось.
Вот тут студентам и пригодилась наука боя ближнего, которую им Глеб преподавал почти полгода.
—Кия! Кия! Кия! — звучало то тут, то там. И хоть студенты показывали себя более умелыми, но зеки были злее, и потихоньку теснили их к первому купе, где уже спала профессор Зинаида Андреевна Попова.                Конечно, в узком пространстве прохода вагона и в оглушающих от девичьего визга купе драка получалась скомканной и трудной.
И тут Глеб заметил, как у одного из нападавших блеснул нож.
—Стоять! — завопил он громовым голосом — откуда и силы взялись.
Одним рывком вздёрнув с нижней полки ещё не совсем проснувшуюся Зинаиду Андреевну в ночной рубашке и выпихнув её вперёд перед собой, Глеб заорал:
— Вот наша старшая! С ней говорите!
При виде старой женщины с всколоченными седыми волосами и в неглиже кавказцы отпрянули назад. Один из них, отворачивая лицо и обращаясь к Зинаиде Андреевне, как к матери, пожаловался:
— Они сестру нашу увести хотели… И брата её отоварили…
— Так, всем успокоиться! — строгим профессорским тоном провозгласила вмиг врубившаяся в ситуацию Попова. — Виновных накажем, а вы, — обращаясь к зекам, кивнула она головой, — марш в свой вагон. Из зоны выйти не успели и вновь на зону нарываетесь?!
Чёрно-голубая волна отхлынула назад, и вскоре вагон был свободен от кавказцев. Над избитыми студентами хлопотали девчонки. И хоть Глебу удалось уложить троих, их его разбитого носа тоже струился ручеёк крови.
Алёна тут же оказалась рядом с мокрым полотенцем.  Движения её рук невольно причиняли Глебу боль, но забота девушки тронула его сердце. Другие девчонки хлопотали над пострадавшими ребятами, и это вмиг сплотило группу так, как не сплотили бы и годы учёбы. В Москву вернулись без приключений.

                ———————————--
К увольнению в город Мишка с Яном готовились, как к настоящему празднику. Подгоняли мундиры и шинели по фигуре, начищали сапоги.
Пришлось, конечно, заслать Стёпе Давыдову по пятёрке денег, но это того стоило. Степан ещё раз переговорил с «дедами», ворчавшими, что не положено салагам в увольнение до года. Тем более, что на танцах во Дворце культуры, куда обычно и валили бойцы, случиться могло всякое. Ведь трезвые среди местных если и были, то только девчонки.
Солдатики винцом подзаправлялись тоже, и настроение, конечно, было боевое. Хотя старались не переусердствовать, чтоб не попасться патрулю или милиции. 
Мишка с Яном топали за десятком «дедов» и «полудедов» и вид уютных домиков, в пушистых шапках снега, витрины магазинов, простор вокруг — их радовал невероятно.
Мишка заранее предупредил Оксану, и потоптавшись с ней под музыку всего лишь пару раз, они незаметно свинтили с танцев прямо в тёткин домик, где совсем недавно Мишка отметился очередным «подвигом», круто разобравшись с двумя грабителями.
На этот раз рука на небе, посылавшая им неприятные сюрпризы, очевидно была занята другим делом, и кроме сногсшибательно приятного запаха борща, оставленного Оксаниной тёткой, их никто не встретил.
А потом?..
А потом Мишка впервые познал женщину, и это превзошло все его ожидания. Оксанка оказалась такой нежной и такой страстной, что Мишка просто потерял голову.
Он наслаждался запахом её волос, напоминавший ему ненавязчивый запах сирени, цветущей во дворе дедовской хаты в Смелом. Хаты, в которой он родился и вырос.                И с каждым вдохом он будто возвращался в уютный мир своего детства, и в этом мире растворялся с таким же удовольствием, с каким он растворялся в объятиях скользящего шёлка лебединых крыльев своей любимой девушки.
Он слушал страстный шёпот её горячих им зацелованных губ, и каждое пронзительное и в то же время ласковое слово вздымало его ввысь на недосягаемую высоту. И не успевал он опуститься, как уже следующее её слово, стон, или крик — снова забрасывали его выше и выше.
Он стискивал её в своих объятиях так сильно, что, казалось, сложатся сейчас все рёбра к позвоночнику. Но вместо этого лицо Оксаны вдруг озарялось такой широкою улыбкою блаженства, что Мишка пил взахлёб эту улыбку, ни на минуту глаз не закрывая.
И вдруг он понял, что ему не важен тот конкретный результат, так обсуждаемый мужской солдатской массой. Ему важней слияние, проникновение друг в друга тел и душ. Да, именно проникновенье душ, ведь в этот миг ему казалось, что стали вдруг они единым целым, и уж ничто не сможет их разъединить.
                _________________________________

А в это время на танцплощадке городского Дома культуры происходили события, ни в коей мере не имеющие отношения к культуре. Хотя начиналось всё, как будто бы, и неплохо.
В тот вечер зал был переполнен, и пацаны, как и девчонки, которых на сей раз было гораздо меньше, чем парней, кучковались со знакомыми, поглядывая друг на друга и выбирая, кого пригласить на танец.
Появление полутора десятка солдат в парадной форме было встречено недоброжелательным гулом мужской части мероприятия, и улыбками с перешёптыванием — части женской.
Заиграла музыка, и пока бойцы оглядывали зал, почти все девчонки оказались разобранными.
— Ничего, — подмигнул Степан Давыдов Яну. Натанцуемся ещё. Ты пока выбирай. Да, а что-то Ольки я твоей не вижу…
— Да … я завязал с ней. — Буркнул Ян.
— И правильно сделал! — Одобрил Стёпа. — С ними покороче надо. А то разведут любовь-морковь… не заметишь, как на шею сядут и ножки свесят. Так что выбирай любую, танцуй и уболтай её свалить на хату. К нейЮ конечно. А потом, в другое увольнение, следующую! Тогда и хлопот не будет. А жён себе… на гражданке выбирать будем. Поэтому сейчас и надо нагуляться так, чтоб было о чём вспомнить. Понял?
Ян, хоть и не был согласен с такой философией, но кивнул, продолжая сканировать взглядом зал. В деревню самому переться не хотелось, и он настраивал себя на новое приключение. И вдруг услышал:
— А ты чего жидяра сюда припёрся? Прошлый раз мало получил?
Ян обернулся. В двух метрах от него два бугая в одинаковых свитерах и с махеровыми шарфами на шее заступили дорогу невысокому рыхлой полноты парню с ярко выраженной семитской внешностью и фингалом под левым глазом.
— Пацаны… хорош. Я с Маринкой договорился… — примирительно бубнил парень, отступая от оскорбителей.
— За Маринкой твоей есть кому приглядеть, А ты давай, вали отсюда… или тебе второй фингал поставить?
Несчастный упёрся спиной во входную дверь. На его лице мгновенно, как тени, сменялись чувства: страх, желание остаться, возмущение и снова страх.
— Я только с ней перебазарю… Потом свалю. — Наконец, выдохнул толстяк.
— Ох, и разомнёмся же мы сейчас, — с улыбкой произнёс меньший бугай, сдернув с шеи шарф и намотав его на правую руку.
— Эй, пацаны! — Остановил его окрик внезапно приблизившегося Яна. — Вообще-то клуб не ваш собственный. И танцевать тут может всякий. Или я не прав?
Оба бугая повернулись к нему. У большего из них на лбу виднелся свежий шрам.
— Тебе, блондин, погоны не жмут? Сдёрни, пока не отоварил. — Его товарищ медленно стал обходить Яна с правого бока. Медлить было нельзя.
Хрясь! И от удара сапогом в лицо бугай шатнулся назад, замельтешил ногами и грохнулся на спину. Из носа хлестала кровь.
Второй провёл удар рукой, обмотанной шарфом сбоку, но Ян был готов. Правой он успел поставить блок, и тяжёлая рука нападавшего улетела вверх, а левой Ян с выдохом нанёс проникающий удар прямой в область сердца. Секунда, и бугай осел на пол.
Музыка перестала играть, а к Яну уже мчалась куча пацанов, на пути которой вырос заслон из зелёных мундиров, во главе со Стёпой Давыдовым.
Степан знал, на танцах всегда гуляли две враждующие группировки местных: Заводские и Заречные. И если Ян схватился с Заводскими, Заречные уж не полезут. А значит, можно выстоять.
И хоть нападавших было почти вдвое больше, солдатские ремни свистели над головами, вгоняя в страх и сбивая первый накал. Перекрикивая девчачий визг, Степан громовым голосом проорал:
— Стоять! Нам нечего делить! Наш был один, а ваших — двое! И кто неправ?! Ну, покалечимся… Попробиваем котелки! За что?! Давно махались?
— Мочи салаг! — раздался крик, и понеслось: толпа ломилась, попадая под удары ремней и кованых сапог. Кровь, крики тех, кому ремнём врубили в голову, мат и нарастающий девчачий визг.
Ян отбивался сразу от двоих, еле успевая блокировать удары. Улучив мгновенье, он пробил носком своей длиннющей ноги в колено одного, заставив того с криком отскочить, второго же поймал, поднырнув под его кулак и проведя хук с правой в подбородок. Клацнули зубы. Еще удар в ухо, и хлопец растянулся на полу.
Тут Ян увидел, как двое забегают за спину к солдатам, а в их руках свинчатки. Ян с криком кинулся им наперерез и прыгнув, вырубил ногой высокого брюнета. Второй остановился и вдруг… с размаху швырнул свинчатку прямо в Яна. Удар пришёлся в грудь — как будто что-то лопнуло внутри. Но боевой азарт рванул вперёд, и Ян, как вихрь, влетел в опешившего рыжего вояку. Удар в лицо, по корпусу и в шею — ещё один улёгся на полу.
Схватка раскатилась на кучки, где два, а то и один боец сражались с двумя-тремя гражданскими. Яну удалось отвлечь от Стёпы здоровенного пацана, наседавшего на Давыдова вместе с таким же громилой. Лицо Степана и мундир было в крови, но и его соперникам досталось. Оставшись один на один, и Степан, и Ян быстро расправились со своими визави, не уложив, но отогнав их мощными ударами и рук, и ног.
— Эй, хорош! Опять проревел Давыдов. — Размялись и хватит! Завязывай махаться! Считай, что ничья! Пока ментов тут нет, давайте по расходу!
И это отрезвило — попасть в милицию и сесть за хулиганку — желания ни у кого не было. Бой затих. Солдаты потопали в раздевалку. Ян шёл последним, держась за грудь, где боль не отпускала.
И только в медсанчасти он узнал — сломано ребро. Пришлось забыть на месяц и о танцах, и о девчатах. Но это было ещё не всё.
— Слышь, Ян, — спустя неделю после драки начал заглянувший в медсанчасть Давыдов, — ты какого хрена полез в разборки гражданских? Мы тут уже считай полгода мирно жили после последней драки с Заречными. А ты нас ещё и с Заводскими поссорил. Ну?!
— Так… они вдвоём на одного попёрли… ни за что…
— Так не бывает— ни за что. Наверняка, он заслужил.
— Да нет, я слышал разговор. За то, что он… еврей.
— А ты, значит, защитник у маланцев выискался! А то, что ты всех нас подставил… не подумал?! Мы ж не могли смотреть, как убивать тебя толпою будут. Короче, Ян, чтоб в первый и последний раз! Да, и на полгода о городе забудь. Наувольнялся… Если бы ты меня тогда не выручил?!.. У нас трое «дедов» на больничке из-за тебя. Скажи спасибо, что они тебе не добавили. А надо было… — Давыдов сплюнул и отошёл.
А Яну было время над чем подумать. И сколько б он не думал, но понимал: «Случись такое снова, и снова я бы так же поступил. Не изменить характер. Одна есть правда. И ею не торгуют. Особенно — с самим собой».
Но всё равно на душе было погано, и только верный Мишка, не забывавший друга и прибегавший каждый день его проведать, немного отвлекал рассказами о происшествиях в полку и о своей второй, такой пронзительной любви.                Теперь они с Оксанкой встречались чуть ли не каждую неделю, и каждый  раз всё было лучше, чем в предыдущий.
— Я заберу её с собой по дембелю. — Признался Мишка. — Мне без неё не жить. И я тебе скажу, она ничуть не хуже городских, умнее многих, ты можешь мне поверить. Читает много, язык английский учит дома. Вот дембельнёмся и с ней вместе будем поступать. Ты с нами, Ян?
— Ну а куда ж я денусь? В столицу к Глебу не прорваться… с моей национальностью… А в область, в институт, наверное, прорвусь. Так?
— Ну, конечно, Ян. У нас же будет почти год на подготовку. Мы ж осенью придём. Все вместе будем заниматься. Учителей возьмем, чтоб подтянули. А то бабули наши там гниют без дела. Короче, будет всё ништяк! — И с этим позитивом они и расставались, оставшись каждый наедине со своими мечтами.
 Чего-чего, а их у Яна было вдосталь. Особенно о Вере. 
Ян ни на день и ни на час не забывал о ней. Казалось, что огневолосая зеленоглазка небрежно, походя, украла его сердце и унесла с собой, навеки присушив, но не оставив адреса. Как будто проверяла — насколько же крепка его любовь. Сумеет ли найти её среди просторов необъятных страны — СССР, как тот Иван-царевич с серым волком.                И он уверен был: конечно же найдёт!  Это — важней всего. Важнее даже будущего института. Сначала найти Веру, а уж потом всё остальное. И только с ней ему удача будет! А без неё не надо ничего...

             — Вот так-то Мишаня! Ещё пару недель и дембель! — Стёпа Давыдов мечтательно закатил глаза, лёжа на койке прямо в сапогах. Мишка сидел напротив и честно завидовал Стёпе:                «У дедов и так не жизнь, а малина: ни тебе в караулы на восемь часов — максимум на четыре; ни на построения; ни на политзанятия — а тут ещё и через полмесяца домой…» — думал он.                А Степан продолжал:                — Эх! Свобода! Дембелю на гражданке аж целых два два месяца положено отгулять, вот я и отгуляю. По полной натешусь! У нас знаешь, какие девахи? — Он посмотрел на Мишку, но тот лишь пожал плечами — откуда ему знать…                — У нас, Мишаня, самые лучшие девчата по всей Волге-матушке! На любой вкус! Сечёшь? А знаешь что? Ты как дембельнёшься, давай к нам! И блондинчика своего Яна с собой прихвати. Я вас с такими кралями познакомлю!..                Но Мишка мысленно уже улетел в Кремень. Он представил, как в парадном мундире с блестящими значками заходит к себе домой. Как к нему на шею бросается сестрёнка, а за ней мама. И это будет самая лучшая встреча! Он обязательно удивит их подарками — как же без них. Сестрёнке — джинсы. А маме… что же купить маме?                Из этих мечтаний его вырвал голос Степана:                — Слышь, я сегодня в последний раз в караул пойду. И мы с тобой снова на соседних постах будем, я устроил.                Мишка удивлённо посмотрел на него:                — В смысле? Зачем устроил?                — Так я с Танюхой своей прощаться буду, долго... — на лице Давыдова расплылась довольная улыбка. — А ты там подмогнёшь чуток, за постом моим  приглянешь?  Сегодня ж офицеры в караулке, нагрянуть могут. А мне перед гражданкой на губу никак неохота. Да, кстати, а твоя-то не придёт?                — Нет, она в городе эту неделю. В больнице. Отравилась чем-то… — расстроенно ответил Мишка.                — Ну ничего. Поправится. Какие ваши годы, — успокоил Степан— Так что, договорнулись?                И разве мог на это Мишка сказать «нет»?  Не тех он был кровей, чтоб корешу отказать.                А лучше б отказал…               
Так Степан Давыдов и Мишка вновь оказались ночью на соседних постах в карауле, охраняя склады с тяжёлым вооружением и артиллерийскими снарядами. Это был самый ответственный караул, но Стёпе, уже видевшему себя на гражданке, было наплевать.                Мишка, не спеша, шагал по тропе наряда, осматривая контрольно-следовую полосу, освещённую светоточками, и тёмный лес за колючей проволокой. Неторопливо обходя территорию своего поста, он задумался:                «Как там Оксанка? И что такого съесть могла, чтоб отравиться. Там же в деревне у них все продукты свои, свежак. Может по приезду в часть в самоволку слетать, навестить её в больнице? Вот обрадуется…» — Думал Мишка и вдруг вспомнил, что обещал Степану приглядеть и за его постом, хотя прошло уже часа полтора. Мишка заторопился, проклиная свою забывчивость.                Чтобы достичь Степана пост, он должен был завернуть за угол двухэтажного здания склада.                Но как бы он уже не спешил, а опоздал...                Как видно, не в меру болтливая Танька похвасталась кому-то о своём свидании. А этот кто-то — ещё кому-то...                И кто из этой цепочки имел свою идею, как поступить, когда солдата на посту не будет, один Бог знает…                Лишь только Мишка завернул за угол, он остолбенел: оранжевое пламя вгрызалось в дверь склада, за которой неисчислимые ряды снарядов. Тут думать было некогда.                Оставив автомат, Мишка рванулся к двери. Стащив с себя гимнастерку и повозив её по мокрой траве, он кинулся сбивать огонь, крича во всю глотку и надеясь, что Степан услышит.                А когда гимнастерка высохла и сгорела, Мишка скинул штаны, упал сам в мокрую траву, их намочил побольше и снова с остервенением, присущим самураю, он бросился тушить пожар. Он будто улетел из своего сознания, не замечая, как дым неспешно проникает в лёгкие, как вспыхивают волосы на обожжённых руках.                — Лишь только бы не перекинулся огонь на склад… лишь только не взорвались бы снаряды!... — Долбило в голове литаврами по барабану, а сердце рвалось из груди. — Ну, гасни! Гасни! Гасни! — с каждым яростным ударом мокрых брюк по огненной двери заклинал Мишка.                Выскочивший из сушилки Давыдов застал его уже лежавшего у той двери, с обгоревшими руками и надышавшегося дымом — без сознания. Он быстро загасил остатки пожара и вызвал наряд из караулки.                Когда в больнице Мишку привели в сознание, то первое, что он увидел — это обалдевшее лицо пожилого доктора и услышал первые его слова:                — Ну ты и счастливчик, боец! Мы уже и не надеялись… Поразительная живучесть! Поздравляю со вторым рождением на свет!                Поджог артиллерийского склада — событие нерядовое. Событие общевойскового масштаба, и скрыть его командованию Мишкиного полка, конечно же, не получилось.                Во-первых, потому как снаряды те числились за артполком, которому заботы охранявших склад подразделений были по барабану. Ведь если бы снаряды те взорвались, то от посёлка, расположенного рядом, осталось бы мокрое, вернее — горелое место, погибли б тысячи людей.                А тут ещё комиссия аж из самой столицы. Командира полка свалили с должности и шуронули аж на Дальний Восток.                Степана Давыдова, проворонившего на своём посту террориста-диверсанта, арестовали и увезли в дивизию к военному следователю. В лучшем случае — пару лет дисбата. А в худшем…                А Михаил Григорьевич Сайтоев не просто поощрение словил.                Представлен был герой наш к самой настоящей государственной награде — медали «За отличие в воинской службе». И когда через три недели Мишка вышел из больницы, ему на грудь парадного мундира в присутствии всего полка медаль пришпилил не кто-нибудь,  а сам генерал — командир дивизии.                И тут, конечно, невозможно не сказать о том, что друг его — Ян Резник — был во сто крат более горд и рад, чем сам герой.                — Подумаешь, нюхнул дымку… — смеялся Мишка, «обмывая» красивую блестящую медальку, — так смотришь, я до дембеля и орден схлопочу!               
               
                ———————————————

                Продолжение в Главе 7