Не расстанемся с тобой, Гулька! Глава 10

О, как долго ждал он этой встречи! Казалось, целую вечность. Но всего-то прошёл лишь месяц. Ехал в Таганрог и только думал о предстоящей встрече с ней, с его Гулькой. Сразу забыл всю эту прошедшую Целину, всех там бригадиров и мастеров, и эти последние склоки и скандалы в отряде уже ничуть не волновали. Впереди ждала она, только она! И вот он уже на пороге её дома. Да, конечно, Чайка ждала своего парня, обняла и стала целовать, никого не стесняясь, и даже слёзы на глазах появились, от счастья, не от боли и досады. И всё закружилось в каком-то неудержимом ритме. Вроде и делать-то ничего не нужно было, но усидеть на месте они не могли: ходили к друзьям, гуляли по городу и парку, ходили в кино, с юмором рассказывали о проведённом в разлуке времени. Но Сергей скуп был на рассказы о стройотрядовских буднях.
 
– Да что там интересного? – отмахивался от настойчивых просьб подруги. – Работа, работа и работа.

– А как же твои любимые девушки и кино? – в шутку спрашивала та.

– Какие девушки? – удивлялся тот. – Ты у меня одна-единственная. Да не до них и было.

– Так они всё-таки были? – допытывалась Чайка. – Были?

Сергей глядел на неё удивлёнными глазами: какие, мол, девушки? Но всё-таки девушки были. Ходил он как-то раз на танцы в Павловке. Ради интереса пошёл, просто посмотреть на местных красавиц. Ну и что? Посмотрел. Хорошие девушки были. Даже попытался одну из них пару раз пригласить на танец, но та всё время отказывала. Нужен ей был этот заросший и грязный студент! У неё и получше есть кавалеры. Так ни с чем тогда и ушёл с танцев, хотя ни на что серьёзное и не рассчитывал. А кино? В кино вообще не ходил в селе. Только пару раз, когда в Ростове да в Азове был.

– Ты лучше мне расскажи, как ты там себя вела? – интересовался в свою очередь он. – Наверное, парни так около тебя и увивались. Вот ты какой пончик стала, – смеялся Сергей.

Да, Чайка заметно пополнела – не прошла даром её работа на кухне в пионерском лагере, чувствовалось, что сметаной да маслом питалась.

– Ну тебя! – смущалась девушка. – Мне и так стыдно.

– А чего стыдиться? Хорошего человека должно быть много, – всё смеялся парень. – Ладно, не обижайся. Лучше расскажи, как ты там работала и жила.

И она рассказывала. Работа была хоть и тяжёлая, а что? мытьё посуды делом лёгким не назовёшь, но не пыльная. И времени свободного ещё немало оставалось, можно было и на море покупаться и по городу погулять.

– И с мальчиками тоже? – спрашивал уже почти серьёзно Сергей.

– С мальчиками? – немного задумывалась Лариса. – Мальчики были тоже. Пионервожатые. Мы все вместе и гуляли.

– И что? Никогда не уединялись на пару?

Теперь уже девушка очень внимательно смотрела на парня: о чём ты, мол, говоришь? Хотя, конечно, и к ней парни подкалывались с разными намерениями, но она предпочитала держаться со всеми на приличном расстоянии. Верил ли он ей? Верил, хотя подозрения и закрадывались.

Так и проводили время. В один день поехали в Ростов – надо было зайти в университет, получить летние стипендии, узнать последние новости. Зашли на факультет, побродили, никого из знакомых не встретили, двинулись в главный корпус, там получили деньги в кассе. И вот тут у Сергея засвербела одна давняя мысль – подарить девушке золотое колечко. Хотел он ей сделать такой подарок из заработанных на Целине денег, но не получил их ещё пока, зато стипендии лежали в кармане. И решился на такой поступок.

– Зайдём в “Жемчуг”? – предложил Чайке, когда проходили мимо ювелирного магазина.

– Зачем? Посмотреть? – поинтересовалась та.

– Ну, посмотреть, – чего-то смутился тот. – А, может, что и купить.

– А что купить?

– Колечко какое-нибудь. Тебе, – разволновался даже парень от своей щедрости. – Только не очень дорогое. Чтобы мне ещё денег осталось на дорогу домой, – уточнил.

– Хорошо, – согласилась девушка, всё ещё не веря, что ей могут сделать такой шикарный подарок.

– Выберешь сама, – ещё распорядился Сергей.

Лариса и стала выбирать, хотя и выбора-то большого не было в свободной продаже, в витрине для новобрачных там – да, колец разных много находилось, а в обычной не очень. Но Чайке понравилось одно колечко с маленьким камешком. Она на него и показала Новикову. Тот глянул на цену – сорок два рубля стоит, подумал немного и кивнул головой: покупай, мол. Она и купила. Сразу надела на палец и запрыгала от счастья. Много ли девушке надо, чтобы счастье наступило. Порадовался вместе с ней и парень.

Поехали домой, дочь сразу показала подарок матери. Та посмотрела, покачала головой и решила серьёзно поговорить с детьми.

Разговор этот надолго запомнился Сергею. Он и сам отлично понимал, что как-то всё не так идёт, как надо бы. А как надо, не больно-то знал, или не хотел знать, даже боялся знать. Его, в принципе, устраивало такое положение полужениха, полумужа, когда вроде всё есть и вроде никаких серьёзных обязанностей ни перед кем нет. А чем плохо? Захотел – и всё получил, не захотел… Нет, второй вариант он как-то даже и не рассматривал, потому как грызла внутри жалость к Гульке, ох как грызла! Она-то ведь больше всего и страдала от такого двойственного положения полуневесты, полужены. А что он мог сейчас поделать, когда ничего определённого впереди не видно? Да ничего! Вот и положился на свой давний принцип, куда кривая выведет. А куда она могла вывести, разве кто знал. Но родители Ларисы смотрели на всё это совсем по-другому, не признавали никаких кривых и видели только одно прямое направление. Но пока ещё терпели этого суженого-ряженого в своём доме. До поры до времени, конечно, терпели. Но между собой давно вели разговоры о свадьбе дочери с парнем. Надо было как-то определяться, надо. И вот в этот приезд Сергея повели наступление. Вернее, повела его только мать, отец в основном помалкивал, так как главное слово всегда было за хозяйкой дома.

Логика в рассуждениях у матери была, конечно, странная какая-то. Она всё время хаяла дочь: и хозяйка та никудышная, готовить совсем не умеет, даже борщ сварить, и ленивая прямо ужас, вставать к детям по ночам не будет и т.д. и т.п.

– Я тебе это откровенно говорю, чтобы ты знал и не обижался на нас, – заявляла при этом самым серьёзным образом. – Вот теперь, как хочешь, так и поступай!

“Как хочешь… – скажет тоже. – Как хочешь…”

– Ничего, – усмехался в ответ Сергей. – Это дело поправимое. Научится и борщ варить, и к детям… – поперхнулся, – вставать, если…

Не стал договаривать “если будут”.

– Что, уже дети скоро будут? – строго спросила мать. – Доигрались?!

Парень испуганно посмотрел на девушку, та быстро замотала головой.

– Нет, я так… – замялся с ответом Сергей и покраснел.

– Все уже соседи говорят, что вы живёте, – наступала мать. – Куда это годится? Я вас спрашиваю!

Дети понуро молчали. А что ей ответишь? Права мать, права. Не годится это. Но куда деваться? Надо хотя бы университет закончить. Но скажи-ка ей такое. Понурились оба и молчали.

– Мы подумаем, – выдавил всё же из себя Сергей.

– Думайте, думайте! – назидательно проговорила мать, уходя из кухни.

Парень посмотрел на взмокшую от такого разговора девушку: ну как, мол? Та ничего не ответила. Ей, конечно, больше всего было стыдно перед родителями, но всё ведь зависело от Сергея, а он как-то не мог до конца определиться, ждал чего-то, пинка, наверное, хорошего. “Определяться, естественно, надо. Но разве это главное? – рассуждал про себя. – Главное, чтобы мы не утеряли веру друг в друга. А это ещё следует проверить. Хотя бы предстоящей поездкой домой”. Нет, этого он Ларисе не сказал, а только подумал, но сам уже рвался в свою любимую Ёлнать, к маме.

На этот раз решил лететь самолётом до Иванова, чтобы быстрее попасть домой. А что, билет за полцены, по студенческому билету, всего за четырнадцать рублей, как на поезде до Москвы в плацкартном вагоне по полной стоимости. И быстро. Несколько часов полёта с посадкой в Воронеже – и ты уже, считай, дома. Но оказалось совсем по-другому. Раскис гражданский аэродром в Иванове от прошедших дождей, и он не принимал самолёты, а военный принимал пассажирские только до девяти вечера. Вот и пришлось ночевать в гостинице на промежуточной посадке. Ничего, ночь проспал, а наутро улетел другим рейсом, что шёл из Минвод. От областного центра на автобусе – и уже дома. Приехал под вечер в пятницу. Родители ждали и были так рады увидеть своего сына.

С утра валяться в постели не стал, встал потихоньку, родители ещё спали, взял кусок хлеба с колбасой, корзинку бельевую, сел на велосипед, который собрал с вечера, и погнал в лес за грибами. Путь привычный: по шоссе через мост, а там по просёлочной дороге, по тропинке через дол, и ты в Алешкове, деревеньке, окружённой лесом, где родители мужа Ангелины живут. Зашёл на гумно, поставил велосипед за сарайкой и потопал через овсяное поле к ближнему ельнику.

– Ну, здравствуй, лес! – поздоровался как с живым. – Как ты тут без меня поживаешь? Не скучал? – Лес молчал, видимо, ещё не проснулся. – А я так скучал по тебе! Так ждал встречи с тобой!

Пошёл по знакомой просеке вглубь леса, собирая сыроежки около утоптанной тропинки, не уходя от неё в сторону, настоящие грибы, верил, ждали впереди. И не ошибся. Начало сентября, считай, самая грибная пора в этих местах. Жара уже спала, но было ещё тепло, пошли тихие осенние дожди, но пригревало ещё солнышко, появилась желтизна на листьях осин и берёз. Шёл и любовался осенней природой, особенным лесом, не таким, как летом или зимой. Лес стоял тихий и спокойный, не шумел, как в июле, мириадами мух, слепней, оводов и комаров, но и не дремал, как в январе, под огромными шапками снега на лапах сосен и елей. Он был тих, ничто почти не нарушало его величественную тишину, разве что отдалённые крики грибников, перекликавшихся друг с другом по именам, или изредка чуть поднявшийся ветерок шумел где-то в вершинах стройных и высоких сосен и берёз. Был он и спокоен, уверен в себе, прожив ещё один годовой цикл жизни, начавшийся ранней весной и вот сейчас заканчивающийся осенью перед тем, как погрузиться в сон под напевы северных метелей.
Этим большего всего и нравился Сергею осенний лес, когда не надо было отмахиваться от разных мошек, пугаться налетавшей вдруг июльской грозы, а от моросящего дождика всегда спасала брезентовая ветровка. Но сейчас только выпавшая ночью роса прилично намочила брюки, заправленные в кирзовые сапоги, но это не страшно – до обеда высохнет. Главное, походить по лесу, подышать этим особенным, чистым воздухом, настоянным на разогретой днём сосновой смоле и преющей под ногами опавшей листве, под которой то тут, то там виднелись разноцветные головки грибов.

Сергей перешёл Барановский дол, вышел на большую просеку, углубился в квадрат, примыкающий к Долгишихе, его любимое место. Здесь, в березняке, грибов действительно было много: молоденькие сыроежки, в том числе и кубышки с бордовыми шляпками, чередовались с розоватыми волнушками и жёлтыми груздями, молочниками, как их ещё называли. Попадались и белые грибы, но не так часто, видимо, слой прошёл, и стояли только крупные с тёмно-коричневыми шляпами, но на твёрдых, толстых и коротких ножках, не изъеденных червями. Брал и их, как и красноголовые подосиновики, а вот подберёзовики обходил стороной. Хоть жары и не было, но в них всё равно наметались черви, знал. Ещё и до любимой полянки около Долгишихи не дошёл, а корзина оказалась полной, но всё равно двинулся к этой деревеньке, просто так, посмотреть на неё. Подошёл, посмотрел с бугра на два стоявших и покосившихся дома и побрёл назад, по пути подбирая особенно понравившиеся грибы, и так уже переполнившие корзину. Около выхода из леса срезал три веточки можжевельника, для веника париться в бане, потом наломал охапку ещё не совсем пожелтевших веток берёзы, укрыл ими сверху грибы и вышел в знакомое поле. А там к знакомому дому, привязал бечёвкой корзину к багажнику велосипеда, вывел его из гумна и покатил через долик к дороге, ведущей к шоссе. Поход за грибами окончен, и славно окончен.

А вечером баня, настоящая русская баня с паром и веничком, отец уж расстарался, натопил как следует, пар так и прижигал уши, и сынок от души хлестал и хлестал себя берёзовым веником с можжевеловыми ветками. Ох, и попарился на славу! А дома уже и стол накрыт, сестра пришла с подругой. Сели все, и начались тосты и расспросы. Посидели хорошо, долго не могли устроиться на ночлег, а утром снова в лес за грибами махнул, на этот раз уже вдвоём с Ангелиной, и снова полные корзины принесли – только успевай, мама, перебирать да варить. Помогали ей, конечно, оба вместе сын и дочь. Поэтому управились быстро, сварили грибы в баке печки-прачки, перемыли и засолили их в эмалированных вёдрах с чесночком, листьями чёрной смородины и укропом. Уже и есть можно. Сестра и ела свеженькие, любила такие, а Сергей ждал, когда усолятся. Но были и из прежних засолов, так что закусывать находилось чем. Так и пролетели эти первые два дня, с большой пользой и интересом прошли, но наступали будни, надо было приниматься и за дело. С понедельника Новиков к этому и приступил.

С утра поехал в Юрьевец, в районную газету “Волга”, но редактора на месте не оказалось, был в райкоме партии, а без ведома шефа с Сергеем никто не стал заниматься, поэтому пришлось пойти погулять по городу. Погулял, навестил тётушку Женю, перекусил у неё, а потом вернулся в редакцию. Иванов был на месте, даже обрадовался, увидев практиканта.

– О, Сергей, заходи. Здравствуй, – протянул ему руку.

– Здравствуйте, Василий Николаевич, – ответил, улыбнувшись, тот.

– Насовсем к нам или как? – поинтересовался редактор серьёзно.

– Да пока на практику, – замялся почему-то Новиков.

– На практику? – подумал Иванов. – Можно и на практику. А можно и насовсем. Нам молодые и толковые ребята нужны в редакции.

Последняя фраза, конечно, польстила парню, но он вида не подал, хотя и обрадовался такому мнению о себе.

– Мне ещё надо университет закончить, а потом посмотрим.

– А чего смотреть? Давай сразу к нам! – сделал прямое предложение редактор.

– Хорошо, – быстро согласился Новиков, но потом добавил: – Я подумаю.

– Ладно, думай, – согласился и Иванов. – А на практику надолго?

– Недельки на две-три.

– Так мало? – не поверил редактор.

– С октября занятия начинаются. Мне нужно там быть.

– Понятно, – не стал больше выяснять Иванов. – А чем сейчас собираешься заниматься? – поинтересовался всё же.

– Да мне надо к отчёту о практике публикации приложить.

– У-у, значит, материалы надо готовить. Давай составим план, и будешь по нему работать, – решил Иванов, и они стали составлять план.

Новикова опять прикрепили к заведующему сельхозотделом Соколову, чему тот не сильно обрадовался. Конечно, кому хочется с практикантами возиться. Интереса никакого, а времени уходит много. Но деваться тому было некуда, раз шеф приказал, начали и они обговаривать план действий. Так первый день практики и прошёл у парня.

Во вторник у отца был выходной. Сельмаг, где отец работал с сестрой Надеждой, торговал без выходных. Поэтому всю неделю магазин был открыт. По воскресеньям отец ездил на базар в Юрьевец, на выездную торговлю, в понедельник отдыхала продавщица, по вторникам – директор, если, конечно, не нужно было ехать за товаром в Кинешму или Иваново. Но обычно за товаром ездил директор магазина один раз в месяц и тогда выходной переносил себе на другой день. Этот вторник оказался свободным, и они решили с сыном сходить за грибами в лес. Не часто выпадало такое удовольствие, чтобы они вдвоём ходили в лес, особенно в последнее время, когда сын бывал дома наездами. А тут вот всё сложилось, и они пошли утречком раненько. Дошли до остановки, сели на автобус, идущий на Кинешму, доехали на нём до отворота на Михайлово, а там, через Голодаево, овраг и поле, в лес направились.

Вот что-что, а в лес с отцом Сергей очень любил ходить, особенно по грибы, а не дрова заготавливать. Отец знал особые места здесь, за Михайловом, так как детские годы провёл в соседней деревне и часто бегал сюда то за ягодами, то за грибами, да и лес валили со своим отцом нередко, пока грозная и роковая судьба не вырвала его из родимых просторов на долгие-долгие годы. Знал он, где растут целыми полянами сыроежки с бардовыми шляпками – кубышки по его выражению, знал, где груздям приволье, знал и где белых грибов завались. Вот и водил сюда сына, когда представлялась такая возможность, а она представлялась очень редко. Сын же эти места плохо знал, больше в лес за реку с друзьями ходил, и то с опаской, как бы не заблудиться. А вот с отцом ничего не боялся, знал, что он и на грибы наведёт и из леса при любой погоде выведет без всяких там компасов, а только по ему известным приметам и природному чутью. Так случилось и на этот раз: и грибов набрали по полной корзине, хороших грибов, и к дороге вышли как раз к очередному рейсовому автобусу, добрались быстро домой. А вот поговорить с отцом не поговорили – не мастак тот был на разговоры, больше всё молчал да думал. Да и сын особо-то трепаться не любил, особенно с отцом, разве что только с девчонками. Но всё равно от этого похода за грибами получил огромное удовольствие. А в среду опять поехал в редакцию.

Весь следующий день прошёл в какой-то бестолковой беготне: то ему надо было бежать в сельхозуправление за сводками по уборке картофеля, то отнести в типографию материал в набор, то ещё куда-то. Так целый день и пробегал Новиков, а вечером ещё и встреча со спецкором газеты “Правда” Александром Навозовым состоялась, которого знал по Ростову, чем и успел похвалиться перед Соколовым. Интересная между прочим получилась встреча, поговорили о разных проблемах, ну а на неофициальную часть Новиков уже не остался, его никто и не приглашал, да он и сам спешил на последний автобус, только-только и успел на который. Приехал домой поздно, мать уже забеспокоилась: уж не случилось ли чего в дороге? Но сын её тут же за ужином успокоил, рассказал, что да как, и пошёл отдыхать.

А как отдыхать, раз ещё и ночь глубокая не наступила? Стал бродить по селу в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. И встретил Женю Пазнина, старшего брата этого семейства. Тот сидел на скамеечке около дома и курил. Поздоровались, поинтересовались делами друг у друга, а потом Сергей спросил:
– А Лена? Где она? Поступила куда-нибудь?

– Поступила. А как же, – ответил брат с гордостью.

– На журналистику? – нетерпеливо задал следующий вопрос сосед, будучи уверен, что именно по этой стезе и пошла Елена, которую считал своей воспитанницей на данном поприще.

– Нет. Не на журналистику, – сразу разочаровал Евгений. – Поступила в Ивановский медицинский, где и Вадим учится.

– У-у, а я думал, что на журналистику пойдёт сестра, – глухо отозвался Сергей. – У неё неплохо получалось писать. Помню по прошлому году.

Действительно, на практике Новиков привлёк девушку в свой актив, и та написала несколько хороших материалов в “Волгу”, редактор их похвалил, и Сергей надеялся, что Елена пойдёт по его стопам, станет журналистом. У неё бы это хорошо получилось, верил. И вот – на тебе! На медика пошла. Разочаровался парень, очень разочаровался.

– Да она долго думала, куда пойти учиться после школы. Хотела и на журналистику, – стал рассказывать Евгений. – Но журналистика какое-то неопределённое дело…

– Почему же неопределённое? – прервал его Сергей. – Работать в газете разве плохо?

– Может, и неплохо, – согласился сосед. – Не пробовал. Но медицина – более конкретное дело. Это и Вадим говорил. Вот Лена и решила пойти в медицинский, где Вадим учится. Поступила и учится теперь.

Новиков пожал плечами: учится так учится. Но всё-таки это здорово зацепило. Вроде она с таким интересом и даже азартом собирала и готовила материалы для публикаций, что он даже и не сомневался, что девушка изберёт какое-то иное поприще для себя.

– Да, понятно, – вздохнул Сергей. – Ну, учится, пусть и учится. Ладно, я пойду, – поднялся со скамейки. – Передавай ей привет, и Вадиму тоже.

– Хорошо, передам, – ответил Евгений.

Они пожали друг другу руки, и Новиков пошёл к церкви в надежде, что ещё кого-то встретит. Но из знакомых никто не встретился, а знакомиться ни с кем не хотелось, хотя и было с кем – гуляли тут по селу разные девушки, в основном приезжие, из шефов, и побрёл к дому понурый. И тут вспомнил о своей Гульке и чуть не закричал: “Лапонька! Как мне хочется к тебе!” Но сдержался, пошёл дальше, жалея, что не взял с собой любимую девушку. А ведь предлагал ей поехать вместе в деревню, но та как-то сомневалась, удобно ли, а он сильно и не настаивал, понимая, что не гулять едет, а на практику.  А какая может быть практика в газете, раз такая милая подружка рядом? Вот и поехал один в Ёлнать, сказав всё же на прощание: “Если сильно соскучишься, приезжай”. И вот сейчас стал про себя призывать её: “Приезжай, Гулька! Мне так без тебя плохо!”

И действительно было плохо. В деревне одному болтаться скучно, хотя и дел хватало всегда: то дров надо наколоть, то картошку выкопать, да и за грибами в лес сбегать. Правда, в последние дни что-то зарядили дожди, так что дел в хозяйстве поубавилось. Да и на практике что-то не ладилось: всю неделю чего-то бегал, суетился, а в результате ни одной публикации. Куда же это годится? И ничего поделать не мог, не получалось чего-то. Надеялся на следующую неделю, запланировав рейд по строящимся фермам близлежащих колхозов, в том числе и “Волги”, центральная усадьба которого располагалась в Ёлнати.

Все планы оказались нарушенными, да ещё как приятно нарушенными: неожиданно в субботу в деревне появилась Чайка. Видимо, услышала голос вопиющего в пустыне, прилетела, радостная и смущённая своей смелостью.

– Не ожидал? – просто спросила обалдевшего парня.

– Не ожидал, – честно признался тот. – Но ты молодец, что приехала, – сразу похвалил.

Не выдержала разлуки Гулька, не выдержала, примчалась. А что её сдерживало? Практику она прошла ещё в июле в редакции газеты “Красного котельщика”, отработала в августе в пионерском лагере и сейчас была вольной птицей. Вот и прилетела.

– Родители твои не будут возражать? – спросила с робостью девушка.

– Родители? – задумался Сергей. – Родители…

А кто их знает этих родителей! Он что, разрешения у них разве спрашивал? Запросто ведь могут сказать: “Зачем нам нужны нахлебники”, и будут правы в какой-то степени. Но разве Гулька нахлебник? Она ведь невеста сына, возможно, будущая его жена, а значит, считай, член семьи Новиковых. Разве они смогут возражать?

– Конечно нет! – уверенно ответил. – Они будут рады, – и незаметно усмехнулся.

Родители, конечно, ничего не сказали против приезда девушки, мать, как всегда, засуетилась, увидев её, а отец… отец только чего-то хмыкнул себе под нос и ушёл по своим делам. И на том спасибо. И началась у Сергея новая жизнь, и какая жизнь! Ещё одни каникулы любви после тех, что были в Таганроге по приезду парня из стройотряда. Одно отличие, правда, было: его здесь никто не донимал лишними, как считал, вопросами насчёт определения своего положения, хотя они с девушкой и жили уже в открытую. И поняли тогда, что нужны друг другу очень и очень, что друг без друга и жить не могут, но со свадьбой решили всё-таки подождать, хотя бы до следующего лета, чтобы пик учёбы (третий курс всё же впереди!) перевалить, а потом уж… потом…

Вот и закружилось всё в ином ритме. Какая там практика! Какие рейды по колхозам! Тут бы хоть только успеть в редакцию заглянуть для приличия, на глаза шефу показаться, а материалы… материалы больше просто не писались. Хотя рейд Новиков всё-таки провёл, помог ему в этом друг детства, сосед по селу, а ныне зоотехник колхоза “Волга” Юрий Белкин, в распоряжении которого была машина. Повозил тот корреспондента по строящимся фермам своего хозяйства и соседей. А что там строилось-то? Одна ферма в “Волге” да ещё одна в совхозе “Махловском”. Записал, что видел, Сергей в свой блокнот, изложил потом мысли на бумагу и отвёз в редакцию уже перед самым концом практики. И в результате: за три недели работы на газетных полосах появились всего две информации за его подписью. Здорово! Ничего не скажешь. Но должны были ещё появиться рейд по фермам и одно воспоминание ветерана, которое успел записать и сдать в секретариат. Вот и всё. Правда, давал для публикации ещё свои стихи, хорошие, как считал, а вот редактор счёл совсем по-другому.

Подборку стихов Новиков сделал вроде неплохую. Про осень хорошие были стихи, про любовь, конечно. Они понравились Иванову. А вот про лес, видимо, что-то не совсем. «Гимн берёзам» написал Сергей, как казалось ему, неплохо написал, с душой. А что?

Берёзы… лежат берёзы…
срубленные, искромсанные.
Говорят:
– Не лес, дерьмецо!
А берёзы, мои берёзы
моей России –
истинное лицо.

Ну и так далее, про то, как лес у нас заготавливают в пьяной бесшабашной Руси. Правдиво написал, видел сам не раз заготовку строевого леса и дров и ждал похвалы от редактора. А тот брови нахмурил, сердитым стал, и сказать ничего не мог поначалу. А потом процедил сквозь зубы:

– Теперь я понимаю, что ты за человек.

Парень только удивлённо поднял брови.

– Понимаю, чем ты дышишь, – продолжил тот.

У Сергея и глаза округлились от удивления, и сказать ничего не мог.

– Нет, твои стихи мы публиковать не будем, – отшвырнул листки редактор от себя. – Забери их и больше мне не показывай.

Забрал Новиков свои стихи и молча вышел из кабинета редактора, ничего не понимая. И чем они не угодили Иванову? Стихи-то правдивые и честные, и вроде рифма не сильно хромает? Конечно, больше редактору не приносил свои стихи, да и другим сотрудникам редакции не показывал. А как ему бы пригодилась ещё одна публикация, пусть и стихов, для отчёта. Но… Не получилось, значит, не получилось. Сергей хоть и расстроился из-за этого, но постарался забыть побыстрее о разговоре с главным шефом.

В последний день практики пришёл Новиков к редактору за характеристикой.
– Покажи свои материалы, – сразу попросил Иванов.
А что там показывать? Там и показывать-то нечего. Положил на стол Сергей две заметки и покраснел.

– И это всё? – искренне удивился редактор. – Как же так, Сергей? Ты же три недели у нас работал, а итог?

Развёл практикант руками, не в силах что-либо объяснить.

– Так уж получилось, Василий Николаевич, – промямлил себе под нос.

– Получилось… получилось… – задумался Иванов. – Какую же тебе характеристику написать? Тут и писать-то не о чём.

– Не знаю, – сник совсем практикант.

– Ладно, чего-нибудь напишу, – недовольно проговорил Иванов. – Но так, Сергей, работать нельзя. Ты это должен понимать.

– Я понимаю, – ответил тихо тот.

– Понимает он, – проворчал редактор и стал что-то писать. – На, отдай это машинистке, чтобы напечатала на бланке, – протянул исписанный лист бумаги. – Потом зайдёшь, я подпишу.

Новиков и ушёл, облегчённо вздохнул за дверью: хорошо, что так мирно закончилась эта практика, хоть отчитаться можно за неё. Материалов опубликованных пока мало, но потом ещё два появятся, мать газеты с ними пришлёт в письме, они уже об этом с ней договорились. Так что… можно уезжать со спокойной совестью. Но как уезжать, если так не хочется расставаться с родными и близкими людьми, не хочется расставаться с речкой и лесом, со своей любимой Ёлнатью? Как? А так – надо! Есть такое слово категории состояния – надо! И от этого никуда не денешься. Засобирались дети в дорогу и уехали, когда подошло время.

Зря они спешили к началу месяца, оказалось, что занятия начнутся только с середины октября – второкурсники вместе с третьекурсниками были ещё в колхозе, так затянулся этот трудовой семестр. А те, кто отработал раньше, естественно, отдыхали. Вот и Новиков вместе с Чайкой отдыхали. А как отдыхать в октябре? Купаться в море уже холодно, в кино тоже постоянно ходить не будешь, у телевизора сидеть днями напролёт тем более противно, вот и решили поездить. Направились для начала в Ясиноватую, что на Украине находится, где жила тётка Ларисы с семьёй. Приняли их поначалу неплохо, усадили за стол, покормили, а когда спать стали укладываться, тётка съязвила:
– Вас вместе положить? Или вы ещё и порознь можете спать?

Засмущались гости, не знают что и ответить хозяйке, покраснели, а та всё не унимается:
– Нехорошо так поступать. Надо всё по закону делать.

Ну и пошла, поехала морали читать. И деваться некуда молодой паре, не уйдёшь от них на ночь глядючи – места-то незнакомые, не уедешь – вечерние электрички ушли уже в Россию, да и в другие гости они собрались ещё попасть – к двоюродной сестре Сергея Ольге в Донецк, вот и терпели. И спать легли, конечно, порознь, а утречком, даже не позавтракав, сели в автобус и покатили в областной центр на поиски других родственников. Нашли не сразу, Сергей знал только фамилию, имя да отчество сестры, а домашнего адреса – нет. Догадались сходить в адресное бюро, там им все данные и дали, вот и заявились нежданно-негаданно родственнички к своим родным, хорошо хоть, что выходные были, те оказались дома, удивились сильно, но на пороге не оставили, пригласили в квартиру. Жили они неплохо, муж служивым был, в отставке полковником, только недавно из Германии вернулись, дали им тут квартиру, оба устроились на работу, двух сыновей и дочь растили. Всё чин по чину: и квартира со вкусом обставлена, и достаток на столе чувствуется. Понравилось гостям тут быть: хорошая семья, хорошие дети. Сергей-то с ними давно был знаком, наезжали они как-то зимой в Ёлнать из Германии, гостили у Новиковых. Тогда ещё сыночки ихние все лыжи у Сергея переломали. Вот и вспомнили сейчас, посмеялись вместе. Уезжать от гостеприимных хозяев не хотелось, решили заночевать у них. Переночевали нормально, спали вместе без всяких условностей и моралей, а на следующий день заспешили домой с полными сумками гостинцев. Так и задружили с ними с тех пор.

А дома их ждала не совсем приятная новость – матери надо было ложиться на операцию в московскую клинику, тазобедренный сустав что-то стал опять рассыпаться, надо снова оперироваться, вот и отправили они её в столицу. Так и пролетели эти дни в поездках да хлопотах, но настала пора в университет собираться.

Первым делом, конечно, следовало устроиться в общежитии. Туда Новиков с Чайкой и направились. Особого труда на этот раз обустройство не составило: вселительные были на руках, стоило только подойти к коменданту показать их да комнату выбрать. А что выбирать её – в каких комнатах жили раньше, в те их комендант и направила: парня на второй этаж, девушку – на пятый. Сергей хотел взять ключ от своей комнаты, но на вахте его не оказалось, видимо, кто-то уже вернулся. И точно. Только открыл дверь, а в комнате арабы сидят, оба Ибрагима. Обрадовались, увидев друг друга, чуть ли не расцеловались, пообнимались да похлопали по плечам, уселись и стали рассказывать, как лето провели. А на столе уже и хомос любимый появился и кое-что к нему покрепче. Вот и потекла беседа, как в старые добрые времена.

Большой-то Ибрагим на Целине, как и Сергей, был, но не совсем удачным у того трудовой семестр оказался: отряд подобрался недружный, половина бойцов разбежалась из него сразу, араб перешёл в другой, но и там всё как-то дела не ладились – то с фронтом работ были проблемы, то со стройматериалами, да и дожди, как и всем, здорово мешали. Вот и заработок оказался мизерным – чуть больше трёхсот рублей. Не за такими деньгами, конечно, ехал Ибрагим на Целину, не за такими. Поэтому и сквозило в его рассказе одно разочарование. Да это и понятно. Кому такой пустой труд понравится, ведь слышал же он, что за лето можно заработать больше тысячи рублей, зарабатывали студенты и побольше иной раз. Но вот так уж случилось с ним – не получил того, чего хотел, и зарёкся на Целину больше не ездить.

Зато Маленький Ибрагим так и сиял радостью. Ну конечно! Какому ещё студенту повезёт так, как ему, все каникулы в Париже провести. Было что рассказать этому арабу, было. Да и с собой прихватить немало удалось всего. Сергей попросил того, ещё до отъезда на целину, привезти хорошие джинсы. Вот Ибрагим и привёз фирменные, красивые, глаз не оторвать. Показал Новикову, тот аж весь засветился.
– Класс! Ну и сколько стоят? – поинтересовался.

– Дорого, – замялся тот. – Восемьдесят пять рублей. За столько я покупал.

Сергей поначалу и сказать ничего не мог, просто не на такую сумму рассчитывал, думал, рублей за сорок купить, за одну стипендию, а тут получается больше чем за две. Стал чесать затылок. Да за такие деньги можно себе целый костюм купить, а не одни штаны.

– Знаешь, я сейчас не смогу их купить, – начал смущенно объяснять. – Денег у меня маловато сейчас. Вот получу, что заработал на Целине, тогда…

– Ничего, Серёжа, ты не беспокойся, – стал успокаивать его Ибрагим. – Я тебя понимаю. Но если не захочешь покупать, то я смогу другому кому-нибудь продать.

– Да я-то бы хотел купить, но стоимость…

– Нет, я продаю, за сколько купил, – уже начал обижаться араб.

– Я всё понимаю, но… давай потом как-нибудь, – краснел по-прежнему Сергей.

– Хорошо, потом мне скажешь, – согласился Ибрагим и достал из сумки еще халат махровый. – Это тоже тебе.

– Мне? Но я не заказывал, – вконец смутился парень.

– Я тебе его дарю, – рассмеялся араб. – Будешь в нём в душ ходить.

Совсем растерялся парень, вот чего не ожидал, того не ожидал, прямо подарок царский получил.

– А мне тебе и подарить нечего, – ещё сильнее покраснел.

– Ничего, потом чего-нибудь подаришь, – всё смеялся Маленький Ибрагим, а вместе с ним и Большой засмеялся.

Так вот и встретились соседи по комнате общежития, посидели дружно, поговорили весело.

И других радостных встреч было немало, почти все ведь больше трёх месяцев не виделись, успели соскучиться по своим однокурсникам. Очень обрадовался Новиков, когда увидел Людмилу Соплакову в прежнем её состоянии: стройную, приветливую и улыбающуюся.

– Привет, – потянулся к ней. – А где?.. – подбородком показал на выступающий совсем ещё недавно вперёд живот.

– Что где? – рассмеялась та.

– Ну, ты вроде как бы была в положении, – смутился парень.

– Он, – показала та на живот, – дома с мамой.
– Кто он? Живот или?..

– Сын у меня, Серёжа, сын, – с гордостью ответила Людмила. – Денис.

– Да?! Я тебя от души поздравляю! Ты молодец, – стал её хвалить, взяв за руку.

– Спасибо, – просто поблагодарила девушка, не освобождая руку.

Парень глубоко вздохнул.

– Что так тяжело вздыхаешь?

– Жалею, что сын не мой, – усмехнулся кисло тот.

– Я тоже жалею, – тихо проговорила Людмила, – но, видимо, такова судьба. Ты уж извини, мне надо идти. Надо ещё переписать расписание и бежать к сынишке. У меня ведь теперь свободное посещение будет.

– Да, конечно, беги, – с грустью проговорил Сергей, отпуская руку девушки.

Сразу же без раскачки начались занятия, но это уже привычное дело. Что там, сиди да слушай лекции, если есть желание, а если нет – можешь или в балду поиграть с соседом или соседкой, или вздремнуть малость. А предметы, в основном, все те же давались, добавилось только несколько. А тут ещё какое счастье подвалило – выделили один день в неделю (пятницу) для сотрудничества студентов с редакциями газет, журналов, радио и телевидения, чтобы практиковались те там, опыта журналистского набирались. Давно об этом говорили, выступали почти на каждом собрании, и вот совет факультета принял такое решение: будем работать! И на военку ещё один день уходил, так что для остальных предметов всего ничего и оставалось, но хватало и этого времени на изучение русской журналистики и разных жанров советской периодики, даже на иностранный язык. В общем, всё пошло по прежнему руслу, и всё было бы нормально, не будь этой общественной нагрузки.

Новиков так и оставался председателем профбюро факультета, что больше всего его и мучило. Профсоюзная работа шла как бы сама по себе, что-то делалось, взносы даже собирались, правда, не все и вовремя их сдавали, а это был главный показатель деятельности профбюро. Поэтому на заседаниях профкома частенько их профсоюзную организацию называли в числе отстающих. А кому это понравится? Ни декана, ни секретаря партбюро факультета такое положение, конечно, не устраивало. Они высказывали своё недовольство по этому поводу председателю профбюро. А тот разве был доволен таким состоянием дел? Конечно же нет! Но что он мог сделать, чтобы изменить его? Да кое-что мог бы.
Главное ведь заставить людей (членов профбюро) работать, и тут есть несколько путей. Первый – убедить, что это необходимо делать во имя общего блага. Второй – запугать всякими неприятностями в учебном процессе. А что? Запросто. Стоит только пожаловаться тому же декану, что вот тот-то не хочет ничего делать в профбюро, и последствия сразу скажутся, будь уверен. Но это было бы подло со стороны председателя, и на такое Новиков не шёл, избрав первый путь руководства – убеждение. И кое-кого убедил, стали люди работать, начал их поощрять, матпомощь пробивал, но не все же работали, далеко не все. Одни прямо уклонялись от своих обязанностей, другие отделывались извечными обещаниями без исполнения. Так, конечно, продолжаться не могло. Сергей всё больше подходил к тому мнению, что надо уходить. Последним толчком стал серьёзный разговор с Купидоновой.

Хороший был парень Сергей Новиков, стройный и красивый, вроде и неглупый, а вот язык его иногда подводил, ляпал то, что не следует. Ведь уже раз обжёгся из-за него в диалоге о свободе печати на занятии по основам журналистики и снова попал в ту же ситуацию, и опять из-за него, своего языка.

Речь шла о Суворине, этом русском издателе. Времена тогда были суровые, цензура злобствовала, вот Суворин и говорил, что литераторам надо писать не о том, что есть, а о том, что хочет начальство, и ещё лебезить перед ним. Не удержался тут Новиков, бросил лёгкую, как ему казалось, шутку, чтобы разрядить обстановку.

– Это как у нас!

Аудитория, конечно, рассмеялась, а преподаватель насупилась, так глянула на студента, что тот даже вздрогнул. И опять у него заёкало сердце в недобром предчувствии. Когда закончилось занятие, Купидонова пригласила Новикова в преподавательскую для беседы. Побеседовали они серьёзно.

– Кажется, я вас уже предупреждала насчёт неосторожных высказываний, – напомнила та.

– Да, я помню, Людмила Николаевна, – кивнул головой студент.

– Но выводов вы никаких не сделали.

– Почему же… – не смог ничего сказать в ответ тот.

– Я не знаю, почему. Но вы, во-первых, игнорируете мнение своих старших коллег…

“Себя что ли она имеет в виду? – подумал студент и усмехнулся. – Так она ненамного меня и старше”.

– Перестаньте ухмыляться! – повысила голос Купидонова.

– Извините, Людмила Николаевна.

– А во-вторых… во-вторых, вы политически неграмотный человек, – сделала вывод та. – А ещё такой пост занимаете. Председатель профбюро. Ведь профсоюз – это школа коммунизма. Разве вы забыли об этом?

– Нет, я помню, – сник совсем студент.

– Не ожидала я от вас такого, не ожидала, товарищ Новиков, – закончила разнос Купидонова.

Не ожидал такого услышать и тот. Вот пошутил, так пошутил. Теперь эта шутка может боком выйти. Услышать такое мнение о себе – “политически неграмотный человек” – от секретаря партийной организации факультета многое значило. Испугался сильно тут Новиков и крепко задумался, не только об этой ситуации, а вообще о смысле жизни. Правильно ли он вообще живёт?

Встал главный вопрос: как судить себя? Как разобраться в той путанице вещей, которая окружает тебя? Сложно, очень сложно, но жизнь, может, она тем и интересна? Может, это очень здорово всё время ошибаться и падать? А, может, это всё до предела глупо и пошло? Может, лучше жить чужим разумом и учиться на чужих ошибках? Так? Нет, это ещё пошлее и гаже. Как же правильнее? Правильнее, видимо, жить самому и учиться только на своих ошибках. А как же разум других? А суд людей, с которыми ты живёшь? Это что? Что? Разум… Да, прежде всего свой разум с логическим, тонким до предела и чутким до тонкостей мышлением. Все твои тропинки должны быть выбраны и проанализированы по каждому мельчайшему камешку. И не только с сопоставлением своих личных потребностей (я преследую, то есть принимаю, разумный эгоизм), но и с сопоставлением общих людских запросов. Разум, главное, свой разум, рождённый природой и приобретённый в процессе твоего движения. NB! Не присвоение чужого, коллективного разума. Нет. Это всё только база для своего. Это точка, на которой должен вырасти крепкий и негнущийся, т.е. крепко вцепленный корнями, стебель своего истинного, индивидуального разума.
Мозг рождает цель. Разум разрабатывает пути её достижения. Совесть судит конечный результат. Твоя совесть – главный судья. Но и здесь надо опираться снова на ту базу, на которую опирается и разум, на совесть, рождённую природой и являющуюся плодом коллективной совести, но здесь должно преобладать своё начало, ибо человек – индивидуум и разумный эгоист. (Не каждый. Правильно. Людей следует делить на разные категории по их умственному движению. Но это уже другая тема.) Да, главный судья всех твоих поступков – это твоя совесть. Именно совесть, а не чужие мысли, сорвавшиеся с языка окружающих тебя людей. Да, но судить свои поступки своей совестью могут только люди, относящиеся к себе с максимальной требовательностью и даже жестокостью. Но это ЛЮДИ!
И время. Его уже с пелёнок начинаешь безумно ощущать каждую секунду. Оно стучится в мозгу, оно рвётся к тебе и зовёт, требует – пора! Давно пора! Давай, решись! Иди вперёд, если ты ещё что-то можешь сделать! Смелее рвись! Бей кулаками! Заполняй эту безмолвную пустоту, заполняй! Живи, а не существуй! Гори, а не копти атмосферу! Вспыхни и сгори! Гореть! Гореть! Вспыхнуть и сгореть! Но каждый ли сможет это? Каждому ли дано это? И где этот порог, до которого надо дойти и остановиться? Но время? Оно не ждёт. Оно требует…

Чего же оно требует? Новиков никак не мог этого понять, но чувствовал, что нужно что-то менять, обязательно менять. Это подсказывал свой разум. А что говорила совесть, своя совесть? Она судила его поступки. Мучил же его один и тот же вопрос: уходить или не уходить с поста председателя профбюро? Всё ли он сделал, чтобы до конца выполнить то, что ему поручалось? Для себя он ничего не взял, но для своей группы сделал немало. И главное, почти всех желающих помог вселить в общежитие. Разве это плохо? По совести это дело или нет? Да, по совести, считал. А особо нуждающимся ещё и материальную помощь старался пробить, и добивался этого. Правильно делал? Конечно правильно!
Что ж тогда душа-то не на месте, почему она ноет и ноет? Видимо, не всё ещё сделал, что поручалось, или не так сделал, как следовало. Вот и болит душа. И обида какая-то закрадывается. Он стремился как можно больше и лучше сделать для людей. А люди-то что? Чем они ответили на его заботу и внимание? Он ждал от них настоящей поддержки в своих общественных делах, а они отделывались одними обещаниями, в лучшем случае. А от этого страдало общее дело, и он страдал только сильнее. А время уходило. А что он сделал за это время? Делал, но мало сделал. А хотелось многого. Хотелось не только учиться, и хорошо учиться, но и чего-то ещё, хотелось и писать, выносить на бумагу то, что постоянно крутилось в голове и мучило его. А времени для этого совсем не оставалось, только-только хватало на короткие записи в дневнике. Может, это и есть его главное дело – писать? Может, лучше на это тратить своё время, чем на общественную нагрузку? Подумал, подумал и решил уходить с профсоюзной должности. Совесть, его совесть, молчала. Может, она была и чиста.

Для начала следовало подыскать замену. Тут стоило подумать. Сергей многих студентов знал на факультете, а свой курс тем более, и особенно девушек, которых училось подавляющее большинство. Вот и решил среди них искать преемника. На парней как-то даже и не посматривал – не особо рвались они на такую должность, занимаясь своими делами, а девушки были поактивнее. Хотел сначала профорга своей группы Наталью Волокову уговорить, и смог бы уговорить, безотказным она была человеком, но пожалел – у той и так хватало нагрузок. Да и опять из первой группы будет выдвиженец, а вторая как бы останется в тени, а в ней ещё много есть желающих попасть в общежитие. Поэтому и предложил руководству факультета кандидатуру профорга второй группы Аллы Басовой, предварительно обговорив с ней сложившуюся ситуацию. Та, не без колебаний, но согласилась, не возражали и в деканате, и секретарь парторганизации одобрила. Дело оставалось за малым – провести отчётно-выборное собрание. С горем пополам, но провели его, правда, при очень низкой явке членов профсоюза. Новиков отчитался о проделанной работе, председателя покритиковали слегка, но оценку выставили удовлетворительную. Нормально. Провели и выборы. Никто против кандидатуры Басовой не возражал, её и выбрали почти единогласно. Новикова хотели оставить членом профбюро, но тот сделал самоотвод. Уж уходить, так уходить совсем, решил. Собрание и против этого не возразило.

Всё! Можно было прыгать от радости, но никакой радости Сергей не испытывал, наоборот, появилась даже какая-то пустота и во времени и в себе. И было ещё тошно от того, что будто не ты, а другие виноваты в том, что у тебя чего-то не получилось. Чтобы как-то уйти от этого, накинулся на учебники, стал больше читать книг, что предусматривались учебным планом, не отказывался и от поддержки нового председателя профбюро, когда к нему обращалась Алла по тем или иным вопросам, но всё равно что-то ныло в душе, словно девушку любимую потерял. Хорошо хоть, что её-то действительно не потерял, стал больше времени с ней проводить. И почему-то больше стало между ними возникать всяких недомолвок и неувязок. Да и не могла она, как бы того ни хотела, заполнить всей пустоты вокруг него и внутри него. И стали они понемногу поругиваться.

Поругивались из-за разных пустяков. Сергей не хотел замыкаться в узкий круг, обвязанный узами любви и страсти, считая, что не может он служить стимулом в жизни человеку. И говорил Ларисе часто об этом. Она не понимала и обижалась сильно. Конечно, он признавал её чистые стремления, чтобы всё как у людей было. Но не было всё так ясно и чисто на их небосводе. Розовый мир в её представлениях не сошёлся с повседневной реальностью. Действительность оказалась намного жёстче и непригляднее, и девушку, естественно, раздражало малейшее отступление парня от тех её идеалов, чтобы и одежда и поведение не вызывали ни у кого сомнений.
Ну не мог он так себя вести, чтобы быть паинькой, не мог! Одевался, конечно, не хуже других, а вот поведение иной раз и смущало окружающих, и в первую очередь её, его Гульку. Поступал так, как хотел поступить, ничуть не маскируясь и не оглядываясь по сторонам, и даже хуже – напускал на себя маску циника и пройдохи. А для чего напускал, понять и сам не мог – просто хотелось как-то разорвать этот мир условностей, вот он его и разрывал. И никогда не мог спокойно долго усидеть на месте, всё куда-то шёл и спешил, увлекая за собой и свою подругу. А она совершенно не могла владеть собой, когда что-то выходило за пределы этих условностей, даже чуть-чуть. Сразу вспыхивала и начинала канючить: “Вот ты какой. Совсем обо мне не думаешь. Я тебе совсем не нужна”, и так далее. Это раздражало ещё сильнее, и он или больше уходил в себя, или сильнее выпендривался, это уж когда как получалось. Вот и ругались они. И как ни странно, парень к этим лёгким перебранкам стал привыкать, они его уже всё меньше выводили из себя, а иногда и забавляли даже.

Ехали они как-то в автобусе по улице Энгельса, еле забрались в переполненный салон, Лариса протиснулась немного вперёд, а Сергей так и остался висеть на подножке, только-только дверь за ним и закрылась. Ехали, ехали, на следующей остановке из передней двери вышли несколько пассажиров, девушка ещё дальше продвинулась, а парень так и остался на площадке. Стоял, уткнувшись в чью-то спину, а когда поднял голову, увидел, что к Чайке очень сильно жмётся лицо кавказской национальности. Та пытается отодвинуться от него, но куда там, сжата со всех сторон, ничего сделать не может и бросает жалобные взгляды на своего парня: помоги, мол. А как тот может помочь, если и стоит совсем далеко и также сжат пассажирами и дверьми? Стоит и глупо улыбается. Неизвестно, что бы дальше было, не подойди автобус к нужной остановке. Вышли они из салона, Чайка сразу же и накинулась на Новикова:
– Почему ты не пришёл ко мне на помощь? Ты же видел, что он липнет ко мне?

– Видел, – спокойно ответил тот. – Ну и что?

– Как что? – растерялась даже та. – Я же твоя девушка, а он…

– Что он? Ну, поприжимался к тебе малость, – усмехнулся Сергей. – Разве от тебя убыло?

У девушки на глазах даже слёзы от обиды появились.

– Как ты ко мне относишься? Я тебе совсем не нужна, – запричитала тихо.

– Почему же не нужна? Нужна. – И чуть обождав, добавил: – Иногда.

– Вот ты какой! Я так и знала, что ты добьёшься своего, попользуешься и бросишь меня, – совсем вышла из себя Чайка, и слёзы потекли по щёкам.

Теперь уж парень растерялся, услышав такое заявление.

– Ты что? Что ты говоришь? Ты хоть думай чуть, когда такое говоришь! – напустился на неё.

– А что тут думать? Я же вижу всё, как ты стал ко мне относиться в последнее время, – не унималась та.

– Как относиться? Нормально я к тебе отношусь. Даже пукаю при тебе, а это высший знак доверия к человеку, – усмехнулся тот.

– Оставил бы ты лучше этот знак при себе, а меня хотя бы от посторонних парней оберегал, – продолжала высказывать девушка свои претензии.

– Послушай, Гуля, – вдруг стал серьёзным Сергей. – Как бы я тебя смог оберечь от того же грузина, если стоял в нескольких метрах от тебя? Причём здорово зажатый людьми. Никак не мог. Это одно. А другое то, что ты сама должна уметь защищаться в подобных ситуациях. А вдруг ты бы одна на улице оказалась? Что тогда? А рядом ни меня, ни кого другого? Что бы ты делала?

– Я не знаю, – понурилась та.

– Не знаешь. Это плохо. Надо знать и уметь как постоять за себя.

– А как постоять за себя? – уже заинтересовалась девушка.

– А очень просто. Вот пристаёт к тебе в автобусе какой-то парень, а ты стоишь и млеешь…

– Я не млела! – перебила его Чайка. – Я испугалась и растерялась.

– Вот-вот, испугалась и растерялась. А чего пугаться, раз вокруг столько людей? Сказала бы ему: “Да пошёл ты, козёл, вон!”, и всё. Он бы и отошёл.

– А если бы не отошёл?

 – А если бы не отошёл, обратилась к кондуктору или водителю. Те бы его быстро успокоили. Это же элементарно.

– Для тебя элементарно, а для меня нет, – всё чего-то не соглашалась Лариса. – А если я окажусь одна и в тёмном переулке, что тогда?

– Лучше постарайся убежать, – посоветовал парень. – Если не поучается убежать, дай отпор, схвати что-нибудь, палку или камень, маши ими и кричи, бей стёкла окон. Кто-нибудь обязательно откликнется.

Чайка даже остановилась, представив себя в подобной ситуации.

– Ладно, ты не волнуйся, – обнял девушку парень. – Я всегда рядом с тобой и буду защищать тебя от врагов, – усмехнулся он.

Она и успокоилась, пошли они дальше по своим учебным делам.

К очередному празднику Великого Октября строители решили сделать большой подарок всему коллективу университета – досрочно сдать первую секцию нового девятиэтажного общежития на улице Зорге, что на Западном. В него предполагалось вселять, естественно, всех иностранцев, из русских – только наиболее благонадёжных студентов и аспирантов, ну, вдобавок к ним, ещё и молодых преподавателей, в основном одиноких, для семейных строилась рядом ещё одна “свечка”. Вот тут и начались страсти. Многим, конечно, хотелось перебраться в новое общежитие из перенаселённого студентами и тараканами старого, что на Турмалиновском, но не всем это грозило. С пятикурсниками дело ясное: зачем их тревожить перед выпуском? Их и не трогали. К первокурсникам руководство ещё не успело совсем приглядеться, да их и так всегда плохо вселяли в общежитие, поэтому тут с ними вопрос был ясным. Из второкурсников попало несколько человек, только явные лидеры комсомольской и профсоюзной жизни. Основной же упор был сделан на третьекурсников да вдобавок к ним ещё и студентов четвёртого курса.

Всё складывалось как нельзя лучше для набора семьдесят первого года – они попали в число фаворитов и первооткрывателей нового общежития. В нём многое прельщало: строилось оно совсем по новому проекту, не то что раньше – один общий коридор с идущими друг за другом комнатами по обеим сторонам с туалетами и кухнями по разным его концам. Нет, на Зорге всё было по-другому. Во-первых, планировалось возвести три “свечки”, одна уже была готова, между ними – построить столовую. Нормально! Во-вторых, комнаты располагались по блочной системе: в каждом блоке четыре – две на троих человек и столько же на двоих, на всех общий санузел и душевая, а кухня –на  целое крыло. Да это как в современном доме! Только и мечтать о таком. А в третьих… в третьих, это уж кому как повезло.

Больше всего, конечно, повезло студентам физического факультета, учебные корпуса которого располагались как раз напротив нового общежития. Остальным повезло не очень. В том числе филологам и журналистам – они-то учились на улице Горького, считай, в самом центре города, а тут почти окраина. С Турмалиновского можно на занятия и пешком запросто дойти, как и обратно, что и делали многие студенты, экономя драгоценные копейки. С Западного же не больно-то походишь: и времени уйдёт на это много, и подошвы у ботинок быстро сотрутся, затрат получится больше. Так что выход был один – ездить на общественном транспорте: или за три копейки на трамвае, или за четыре на троллейбусе, или за пять на автобусе, но можно было приобрести и проездной билет, что выгоднее всего, особенно студенческий, льготный, за рубль с копейками. Но одно преимущество для студентов филфака всё же появилось – военная кафедра находилась тут же рядом, не надо было теперь по средам гнать куда-то на Западный, можно сразу с постели и на занятия. Но это только для студентов! А для студенток – увы, будущие медсёстры занимались в главном корпусе университета на улице Энгельса, а это намного дальше, чем от старого общежития. Но… все эти доводы ушли на задний план, а вперёд вышло одно желание – попасть в новое общежитие. Не каждому это, конечно, удалось.

Многое решало мнение иностранных студентов, их ведь в первую очередь всех и переселяли туда. Но одних размещать в комнатах не рекомендовалось определёнными органами, нужен был всё же глаз за ними, вот и решили разбавлять тех нашими ребятами. А к пожеланиям иностранцев по отношению соседей прислушивались.
 
Когда зашёл в комнате разговор о переселении в новое общежитие, Ибрагим Большой прямо спросил Новикова:
– Хочешь с нами жить там?

Сергей немножко удивился, с ними жил ведь и ещё один парень, Владимир Борисов, и гораздо дольше, чем он.

– Я не против, но… – замялся Сергей, – Володя ещё есть.

– А мы хотим с тобой жить. Так ведь, Боргум, – обратился он к своему товарищу.

Тот кивнул головой.

– Я вообще-то не против, – согласился тогда Новиков. – Мне нравится с вами жить. Вы ребята хорошие.

– Нам тоже нравится с тобой, – отозвались те.

На том и порешили: будут жить втроём в одной комнате.

Аналогичная ситуация сложилась и у Чайки: она тоже жила в старом общежитии с иностранками, двумя немками – Моникой и Хайди, и они предложили Ларисе не расставаться и дальше. Та, конечно, не отказалась, тем более зная, что и Сергей будет жить на Зорге. И Татьяне Мироненко с Ларисой Нестеренко выпала также большая честь представлять славное советское студенчество в новом общежитии, как и некоторым другим студенткам первой группы. А из ребят только один Новиков и переезжал. Кандидатуру Евгения Холодова отклонил деканат, как и Николая Кулика, а остальные парни все были ростовчанами – им общежитие вроде как бы и ни к чему. Остался в стороне, как ни старался, Владимир Борисов, несмотря даже на то, что был весьма в тесных отношениях с Моникой, даже в гости к ней ездил летом в ГДР, но… к девушкам парней не селили всё же, а ребята, оба Ибрагима, как бы от него и отказались, из-за чего Новиков и чувствовал себя не совсем удобно. Но это только на первых порах, а потом всё забылось. Вот и оказался он в одном блоке с двумя арабами, двумя вьетнамцами и двумя индийцами, одна комната, правда, ещё незаселённой была. Новикову сразу же предложили стать председателем совета общежития, но он, подумав, отказался, не хотел опять брать на себя такую ответственность да и массу хлопот. Его и не уговаривали.

Вселяться решили после праздника, а за день до него Сергей с Ларисой махнули после занятий в Таганрог. Время уже было позднее, да и холодновато что-то стало на улице, поэтому поехали на автобусе, чтобы не мерзнуть в электричке. Это, конечно, дороже, но можно же себе устроить праздник хоть иногда. А для пущего удовольствия купили ещё бутылочку “Варны”, конфет шоколадных граммов триста, сели на последние места полупустого автобуса и покатили. Сергей сразу откупорил бутылку, предварительно спрятав её в шапку от посторонних глаз, глотнул вина – оно ему понравилось, предложил подруге, та тоже отпила малость. И ей понравилось. Вот и стали по очереди попивать винцо и закусывать его конфетами. И им так стало хорошо в этом тёплом автобусе, прижались друг к другу и почти всю дорогу молчали, говорить совсем не хотелось. Не заметили, как и прибыли в город, а там привычным маршрутом домой. Ключ от двери у девушки был, поэтому никого и не побеспокоили своим приездом. Зашли, разделись, перекусили на кухне тем, что было, и улеглись спать.

Утром проснулись поздновато, не слышали даже, как отец ушёл на работу, а сестра в школу, встали и начали хозяйничать, мать-то в больнице в столице лежала на операции, вот старшая дочка и осталась за хозяйку в доме. Она возилась на кухне, а он включил телевизор, лёг на диван и стал смотреть передачи. Все они, конечно, были посвящены предстоящему празднику: с экрана неслись героические песни, звучали победные рапорты трудовых коллективов о досрочном выполнении соцобязательств, фильмы шли об Октябрьской революции. Всё это как-то будоражило сознание, заставляло задумываться о времени и о себе. Вон Сергей и задумался.

“В те далёкие годы наши деды шли на штурм Зимнего дворца, шли на штурм ветхого, отжившего мира, твёрдо веря, что они победят. Славная память наших дедов. А мы, их внуки? Что мы делаем? Чем живём? Куда стремимся? Куда? Становимся только циниками и пошляками. Лжём себе, лжём всем? Так ли это? Да, есть у нас такая мания покрывать пустоту высокими словами и бюрократической показухой. Обязательства даём для отчёта и даже не задумываемся, перед кем же мы должны отчитываться? Неужели только перед комсоргом? Нет, так нельзя. Всегда надо отчитываться перед собой, своей совестью. Но что будет, если скажешь то, что думаешь кому-либо о своём несогласии с этой показной действительностью? Ты же сразу станешь политически неграмотным типом. И будут тебе отрезаны все пути движения вперёд. Свобода слова – диктатура партийности. С этим нельзя не согласиться. Такова наша политика в этой жестокой борьбе двух систем. Это необходимо. Да, это так. Поэтому своё личное мнение спрячь, затопчи ногами и плюнь сверху. Это противно, но это надо делать. А иначе…

А что я? Ушёл с поста председателя профбюро. Никаких обязанностей теперь. Сижу вот в чужой квартире, ем, мою посуду, лежу на диване, смотрю телевизор. Как всё глупо! Время кипения уходит. Незаметно настанет осень, в моих жилах кровь застынет, опустятся руки, потухнут искры мысли, и всё? Что дальше-то? Мне ведь всего двадцать шесть лет. Разве это много? Но в эти годы Володя Ульянов уже создал “Союз борьбы”. Ленин – величайшее имя. Величайшее время было тогда. А сейчас… Что нам делать сейчас в наше спокойное тихое время? Даже и не знаю.

Вот Холодов сказал как-то, что я человек двадцатых годов, что ужасно не современный. Может, он и прав. Может, я действительно из тех романтиков и фанатиков, которые совершали революцию? Ведь задумывали её гении, по высказыванию одного мудрого человека. Но я не из них. Да, а плодами-то её пользуется кто? Подлецы и проходимцы? Но я тоже к ним вроде не отношусь. Тогда… тогда мне тульскую гармонь в руки и в кабак заливаться водкой. Нет, нужна какая-нибудь встряска, иначе скисну совсем. Но что-то я и встрясок в последнее время стал побаиваться. Что тогда? Что?”

– Сергей, пошли поужинаем, – вывел его из размышлений голос Ларисы. – А то ты, кажется, и задремал тут на диване, – рассмеялась та.

– Да, есть немножко, – согласился он, поднимаясь с дивана.

Седьмого ноября поехали в Ростов на демонстрацию выполнять свой патриотический долг, а потом вернулись назад, провели ещё один день дома и уехали на занятия. Начали понемногу готовиться к переезду в новое, четвёртое по номеру, общежитие. Собственно, чего там переезжать-то? Собрал своё барахлишко в мешок или чемодан и поехал. Новиков так и сделал, быстро собрался. А Чайке, той вообще и собирать-то было нечего, она почти все свои вещи дома держала, а в общежитие брала только самое необходимое. А вот у арабов добра накопилось много, они всё-таки постоянно тут жили, и долго упаковывали свой скарб. Но и они упаковались, и все сидели теперь на чемоданах и ждали команды на отъезд. А она всё не поступала и не поступала. Здание общежития строители сдали к великому празднику, но недоделок оставили столько, что и за несколько месяцев с ними бы самим не управиться. Вот и привлекли для помощи студентов, будущих жильцов, те и стали там наводить порядок: убирали мусор в комнатах и коридорах, разравнивали прилегающую территорию… А тут и зима наступила, снег выпал и подморозило, и это долгожданное событие свершилось! Вселение состоялось! И началось обустройство на новом месте.

На первых этажах разместили ребят, девушек выше, чтобы тем спокойнее было и в окна никто к ним не забирался. Сергею с Ибрагимами досталась сто тридцать первая комната. С какой стороны ни погляди – везде тринадцать. А Новикову ещё и пропуск выдали под таким же номером. Нормально. Жить можно. Осталось быт наладить. А его и налаживать нечего. Тут всё под боком. Койки есть, постельное тоже, шкаф для одежды тут же, только книжной полки не хватает. Ну, это дело наживное. Кухня и столовая под боком. Хочешь – сам готовь, хочешь – иди в общественный пункт питания. Лучше не придумаешь. Просто класс!

Обустроились ребята и стали подумывать, а как бы отметить столь знаменательное событие в своей студенческой жизни? Подумали, подумали и, конечно же, решили устроить новоселье. Естественно, не на всё общежитие, а в своём узком кругу. В долгий ящик откладывать задуманное не стали, наметили провести это мероприятие в ближайшую среду вечером, пока никто не разбежался по домам, как по субботам. Место определили – комнату на пятом этаже, где жили Мироненко с Нестеренко, чтобы повыше от земли и подальше от начальства, обитающего на первом этаже. И договорились, что каждый внесёт свою лепту в празднество: кто вино принесёт, кто закуску приготовит, всё распределили по персонам. Стали готовиться.

После занятий Новиков с Чайкой договорились встретиться на углу улицы Зорге и проспекта Стачки, чтобы вместе пройтись по ближайшим магазинам. Встретились и прошлись, прикупили что надо. Настроение у обоих было что-то не очень. Сергей на военке получил два балла по автоподготовке – ПДД плохо знал, вот и хмурился из-за этого. Лариса хоть и не получила ничего подобного на своих медицинских курсах, но тоже что-то кислая была. Да она вообще в последнее время совсем расклеилась, только и нудила из-за каждого пустяка и обижалась из-за каждой малейшей шутки парня. Вот и сейчас шла молча, о чём-то думая, и как-то кисло улыбалась.

– У тебя такая жалобная и просящая улыбка, что хочется тебе милостыню подать, – проговорил, усмехнувшись, Сергей.

Она вспыхнула вся и остановилась, а потом сразу расплакалась. Он не знал, что и делать, стоял и смотрел растерянно на неё.

– Ты чего? Чего я тебе сказал? – стал с испугом спрашивать.

А та продолжала плакать, не обращая ни на кого внимания. Вот ситуация. Хорошо что тут показались идущие к общежитию Ибрагим Маленький с Моникой. Сергей очень сильно обрадовался им, бросился навстречу и поцеловал девушку. Так просто поцеловал, видимо, по старой привычке. Но лучше бы он этого не делал. Лариса всё это, конечно, видела, сразу вида не подала, даже успокоилась и заулыбалась друзьям, но в душе у неё закипело, и ещё как закипело.

Начали отмечать новоселье. Было много народу, было много шума. Пили, ели, веселились, потом включили музыку и стали танцевать. Сергей как всегда был в ударе, танцевал со всеми девушками, что-то им бормотал в ушко, иногда и Чайку приглашал. А в основном та сидела на кровати и чего-то всё злилась, это парень чувствовал. Вот и сейчас, только пригласил её, а она тут же начала бубнить ему, что он невнимателен к ней, что целует других девчонок. Он только ухмылялся и кивал ей головой, что, мол, здесь такого? Ну, обнял кого-то, ну, поцеловал, и что? Ничего особенного. Это же просто так. И предложил:
– Давай Монику спросим, как я её целую: просто так или с каким-то умыслом?

– Только этого ещё не хватало! – вспыхнула та, повернулась и выбежала из комнаты.

Хмыкнул парень, постоял в задумчивости и направился в комнату к девушке. Та лежала на кровати и плакала. Он лёг к ней, начал успокаивать, что, мол, ты, дурёха, из-за каждой ерунды начинаешь такие каблучки выкидывать. А та ещё пуще в слёзы пустилась. Ну, тут уж и у него что-то закипело внутри, просто стало обидно за себя. Всякую мелочь в трагедию та возводит! Что ж ему теперь монахом совсем стать? Нет уж, дудки! Перестал успокаивать девушку, но уходить не стал, притворился спящим. Та полежала, полежала рядом и давай тормошить парня: вставай да вставай! А тот ни в какую, лежит и молчит, словно отключился. Она стала его бить по щекам, драть за волосы. Больно было, но он терпел, не подавал никаких признаков жизни. Та совсем в раж вошла, начала остервенело драть за уши, сбросила его на пол, стала пинать ногами, обливать водой. А он молчал, всё терпел, хотя и здорово было больно, но ему хотелось узнать, до какой же дикости может дойти это нежное создание и откуда у неё столько злобы и ненависти к нему? Откуда?! От матери что ли? Та тоже своего мужика учила подобным способом, чтобы тот не заглядывался по окнам на чужие квартиры. Нет-нет, да и бахнет того табуретом по голове, когда муж уставится в окно. Может, и от неё. Что, и ему уготована такая же судьба, если?..

Девушка не выдержала, силы что ли у той кончились, вышла в коридор. Парень поднялся, написал на тетради: “Какая же ты дура, Чайка!” и убежал в свою комнату. Не включая света, грохнулся в кровать, и такая тоска на него нашла, что просто некуда, и стали душить слёзы, и он заплакал, тихо и беззвучно, но слёзы были такие горячие, что обжигали щёки.
Давно он не плакал, очень давно, считая слёзы бабской прихотью, и когда было больно, очень больно, сдерживал себя, не давал расклеиваться организму, а сейчас вот не выдержал, расплакался как сопливая девчонка – до того всё обидно и противно стало! Плакал, конечно, не от боли нанесённых побоев, хотя уши ломило сильно, и они горели, как костёр. Душила прежде всего обида за себя, за то, что в очередной (уже который!) раз ошибся в том человеке, которого возвёл в идеал, в которого искренне поверил и, кажется, даже полюбил. По-настоящему полюбил, по-взрослому, по-мужски! Это были уже совсем не те детские, или юношеские, увлечения, что случались с ним до этого. Это, казалось ему, надолго, возможно, навсегда. Но оказалось, что это ему только казалось.
Лопнул ещё один очередной мыльный пузырик, и ничего больше не осталось. И от сознания этого больнее и было всего. И он плакал, безудержно плакал. Перестал только тогда, когда в комнату зашли с кем-то арабы, сели на койки и стали переговариваться на своём языке вперемешку с русским. Сергей не вслушивался, погружённый в свои мрачные мысли. А тут и она пришла, его возлюбленная когда-то, стала извиняться, вымаливать прощение. Он молчал, совсем не отзывался. Тогда она опять стала приводить его в чувство прежними методами, дёргать за волосы и трясти за плечи, но уже не так настойчиво и рьяно, как в её комнате, видимо, стыдясь ребят. Нет, он не отзывался ни словом, ни движением, лежал словно в отключке, и она отстала от него и ушла, расстроенная от неудачи.

Так Сергей и не поднялся с койки, лежал, тихо посапывая. До него доносилась воркотня на соседних кроватях, он по-прежнему особо не вслушивался. А потом один Ибрагим ушёл со своей девушкой, а другой остался, выключил свет, и возня на их кровати приобрела иной характер. Послушались понятные всем переговоры: “Не надо, он всё слышит”, “Не бойся, он спит”. И пришлось невольному созерцателю страстей изображать крепко спящего человека – Новиков начал даже всхрапывать, чтобы убедительнее было. И действия у соседей от этого активизировались, послышалось уже совсем иное: “Мне больно, больно…”, заглушаемое тяжёлым дыханием. Да, попал он в ситуацию, хоть очередь занимай, но пришлось терпеть и продолжать всхрапывать.

Нет, такого в их комнате ещё не случалось, или, по крайней мере, в его присутствии, при свидетелях, так сказать. Конечно, вечерами и они с… этой, его бывшей подругой, тоже укладывались на кровать вдвоём, напившись чаю, и баловались, но просто так, по-детски. А тут… Хотя среди иностранцев, тех же немцев, это было в порядке вещей. Те вообще ничего не стеснялись, ложились вдвоём в постель и “дружили”, как они выражались, не обращая ни на кого внимания. При той же Чайке, его бывшей подруге, она же с немками жила, и не раз становилась свидетелем настоящей “дружбы” между парочками, рассказывала же. Нет, русские такого не позволяли, тот же Сергей. Разве он мог вот так при постороннем человеке прикоснуться к недозволенному у кого-либо? Да никогда! Ну да ладно, это их проблемы, а у Новикова и своих хватает, а теперь будет ещё больше.

Целую неделю они не разговаривали друг с другом. Чайка подходила к парню, пыталась заговорить, чтобы как-то загладить свою вину, видимо, поняла, что не совсем права была, или совсем не права была, а Новиков ни в какую не шёл на примирение. Он вообще плохо обиды прощал, а зачастую и совсем не прощал, такой уж у него характер был. Да и от кого обиду-то получил на этот раз? От какой-то глупой и вздорной девчонки! От сознания этого ещё обиднее становилось, и он вообще уже хотел в бутылку влезть и не делать никаких уступок той. Но она была такая жалкая, такая несчастная от всего случившегося, что не выдержал, пошёл на примирение, решив всё же её поучить как следует. Ведь ошибки страшны своим повторением. А подобных ошибок он больше не хотел никогда иметь у себя, или испытывать на себе. Поэтому и завёл серьёзный разговор с девушкой.

– Знаешь, что я тебе скажу, – начал осторожно, когда они остались вдвоём у него в комнате. – Я вообще-то человек мягкий и покладистый…

– Ты хороший человек, я знаю, – вставила та.

– Погоди! Не перебивай меня, выслушай хоть раз до конца, – повысил голос Сергей.

Девушка сразу замолкла и склонила голову.

– Я не люблю насилие, не люблю никого наказывать, – продолжил уже спокойно. – Но… это до определённого момента. Ты знаешь, у воды есть своя точка кипения. У меня она тоже есть. Иногда и я закипаю, – он криво усмехнулся, вспомнив подобные случаи и в училище, и на практике на судне. – Так вот мой тебе совет – никогда! Слышишь, никогда не доводи меня до этой точки! Я тогда становлюсь просто неуправляем. – Парень чуть помолчал и добавил: – И страшен. Уж поверь мне на слово.

Она кивнула головой и молчала, испугалась, видимо, не на шутку.

– Но ты не бойся, Гулька, я тебя ещё ни разу не тронул и не трону, если… – и замолчал.

– Что если? – тихо спросила та.
– Если ты меня не тронешь первой, – ответил тихо. – Поэтому никогда, ни при каких условиях даже пальцем меня не трогай! – Повысил голос. – Ты поняла?

Чайка опять кивнула головой.

– Ну, раз пошла такая пьянка, – усмехнулся, – то я тебе ещё одно условие выскажу. – Собрался с мыслями. – Никогда не изменяй мне, если мы сойдёмся с тобой.

Сергей очень внимательно посмотрел на неё. Она сидела рядом на кровати такая вся сжавшаяся и жалкая, что он чуть не рассмеялся, но сдержался.

– А если всё же… – хотела спросить девушка, но он тут же её перебил.

– Никаких если! Выкинь всякую дурь из головы сразу же! Но я всё же отвечу на твой вопрос, – усмехнулся не очень добро парень. – Если изменишь, я тебя мучить не буду, сразу зарежу, и всё.

Девушка прямо вскинулась на кровати и подняла на него полные ужасы глаза, не веря в то, что только что услышала. А он ничего не стал больше ей говорить, и непонятно было: шутит тот или нет, но Чайке стало страшно.

– А если ты изменишь? – еле выдавила всё же из себя.

Задумался Новиков, крепко задумался, но отвечать на вопрос не стал.

– На этом мы, пожалуй, и закончим объяснение в любви, – как бы подвёл черту Сергей. – Если ты ещё не передумала, и не передумаешь дальше, то летом мы вступим с тобой в законный брак. – Он хмыкнул и покачал головой. – Слово-то какое дурацкое придумали – брак. А что может путного получиться из брака? Нет, чтобы назвать духовное и телесное единство. У?

– Я не знаю, – ответила Лариса. – А ты не передумаешь?

– Что не передумаю? – не понял тот.

– Ну, в этот брак вступать?

– Всего скорее, что нет, – ответил как-то неуверенно парень. – Я вообще-то слов на ветер не бросаю, – поправился тут же. – Если что сказал, то обычно то и делаю. И это моё тоже основное правило.

– Я знаю, – уже веселее согласилась та.

И они стали продумывать, как бы начать готовиться к такому ответственному шагу. Решили, что для начала надо обручальные кольца купить, так как слушок прошёл, что золото с нового года подорожает. И все уже знали, что подобные слухи обычно подтверждаются.

Год заканчивался. И какой год – Год зелёного Дракона, страшный год по предсказаниям, уносящий очень много жизней, который случается раз в сто лет. Но этого пока не было заметно. Правда, многие женщины поснимали с себя золотишко, чтобы зря не дразнить этого самого Дракона. Чайка в приметы особо не верила, носила своё маленькое колечко, которое подарил ей Сергей. И вроде ничего такого не случалось с ней, не считая последней выходки. Но, может, это и не от года зависело. Хотя кто его знает.

Старый год уходит. Пусть он и уходит и уносит с собой все неприятности и горечи, всё старое и ненужное. Но этот год ещё предстояло проводить.