Майские лета. 13-я глава

         2007.   Прогуливаясь по центру Риги ночью, можно получить незабываемые впечатления - какие-то сумеречные краски, слышные только по ночам звуки и необычные виды, которые днём даже не заметишь. Тихо и безопасно.
         Опытный взгляд, конечно, может понять почему так спокойно, обратив внимание и на то, что всё уличное пространство находится под камерами, да ещё и регулярно улочки патрулируются полицией.
         Здания подсвечены архитектурной подсветкой. Благодаря этому знакомые под дневным светом дома приобретают вдруг новый, более изысканный что ли, и от того менее узнаваемый, вид.
         Однако, хочу заметить, что даже и при таких плотных сумерках, вне солнечных лучей, белые розы на клумбах всё так же прекрасны!
         Улицы, освещаемые красивыми фонарями, полностью пусты, и только преисполненные важностью чайки уже завтракают на столиках уличных кафе и на мостовых тем, что осталось от дневных и вечерних трапез туристов.
        А ещё ночная Рига это – город кошек! Днём их почти не видно, а в ночи идёшь по улицам и натыкаешься на усатых и хвостатых красавцев чуть ли не на каждом шагу.
         В свете, уже упомянутых, фонарей можно заметить то, что днём совсем скрыто от взора. К примеру, золотящуюся под освещением замечательную большую, красивую паутину на высоте уличного столба, под самой лампой.
         Именно под таким вот фонарём и стояла чья-то «BMW» «пятёрка», наполовину скрытая темнотой от уличных камер, а около неё переминался с ноги на ногу какой-то мужчина в бейсболке, закрывающей козырьком половину его лица, с развёрнутой газетой в руках, которая не позволяла разглядеть и вторую.
         Проехал полицейский патруль, и как только их машина скрылась в переулке, мужчина скомкал газету и бросил её в урну. Потом, глухо пробубнив раздраженно себе под нос: «Дурость какая-то!», парой уверенных движений вскрыл багажник «BMW» и вытащил оттуда два жестяных автомобильных номера. Затем так же быстро скрутил уже стоящие номерные знаки на машине и на их место закрепил другие и бросив прежние в багажник, захлопнул его.
         Потом, оглянувшись, перешел дорогу, зайдя в ресторан немецкой кухни напротив.
         «Час двадцать» - глянул я на часы, раскупоривая новую пачку, любимых ещё с Америки, «Camel wides blue» и оглядел зал.
         Мне нравилось это место своей непритязательностью и тем, что никто не на кого не обращал внимания, хотя, если честно, то было на кого посмотреть.
         Тут в одном месте кучно отдыхали и какие-то франты в дорогущих костюмах (то ли бизнесмены, то ли чиновники), и панки вперемешку с эммо, и иностранные туристы, громко разговаривающие на разных европейских языках, и, периодически зигующие, латышские нацики, и много-много ещё кого.
         В ресторане было шумно и сильно накурено. Грохотала живая музыка и, помимо курева, пахло свежим пивом и чесночными гренками. Я заказал себе сосиски, гренки и пару кружек светлого, пшеничного, нефильтрованного «Weissbier».
         «Хорошо, что Алёнку не взял. Еле отбился от неё. Она любит такие места, несмотря на её показушную гламурность. Потом бы только через ругань пришлось её отсюда выводить, а хотелось отдохнуть душой» - подумал я – «Спокойненько и один расслабляюсь. Отдохну от всех».
         Я любил периодически ходить куда-нибудь по ночам совсем один, считая, что  одиночество – естественное состояние человека, в котором абсолютно необходимо иногда пребывать каждому. Ведь люди на физиологическом уровне, кaк бы они не были близки, в сущности, всегда чужие друг другу. И это не их вина. Так уж устроил Бог. Это просто разные, хотя порой и тесно пересекающиеся вселенные. Все чувства человека только его и другие этих переживаний не чувствуют и понять по настоящему не могут никогда, дaжe если двоих соединяет настоящая любовь или дружба.
         Ещё на ночной улице неопределённость и полутона расслабляли мне постоянно взведённые нервы, а в людных общественных местах, где никто не обращал друг на друга никакого внимания, иногда посещало и чувство чем-то похожее на свободу.
         Я был абсолютно убеждён, что только в одиночестве можно было по
настоящему успокоиться. Ведь иной раз посещала такая усталость, что вроде
почти перестаёшь себя ощущать реально существующим и бесконечно тоскуешь
о простой пасторальной жизни, практически уверен, что никого не любишь и,
соответственно, тебя тоже никто не любит. От этого чувства так сладко мысленно
гладить себя по голове и жалеть, жалеть, жалеть…
         Вот и сейчас, несмотря на шум ресторана, я был один, совсем один. Чувства страха от этого одиночества не было, а было лишь ощущение наслаждения. 
         Притом, никакой шум пьяной харчевни не мого этому помешать.  
         Я давно научился составлять самому себе компанию и славно беседовать с самим собой – ха-ха, глубочайшим человеком, между прочим, признавая, что Он-мой собеседник, всегда умнее Меня-меня. Ведь он всегда знал, «как надо было тогда ещё  правильно поступить» и всегда критиковал своё альтерэго-меня нещадно. Безжалостный и принципиальный ментор моей жизни, занудный говнюк!
         В своё время серьёзный человек мне сказал, что это очень необходимо и вполне нормально периодически говорить незаметно самому с собой. Научил правильно это делать! Тогда я был потрясён услышанным, почитая людей, которые этим занимаются реальными шизофрениками. Сейчас же я и сам владею этим умением почти виртуозно.
         Тут главное вовремя осознать, оставаясь собой, что тот - второй Я, он особенный и, что не он никчёмен для этого мира", а «окружающий мирок» не дотягивает до его масштаба. Тогда начнёшь прислушиваться к нему, к такому серьёзному Я. И вот, однажды (далеко не сразу, всё  получится) диалог начнётся.
         Хотя тут надо не перейти тонкую грань и понять правильно, что «Особенный» только в смысле особенного восприятия мира, и позиционировать его не в мире снаружи, а в мире внутри. А то, если ни с того ни с сего, вдруг признать себя "особенным", противопоставив другим людям - это и станет признаком гордыни, и той самой шизофрении. Так реально и до "дурки" недалеко… Но, как говорил один древний монах: «Сначала делай то, что необходимо; потом - то, что возможно, и мало-помалу ты научишься делать невозможное»…    Ой, ой… ну всё, всё… замолкаю…
         Короче, я научился выстраивать целые диалоги, разговаривая со своим вторым «Я», а уже на базе этого,  освоил выстраивание будущих диалогов со своими собеседниками, хотя именно этот навык дался мне особенно тяжело.
         Я «одним глазом» пробегал газету, найденную у себя в кармане, которую когда-то на Бастионке обронил "неосторожный велосипедист", врезавшийся в нашу компанию, и занялся детальным изучением меню, снимая на новомодную штучку «iPhone» и отправляя фото блюд с их ценами на телефон армейского дружка в России. Иногда получал и от него фото из какого-нибудь российского ресторана в ответ, с приветственными всякими словами и комментариями. Это ничего, как правило, не значило. Время от времени мой собеседник задавал вопрос о стоимости чека – «Интересно же что и сколько стоит в этих ваших Европах».
         Короче, я выглядел классическим скучающим горожанином.
         В этот раз, около стойки бара слишком сильно расшумелись молодые латышские нацики, по надписям на футболках и другой символики, которых было понятно, что они члены известной тут радикальной неонацистской группировки «Стражи Отечества», или по-латышски T;vijas sargi. Совсем молодые – от 18 до 25-и, примерно. Я, с плохо скрываемым чувством брезгливости, поглядывал на них.
         Националист - всегда инфантил, вот и выглядели они соответственно – отвратительными, прыщавыми, обнаглевшими от безнаказанности подростками. Все были пьяными, в кожаных куртках, либо обнажённые по пояс в фашистских татухах и с засаленными (почему-то, каки на ухоженность ногтей у дам, всегда обращаю на это внимание) волосами. Орали на латышском и немецком гитлеровские марши, вскидывали руки в нацистком приветствии, смеясь кричали ядовито-обидные слова про русских, приставали к бармену и к женщинам. Притом, маховик их веселья всё больше и больше набирал обороты.   
         Смотрел я на них и думал: «А откуда они и такие, как они, собственно, появились? Я же «знаком с их отцами и дедами», и они совсем не такие, а даже наоборот это были, как и все советские люди - интернационалисты, никогда даже не думавшие о том, что кто-то там лучше или хуже, лишь потому что родился в другом месте. А ведь в последнее время их количество настолько выросло, что даже внутри сообщества этих олигофренов возникла некая градация и многие по-разному стали обозначать себя. Вдруг из ниоткуда возникла даже некая дискуссия о разнице таких слов, как «расовый», «расизм», «нацизм», «национализм», «фашисты», «ксенофобы» и ещё некоторых. Хотя, конечно, меня, как нормального человека, так и тянет сказать, что мол извините, в сортах дерьма не разбираюсь, но всё же? Так вот, для меня, - всякий, кто по факту этнической принадлежности считает кого-то заведомо лучше других, либо хуже других – это «нацик». Просто нацик, а вот появились они исключительно в следствие общего попустительства и равнодушия. Точно, как в этом ресторане – лишь бы деньги платили, а уж, что они там несут, никому дела нет, косвенно соглашаясь с ними.  «No my problem» - так сказать…
         Если взять личное, то первый удар по моему пониманию взаимоотношения людей различных национальностей я получил, когда вернулся из армии в 1988 году, когда случайно услышал по радио речи делегатов учредительного съезда Народного фронта Латвии, на котором среди прочих была речь делегата от Краславского района, который чуть ли не со слезами умиления говорившего о периоде гитлеровской оккупации Латвии, и во всех бедах, постигших латышский народ, обвинившего плохих русских. Меня это просто взбесило! Именно, тогда я решил никогда не смиряться с этим…
        Короче, я сидел и пошло «умничал», выгораживая «такого хорошего» себя и осуждая всех «негодяев вокруг» за равнодушие. Сам, при этом, спокойно смотрел на ширявшиеся прямо перед моим носом безобразия.
       События же около стойки бара и действительно развивались стремительно. Один из нациков опрокинул поднос на голову, подошедшей к нему официантки за то, что та одновременно обратилась к кому-то в другом конце зала по-русски. Та, мокрая и обвалянная едой, стоя, хлопая глазами, полными слёз, растерянно проведя ладонью по разбитым губам, опустила глаза на пятнышки крови на белом воротничке и, видимо обращаясь к нацику со всхлипом сказала: «Дурак... У меня же кофта новая         
         И почему-то она смотрела прямо на меня. Смотрела одновременно с непониманием и надеждой.         
         Этого я уже вынести не смог. Я вдруг понял, что если не вмешаюсь, то перестану сам себя уважать, а как тогда дальше жить!? Хотя я чётко понимал одновременно, что этим могу поставить под угрозу очень многое. Ситуация была патовая – и не вмешаться нельзя и вмешаться тоже.       
         И всё-таки я как зомби вдруг невольно встал из-за стола и подошёл к обидчику девушки, с одной стороны, не думая о последствиях, а с другой, где-то глубоко понимая, что без драки тут не обойтись, а силы явно не равны. И всё же пошёл.          
         Затем, как можно вежливей, сказал нацику, умышленно по-русски: «Милейший, я прошу Вас подобрать тут всё, извиниться пред девушкой и больше не трогать её». 
         Нацуга маленькими свинячьими злобными глазками на красной лоснящейся роже посмотрел на меня с полнейшим непониманием и одновременно с презрением, а затем сильно ударил по лицу. Я устоял, а он с демонстративным безразличием отвернулся от меня к своим товарищам, которые разразились одобряющим свистом и аплодисментами.
         Я было дёрнулся за ним, но путь мне вытянутой рукой перегородил другой, улыбающийся идиотской улыбкой, фашуга в кожанке. Я, разозлившись, рванул  его за руку на себя и припечатал кулаком его улыбку к зубам. Смех и крик мгновенно оборвались, будто щёлкнули выключателем.
         Официантка, дрожа осиновым листочком, смотрела на происходящее, а нацик, который ударил меня, не оборачиваясь сплюнул в мою сторону.
         Тут «шторка в моих глазах и упала», чего не было с ранней юности, и резкий удар по темечку, схваченной с ближайшего стола пепельницей, осыпал обидчика бычками и пеплом, заставив присесть, обхватив двумя руками голову. Затем он развернуться ко мне окровавленным лицом (голова нацика была разбита и кровь стекала прямо ему на глаза). «Я тебе сейчас шею сверну» - прохрипел нацик тоже по-русски, похожий на раненое взбесившееся животное перед прыжком.
          Вся его большая компания смотрела на меня в тишине ничуть не доброжелательней.
         Не буду врать, мне стало очень страшно, ведь я был один в этом противостоянии, но вдруг вспомнил подходящие к случаю слова старины Черчилля: «Если вы идете сквозь ад, не останавливайтесь».
         Зал на долю секунды затих, чтобы вновь разразиться громом криков, когда, явив настоящее чудо, которого я даже не мог ожидать - какой-то парень в бейсболке, сидящий рядом у стойки, с размаху очень профессионально врезал, повернувшемуся нацику по носу, потом ещё и ещё раз…
         Официантка теперь уже восторженной улыбкой наблюдала за дракой.
         Красномордый беспомощно закрылся руками, но очередной удар свалил его с ног. Увидев, что нацики сбились в злобно-рычащую на нас толпу, явно обсуждая ответ, я беспомощно оглянулся, непроизвольно ища поддержки.
         Дальше произошло уж совсем невероятное – человек пятнадцать мужчин из зала, включая пижонов в костюмах, повставали из-за столиков и встали за моей и парня в бейсболке спинами.
         Всё произошло обвально. Из толпы нациков вдруг вылетел стул попав в одного из занявших нашу сторону мужчин. Тот упал. Понятно, что что никто в него специально не целился, но это повлекло мгновенный ответный залп пивными кружками по стану обидчиков. Через секунду в помещении ресторана кипел настоящий бой, несколько из участников которого уже почти сразу были приведены в бессознательное состояние и валялись на полу и столах, мешая остальным.
         Я, шарахнувшись от ещё одной брошенной наудачу табуретки, которая, пролетев мимо, разлетелась в щепки на другой стороне зала, наконец обернулся к парню в бейсболке, который так вовремя оказал мне поддержку.
         Это был высокий брюнет с чёрными непослушными вьющимися волосами, в натянутой скрепляющей их чёрной бейсболке. «Такая же, как у меня» - едва успел заметить я, как мне в лицо прилетел здоровенный кулак.
         Закусив от боли, губу я схватил напавшего за руку, дёрнул к себе и удачно произвёл подсечку, вследствие чего на меня навалился всей своей массой здоровенный нацик, вонючий от пота и весь разукрашенный татуировками.
         Тогда я, удивляясь сам себе, упруго извернулся под его тушей, подпустил ему под брюхо ноги и двинул ими, что было силы. Толстяк взмахнул руками, и отлетев от меня, грохнулся затылком на стол. Стол с грохотом перевернулся и с него полетели кружки, стаканы, бутылки, тарелки с едой.
         Я понимал, что упустить инициативу нельзя, иначе массивный нацик меня просто подомнёт и не факт, что у меня получится ещё раз от него избавиться. Поэтому, хоть и не в моих принципах добивать упавшего, но было не до сантиментов и я, мгновенно подобрав остатки какого-то стула с пола, обрушил их на голову противника. Тот обмяк.
         Азарт схватки опалил меня и подчинил своим законам: я теперь действовал, как всякий боец, - вроде и не соображая ничего, но одновременно действуя очень рассудительно и точно.
        Ещё раза два пришлось ударить поверженного уже моим партнёром в бейсболке (как она у него не слетела?) очередного нацика в лоб, чтобы тот не успел подняться. Однако, когда тот всё же, набычившись, стал медленно вставать, то мы уже вместе, сгоряча как пушинку, подняли тот самый стол и бросили в ранее поверженного, вырубив окончательно. Улыбнувшись, мы пожали друг другу руки и снова разбежались в разные стороны, нырнув в драку.
         Случайно заметил официантку из-за которой всё началось. Она стояла в уголке и восторженно наблюдала за битвой.
         Бой был в разгаре и на полу, вперемешку с людьми, валялось всё, что могло упасть. Не умолкали мужские крик и хрипы на фоне оглушающего женского визга и тут…       
          Зажегся яркий свет. За две минуты все дерущиеся оказались лежащими лицом в пол с руками за спиной, а сбившиеся в угол женщины и мужчины, не участвующие в этой «эпической» битве, со страхом, наблюдали за осматривающими объект, держащими всех на мушках бойцов Антитеррористического
подразделения «Омега» - специального
подразделения  полиции безопасности Латвии.
         Мы с товарищем (теперь можно было и так его назвать) в бейсболке молча лежали рядом, среди всех посерёдке зала. Рубахи у обоих были изодраны и, как и лица с руками были в крови.
         - Тебя, как зовут-то, друг? – прошептал я соседу.
         - Георгий. Можно Жора, как меня в армии называли – тихо ответил парень.
         - Спасибо, Жора! А меня Май. Будем знакомы.
Тот утвердительно кивнул.
         - Да, вляпались мы в историю. Мне так это, ну совсем никак – продолжил Жора.
         - Мне тоже ни к чему.
         - Что делать-то будем?
         - Я выход на задний двор знаю через туалет. Надо бы слинять, пока переписывать не начали.
         - Согласен, но как?
         И тут, как по заказу, у меня из носа потоком хлынула кровь. Я вскочил на ноги и, задрав голову, пытался её остановить, но безуспешно. Один из бойцов спецназа увидел это и подошёл ближе.
         «Эй!» - скомандовал он, слегка пнув берцем, лежащего рядом Жору – «Бери пацана и тащи его к раковине. Пусть приведёт в порядок себя! Быстрее!».
         Повторять было не надо, так как Жора мгновенно вскочил, подхватил меня под руки и потащил в туалетную комнату.
         - Дружище, это наш шанс! – шепнул мне он по дороге.
         - Надеюсь – ответил я, шмыгнув носом.
         «Интересно, что спецназовец заговорил с нами на чистом русском. Я, кстати, давно обратил внимание на то, что в правоохранительных структурах Латвии полно русскоязычных. Видимо, с получением гражданства как-то связано» - подумал я.
         Зашли в туалет. На удивление, он был очень чистым, стильным и представлял собой узкий коридорчик, упирающийся в большое и длинное стрельчатое окно. По стене справа вряд висели несколько эстампов с лубочными изображениями сельской жизни, а по левой стороне находились две кабинки со стилизованными под первую половину двадцатого века, унитазами, умывальниками с небольшими раковинами и медными краниками. На довольно толстой стене (дом-то старинный) между кабинками из красного кирпича висело зеркало и, тоже исполненная под старину, электрическая сушилка для рук с коробкой из нержавейки для бумажных полотенец.
         Я вдруг обратил внимание на то, что между стенкой и коробкой была довольно большая и глубокая щель сверху. Я даже заглянул в неё. «В такою щели, при желании, используя, ну, например, небольшой пинцет, можно запросто оставить, или забрать конверт стандартных размеров» - почему-то пришло мне в голову – «И самое главное, что тут так всё продумано, красиво и настолько всё на своём месте, что явно менять ещё очень долго ничего не будут… А, ладно, надо идти».
         Кровь из носа уже не текла. Я хорошенько умылся и вышел из кабинки.
         В конце коридорчика у окна стоял улыбающийся во всю ширь Жора.
         - Вуаля! – торжественно сказал он и, сдвинув шпингалет на окне, открыл окно в сторону улицы, словно обычную дверь.
         - Ого! – впечатлился я.
         - Прошу Вас, генанцвале! Там никого. Я проверил. Пошли, пока не хватились. Я, конечно, дверь изнутри запер, но всё-таки…
         Мы выпрыгнули в окно и оказались в маленьком скверике, который выходил на совершенно другую улицу.
         - «Генанцвале»!? Ты грузин, что ли? – спросил я приятеля.
         - Самый, что ни наесть! А, что?
         - Да, ничего. Просто спросил. А как ты здесь?
         - Слушай, пойдём куда-нибудь поедим, а то я голодный, как зверь после такого «активного ужина» тут. Знаешь какое-нибудь место, где ночью можно поесть?
         - Знаю. Пошли в клуб "Velvets". Тут не далеко.
         - Тебе видней.  Пошли. Там и поговорим.               
         Пока шли по ночному городу, было пусто, а в ресторане-клубе, как и в предыдущем месте вовсю кипела ночная жизнь, во всех е проявлениях.
         Охранники на входе с подозрением посмотрели на наши рваные и окровавленные рубашки, но пропустили внутрь.
         Мы заняли столик в уголочке и заказали много еды, так как были ужасно голодные. Заказ вскоре принесли, заставив весь стол тарелками.
         - Итак, дружище, рассказывай, как ты - сын высоких гор оказался в холодной Балтии? – улыбаясь, начал разговор я, нанизывая картофелину на вилку. - Во-первых, давай заново знакомиться. Меня зовут Май Громов. Занимаюсь бизнесом. Я из Москвы, но пока по работе живу здесь.
         -  Я Георгий Ломидзе из Кахетии, Грузия. Приехал сюда совсем недавно по одному очень важному семейному вопросу. Когда я с ним порешаю, неизвестно и поэтому сейчас нахожусь в активном поиске работы, чтобы отсылать домой для поддержки семьи, которую я так неожиданно оставил без главы. 
         - Очень приятно познакомиться – засмеялся я.
         - Слушай, ты прости и, хотя мне очень неудобно, но могу я попросить тебя помочь с работой? Ты же тут всё знаешь.
         - Друг мой – с самым доброжелательным тоном сказал я – я же очень обязан тебе, и конечно помогу, чем смогу.
         - О, спасибо тебе, брат! – Жора поднялся со своего стула, подошёл ко мне и по-дружески обнял.
         - Ладно, ладно – смутился я – давай завтра подъезжай на Набережную республики, 3 к десяти. Я тебя там встречу, познакомлю с друзьями и всё порешаем.
         - О, спасибо!  Буду обязательно.   
         - А, что за очень важный семейный вопрос, если не секрет? Может тоже могу помочь?
         Георгий вдруг помрачнел и зло сверкнул глазами.
         - Понимаешь, мне даже стыдно говорить об этом.
         - Да ладно, я же вижу, как ты переживаешь. Поделись, и может полегчает? – мягко улыбнулся я. - Поверь, я в любом случае, на твоей стороне, друг.
         Жора нервно, большими глотками выпил воды.
         -  Понимаешь, я здесь, чтобы совершить справедливое возмездие - обтёр пот с лица и тихо сказал Георгий.
         - В смысле?
         Георгий снова налил себе воды.
         - Один человек унизил мою сестру после того, как семья публично приняла его. То есть, он опозорил всю семью у на глазах родных и близких. Такие вещи у нас не оставляют безнаказанными. Тем более, что я его предупреждал! – стукнул он по столу кулаком, да так, что зазвенела посуда.
         - Это, что ж кровная месть, что ли? – тоже в полголоса произнёс я.
         - Нет, никого же не убили, но всё ж такой обычай.
         - И, что ты хочешь с ним сделать?
         - Не решил ещё. И вообще, сначала мне надо его найти, а это может занять
какое-то время, а надо как-то жить, да ещё и семью содержать. Поэтому я и ищу
работу.
         - Ну, думаю, что с этим завтра решим. Давай, как договорились, приходи
Утром - Я посмотрел на часы. – хотя, лучше к двум. Вот позвони предварительно
– накалякал на салфетке домашний номер – буду ждать. Всё порешаем.
         Я, вернувшись вчера уже под утро, из последних сил сходил в душ, и
дойдя только до дивана в гостиной, упал на него и провалился в глубокий сон
без снов.