Однажды в... СССР Книга 2 Глава 10

Первейшей мыслью Яна, очнувшегося уже в больнице утром и осознавшего, где он, была: «Мишаня… Что с ним?!»                Он попытался приподняться, но боль внутри швырнула голову, вскружившуюся каруселью, назад, в подушку. А к горлу подступила тошнота — чуть не вырвал. Открыл глаза и тут же закрыл их — так резануло светом.                «Ччёрт! Дежавю…» — Ян вспомнил, как в девятом классе он получил свинчаткой в нос от Вовки Лелюха и пролежал полмесяца с сотрясением мозга.                «Сейчас, кажись, ещё похуже будет…» — подумал он. Потрогал голову — перебинтована.                Попробовал сосредоточиться на воспоминаниях о драке — не получилось. Глаза закрылись сами собой. Ян погрузился в сон.
И он, конечно, даже в самом страшном сне не мог себе представить того, что в эту ночь произошло в Кремнёвском райотделе милиции.                А произошло там вот что: следователь Петренко в одну ночь раскрыл сразу два тяжких преступления: убийство и нанесение тяжких телесных повреждений. И субъектом — совершившим оба эти преступления, был один и тот же человек — Михаил Сайтоев.                Так получилось, что сначала Петренко вызвал на допрос именно его, но, провозившись больше двух часов, он от потомка самурая так ничего и не добился. Тот, как заведенный, твердил:                — На нас напала толпа малолеток. Их было очень много. С кастетами. Мы защищались. Мы только защищались. Мы никого не убивали и не лишали глаз.                Ну а когда Петренко предъявил первичный протокол осмотра трупа одного парня и переправленное факсом заключение о том, что глаз другого парня восстановлению не подлежит, Мишка замкнулся в себе и больше не сказал ни слова.                Он вспомнил, как Ян нанёс дылде с кастетом свой коронный удар ногой, а затем рухнул на пол с раскроенной чьим-то кастетом головой. Как он сам пытался поднять окровавленного Яна, ставшего вдруг неподъёмно тяжёлым; его закрытые глаза и мертвенную бледность лица: «Боже, его убили! У меня больше нет Яна! За что?!»                Мишка взглянул на следователя, отчаянно пытавшегося выжать из него признание, как ту каплю воды из камня, и вдруг так люто возненавидел его, аж дух захватило:                — Да что же ты, за идиот! Ты даже не стараешься понять, что там произошло на самом деле! Ведь мы просто пытались выжить, прорваться, просочиться сквозь эту мельницу ударов рук и ног! Так неужели это непонятно?! Ты почему меня убийцей делаешь, а не всех тех, кто нас пытался в пыль втоптать?! — с горящими от ярости глазами и, брызгая слюной, проорал Мишка в лицо Петренко.                И… раз! Удар тяжёлым кулаком в лицо враз снёс его со стула. Ещё один удар с размаху сапогом в живот — заставил скорчиться гусеницей.                — В камеру его! — выдохнул следак, и конвоиры утащили Мишку.                А тут как раз с больницы доставили на допрос того, кому потомок самурая попал пальцем в глаз. И понеслось:                — Да это всё киргиз! Он начал! Он и Костяна Громова убил. Как дал ему ножищей в горло. И палец он ему сломал, я видел. Я только на защиту кинулся, а он как саданёт, и прямо в глаз... Скотина! А я же поступать хотел на следующий год. На юридический… — То плакал, то кричал Иван Глушко с замотанной бинтами головой.                — Всё ясно! — резюмировал Петренко. И всех других парней и девчонок, привезенных в райотдел вместе с Мишкой, он тоже сориентировал на показания одноглазого. А поскольку те только и мечтали, как поскорее вырваться из затхлого и мрачного мешка ИВС, то возражений своей версии Петренко и не встретил.                Все «свидетели» подписали протоколы допросов и были отпущены в холодную ноябрьскую ночь. Они, не оглядываясь, поспешили к своим уютным тёплым квартирам и мягким постелям на раскладных диванах и панцирных кроватях.                Постелью же Мишки на ближайшую неделю, пока не отвезли в тюрьму —— служили покрашенные красной краской стылые доски пола в изоляторе временного содержания. Подушкой — правая рука.                Кормили еле-еле, поили — так себе. И только одного у него было вдоволь — времени. Времени просканировать всю свою жизнь: с пелёнок тренировки с дедом; первая школа в родном селе; задиры-одноклассники; первые драки;  позже — первая любовь; предательство любимой; переезд в Кремень; знакомство с Глебом и Яном, а затем с Верой, перевернувшее всю его жизнь; налёты на барыг; большие деньги; конфликт с цыганами, чуть не зарывших его в неизвестном лесу и эпопея в армии — и счастье, и несчастье.                «Неужто это всё закономерно?» — думал он. — Закономерно, что всего лишь в двадцать лет я следующие десять обязан просидеть в неволе? Без побратимов, без любви? Эх, Ян-Ян! Жив ли ты, дружище? И если жив, увидимся ли мы? Глеб… тот точно не узнает… Хотя, Кремень — большая деревня. Донесут, вне всякого сомнения…»                — Эй, гражданин начальник! — Окликнул он проходящего мимо опера. — Не скажете, другой солдат, что был со мной… он жив?                Но тот, не останавливаясь протопал мимо. Не положено с задержанными разговаривать. 
                ————————
А что же Ян?                В его основательно повреждённом мозгу смешалось всё. Он помнил только переплетенье рук и ног, нацеленных свалить его, добить. Какие-то звериные оскалы нападавших. Совсем не помнил Мишку в этой драке, но помнил, что он был с ним. Рядом был. Осталось ощущение спины, прикрывшей его сзади. Прикрывшей, но не до конца…                И потому-то следователю, пришедшему уж третий раз, чтоб допросить его,  Ян толком ничего рассказать не мог. Не мог, даже если бы и хотел. А он уж точно не хотел.                — На нас напали… их было много… мы защищались — это всё, что помню. — Тихим голосом, почти шептал Ян. — Скажите, Миша жив?                — Да жив твой кореш, жив. — Буркнул Петренко. — Ты видел, как он в этой драке убил гражданина Громова и покалечил гражданина Глушко?                — Убил?! Покалечил? Как покалечил?!                — Глаз ему выбил…                В глазах Яна потемнело — боль пыточными тисками стиснула голову: «Мишка — убийца? Значит он в тюрьме! Один. Без помощи. А за убийство… это ж десять лет!».                От боли Ян застонал так, что вдруг возникшая, как из воздуха, пожилая медсестра, помогая себе руками, быстро выпроводила следователя из палаты:                — Не видишь, он ещё не оклемался! — Напутствовала она неожиданно стушевавшегося от такого напора Петренко. — Через неделю приходи. Не меньше… Вам только лишь бы судить кого-то, и сажать! Совесть совсем потеряли! — Погрозила она кулаком вслед уходящему майору.
На следующее утро, когда Ян открыл глаза, его всё ещё затуманенный взгляд мгновенно пересёкся с взглядом человека, сидящего на стуле у его кровати. Нет, это был не следователь. Это — другой. Знакомый…                «Боже! Это ж Глеба батя! Иван Захарович Теплов! Последняя любовь моей покойной мамы… Как он узнал, что я пришёл из армии, и то, что я в больнице?»                Увидев, что Ян проснулся и смотрит на него, Иван Теплов, несмотря на ужасающий вид Яна всего в бинтах, заставил себя широко улыбнуться и взять его худую ладонь в свою.                — Здорово, боец! — Неестественно бодрым голосом произнёс Иван. — С возвращением тебя! — Но Ян молчал.                Он смотрел на постаревшее, осунувшееся лицо Теплова, пережившего в один день две смерти: любимой женщины и законной супруги, и вдруг понял, что этот человек совсем не чужой ему, и что в Кремне он — не один.           Две слезинки прочертили влажный след на щеках, выкатившись из глаз Яна, и тут же, как по команде, в глазах Теплова показались слёзы. Он ещё сильнее сжал руку Яна, и тот ответил ему коротким пожатием. Помолчали.                — Сынок, ты как поправишься, давай ко мне. До института поживёшь со мной. Глеб наш... как укатил в Москву, так только письма пишет. И если в первый год два раза приезжал, то на второй вообще в Москве зарылся. Говорит, нет времени. Учёба, тренировки, девушки… — Теплов задумался. — Так вот, я говорю, нам с тобою будет веселей. Да и Наталья по хозяйству нам поможет. После того… — запнулся Иван, — ну как… как я всех похоронил… а позже схоронили Первого, я домработницу его, Наталью, взял к себе… вести хозяйство. Да, и я тут тебе принёс… — Теплов достал авоську, в которой были дефицитные апельсины, коробка шоколадных конфет и книжка «Три мушкетёра», которую Ян прочёл ещё в седьмом классе.                — Спасибо, дядя Ваня! — Голос Яна звучал негромко, но искренне. — У меня к вам просьба… если можно.                — Давай, сынок, не стесняйся. Ты может быть не знаешь, я… я ведь теперь первый секретарь горкома. Так что, чем смогу — помогу. Я тут уже распорядился немного. Тебя сегодня в отдельную палату переведут и лекарства из области привезут…                — Спасибо! Тут другое… Арестовали Мишу, нашего с Глебом друга. Мы с ним пошли на танцы, а на нас толпа налетела с кастетами. Это они меня вырубили… А Мишу ещё и арестовали… за что? За то, что мы защищались?! Иван Захарович! Вы уже дважды его спасали от тюрьмы. Но, как говорят, Бог троицу любит. Я вас всем сердцем заклинаю: спасите Мишу! Если бы не он, то мы бы… сейчас уже не разговаривали.                Ян увидел, как будто чёрная туча мгновенно набежала на лицо Теплова.                — Мне доложил начальник РОВД. Ведь массовая драка — до области дошло. Убийство одного и тяжкие телесные другого…  — Теплов немного помолчал. — Тут, мальчик мой, и даже Брежнев не поможет. Не то, что я… И потерпевшие, и свидетели — все на него указывают. А на кого ещё? Не на тебя же? Ты, вырубленный кем-то на полу валялся. Ну вот… А у погибшего — мама-инвалид и батя-орденоносец, да две сестрёнки малые. Ты представляешь, сколько горя?! Другому хлопцу Мишка выбил глаз. Полуслепой, калека. Скажи, ну как ты представляешь, я могу ему помочь?!                — Так мы же защищались! А их по десять рыл на каждого из нас… — чувствуя, как боль снова начинает овладевать им, простонал Ян.                — Да я-то тебе верю. — Досадливо сказал Иван Теплов. — Да только в уголовном деле все говорят, что драку начал Мишка, он и убил, и покалечил. Ещё тебе скажу… — Иван нагнулся к уху Яна, — я тут всех на уши поставил, аж в область, в УВД ездил, чтобы тебя не привлекли за хулиганку. А хотели. Петренко аж пеной исходил: «Злостное хулиганство! Злостное хулиганство! Да у меня тут куча показаний на него! Пять лет лишения свободы!» — пока его сам генерал из УВД не успокоил, пообещав до пенсии дать доработать.                Ян сжался. «Чёрт! А ведь и правда загребли бы. Я и лежать-то толком не могу не то, что там сидеть или стоять. Боль задолбала. А если бы в тюрьму?.. Капец?!»                — Я понял, дядя Ваня. А Мишка где сейчас?                — Где? В областном СИЗО наверное.                — А можете узнать, когда его ещё в Кремень привезут? Мне бы хоть на полчаса с ним повидаться,,, — умоляюще произнёс Ян.                Теплов задумался:                — Повидаться? Ну, это мы, наверное, придумать сможем. Поговорю с начальником райотдела. Без огласки, втихаря… сделаем. — Иван Захарович заговорщицки подмигнул. Ладно. Поправляйся, сынок. Комнату в моём доме мы тебе уже приготовили. — Он пожал слабую ещё руку Яна, поднялся со стула и вышел из палаты. А Ян закрыл глаза. Подумать было о чём… 
                _________________


 
А Мишку в это время как раз везли в СИЗО — так называли зэки, да и простые люди, следственный изолятор, располагавшийся на окраине областного центра.                Петренко продолжал неторопливо «шить дело», опрашивая по второму разу свидетелей и потерпевших, и дожидаясь результатов назначенных им экспертиз. Раньше, чем через три недели, Мишка ему был не нужен.                Автозак въехал на территорию СИЗО. Мишку зарегистрировали и на двое суток сунули в карантинную камеру, где стояли нары из перекрещивающихся полос железа. Ни матрасов, ни подушек, ни одеял на них не наблюдалось. Хорошо, что Мишка был в мундире и шинели, которые ему принесли в ИВС из Дома культуры на второй день его заключения. А так бы замерз ночью.                Кроме него в камере торчал огромного роста и веса костистый мужик. На накаченном и татуированном теле у него кроме разорванной футболки ничего не было, а всклокоченные  рыжие волосы, торчали во все стороны.                «И как он тут ещё не задубел?! — подумал Мишка — в камере царил холод. Весь день мужик молчал, зато ночью, когда Мишку уже сморил сон, он устроил такое представление, что потомок самурая запомнил его надолго.                Примерно через час после отбоя Мишка, так и не сумевший заснуть, вдруг вздрогнул от звериного рыка рядом с собой. Открыв глаза, он увидел рыжего, стоявшего на четвереньках на соседних нарах, то опускавшего голову чуть ли не до пола, то поднимающего и закидывающего её вверх. И с каждым поднятием головы он то рычал, подражая льву, то орал так, как будто ему иголки под ногти загоняли.                «Он чокнутый или косит под него?» — подумал Сайтоев.                — Эй, мужик! — поймав короткое затишье, крикнул Мишка, приподнявшись на нарах. — Поспать дашь?                Ни слова не говоря, «чокнутый» повернулся к Мишке, оглядел его и вдруг:                — Загрызу! — Заорал он. — Загрызу обезьяну!                И прямо с нар, как леопард со скалы, прыгнул на Мишу, растопырив пальцы рук, как орлиные когти.                Отклонившись чуть в сторону, Мишка с размаху пнул его ногой в бок так, что тот отлетел, грузно шлёпнувшись о цементный пол. Но тут же вскочил и со слезами в голосе заскулил:                — Не сметь! Я на вас буду жаловаться! В Организацию Объединённых Наций! Совсем распустились, либералы!                Мишка обалдело смотрел на это чучело, осознавая, что спать ему сегодня не придётся. Он умиротворённо поднял обе руки:                — Всё хорошо, мужик. Всё, успокойся… Ложись уже, поспи. И я посплю… — хотя осознавал, что при неугасающем ни на минуту свете, заснуть будет проблематично.                Мужик закрыл лицо руками, плечи его тряслись. Но когда Мишка подошёл к нему и положил на плечо руку, тот неожиданно сгрёб его в охапку и стал душить.                В таких гранитных объятиях Мишка ещё не бывал. В глазах потемнело. Он ухватился за руки душителя, хотел их оторвать от горла — бесполезно — железные клещи. Собрав все силы, он подпрыгнул, пронзив коленом пах безумного. И тут смертоносные клещи разжались враз.                Отлепившийся от душителя потомок самурая, провёл молниеносную серию ударов в голову и корпус. Но рыжий даже с места не сдвинулся, хотя и зашатался. И тогда Мишка с разворота один за другим нанёс ему два хлёстких удара ногой в голову, сваливших, наконец, амбала на пол.                Стоя над ним, Мишка приготовился к очередным сюрпризам, но в это время с лязгом отворилась дверь, и в камеру ворвался контролёр — высокий худощавый лет тридцати пяти мужчина с одним полуприкрытым глазом, придававшим его лицу угрожающе-мрачное выражение, и с резиновой дубинкой в руках.                В тот же миг рыжий чудик взметнулся на ноги, упал на нары, свернулся калачиком и издал чудовищный храп. Подошедший охранник остановился, поднял дубинку и что есть силы перетянул ею спину рыжего. Раз и второй.                — Ты, Шизик! Ещё раз услышу шум, забью, как мамонта. Понял?!                — Так точно, товарищ генерал, — сквозь слёзы выдохнул Мишкин сосед. — Так точно! Я уже сплю.                Контролёр удалился. Мишка сидел на железных полосах, впивавшихся в тело, отходил от схватки с «Железным дровосеком» и понимал, что больше не уснёт.                «Добро пожаловать в тюрьму! — Подумал он. — Добро пожаловать! Хорошее начало. И сколько же таких зверей ждут меня в общих камерах? Не сосчитать. Что ж, пусть лучше ждут меня, чем Яна. Закалка всё же разная у нас. Хотя…  дылду на танцах уложил он классно. Жаль только, что насмерть... Теперь статья мне на червонец. С другой стороны… а если бы промахнулся, так тот бы замочил его кастетом. И так засада, и так засада. Ладно, Янчик. Лишь бы ты был жив! А я-то выживу. Как говорил когда-то Саня Волков: «И в тюрьме люди живут… И нет такого срока, который бы не заканчивался. Слава Богу, у нас не Америка, пожизненного не дают».                Так Мишка просидел и пролежал почти всю ночь, не обращая более внимания теперь уже на настоящий и негромкий храп уснувшего соседа. Под утро задремал, а проснувшись, рыжего не обнаружил и следующие сутки куковал в одиночестве.                Чтобы согреться и не зачахнуть от безделья, он устроил себе нагрузочку: прыжки, приседания, отжимания, бой с тенью: руки-ноги-руки.                Заглянувший после завтрака контролёр, от чьего внимания явно не ускользнули ни Мишкин ночной бой, ни Мишкина разминка, с уважением пробасил:                — Ну и спектакль! Слышь, солдат, тебя, что, в армии так научили? Небось в спецназе оттрубил по полной? Хотя… по петлицам не скажешь. — Засомневался служивый.                — Так это для прикрытия петлицы. Секретные войска. Спецназ… — чтоб не нарваться на дальнейшие расспросы, в тон ему согласился Мишка.                Контролёр вынул из кармана румяное яблоко, вытер его о шинель и неожиданно бросил Мишке:                — Витаминчики! Не помешают. — Он вышел в коридор, посмотрел направо-налево и, вернувшись в камеру, скинул шинель.                — Ты сам откуда?                — Из Кремня…                — Ну, значит, землячок! А можешь показать мне парочку приёмов. Только по-быстрому, проверка через час.                Минут через сорок, весь мокрый от пота, но чрезвычайно довольный собой (Мишка специально пропустил пару ударов, показанных им контролёру), тот выскользнул из камеры и, захлопнув за собой дверь, открыл «форточку» посередине двери и бросил Мишке:                — Благодарю, Спецназ! Замолвлю за тебя словечко в камеру, куда тебя отправят завтра. Не боись! По-правильному встретят! Смотри, единственное что, прописку я не отменю. Если бросят тебе веник и предложат сыграть на нём, назад им кинь и скажи: «Струны настрой!» А если предложат сыграть на батарее отопления, скажи: «Раздвинь меха». Запомнил? Да, кстати, я на корпусе тут старший. Если что будет надо, ну там на волю передать чего-нибудь, или с воли… позовёшь через любого контролёра. Скажешь, с Циклопом перебазарить надо. — Форточка захлопнулась.                Как будто лучик солнца блеснул в унылой тьме: «Значит и тут есть люди, кому не чужда благодарность. — Подумал Мишка. — А, значит, таки, правда, проживём».    
                XI               
На следующий день, получив в каптёрке жиденький приятного  цвета засохшей грязи матрас, такой же толщины подушку, одеяло времен Первой мировой войны и подобие вафельного полотенца, Мишка не спеша топал за пухлым и лоснящимся, как пончик, вертухаем по коридору тюрьмы.                — Циклоп тебя в двенадцатую определил, — вдруг кинул через плечо контролёр. — Смотри… там тебе точно скучно не будет, — с кривой улыбкой проговорил он. — Прописочку пройдёшь по полной! Не каждый хохол выдержит, а для киргиза или кто ты там ещё, казах или узбек — так точно лучше сразу в гроб! — Оптимистично и по-доброму напутствовал толстяк, открывая дверь в общую камеру.                Мишка вошёл в большую комнату с нарами в два ряда и заляпанными штукатуркой стенами и увидел человек двадцать сидельцев, чьи взгляды мгновенно обратились на него. Справа в углу виднелась дыра туалета, и неподалеку от неё прямо на полу у стены сидело трое пацанов: двое худые, как скелеты, один потолще, но все в таких замызганных и грязных обносках, что Мишка сразу понял: «петухи». Опущенные бедолаги, о которых не раз он слышал от компашки Сани Волкова.                За обеденным деревянным столом сидело четверо здоровенных парней во главе с небольшого роста, худощавым и абсолютно седым мужичком, одетым в красивый белоснежный свитер и тёплые треники «Адидас». Перед ними лежали костяшки домино и доска для игры в нарды.                Остальные зэки сидели кто-где на своих нарах.                «Здорово!» — буркнул Мишка. И не успел никто сказать ни слова, как подхватившийся с ближних к выходу нар черноволосый шустрый паренёк протянул Мишке облезлый веник:                — Здоров! Сыграешь нам?                «Как же мне повезло с Циклопом… — подумал Мишка, перекладывая свою ношу в левую руку и, на всякий случай, освобождая правую. — Не знал бы ответ, уже пошло бы месиво. И сколько их на меня бы навалилось — вопрос!»                Увидев, что правая рука у Мишки освободилась, парень попытался всунуть в неё свой веник. И тут произошло неожиданное.                Вспомнив деда и его науку, Мишка вонзил в черноволосого мгновенно сконцентрированный и полный неземной злобы взгляд своих рысьих глаз, не только режущий любое сопротивление ему, но и превращающий человеческое тело в безвольную тряпку. И на глазах у всех, парень вдруг выронил веник, попробовал отпрянуть назад, но ноги настолько обмякли, что сделав пару шагов, он шлёпнулся на задницу и громко ойкнул от боли.                Сначала мужичок в свитере, затем его четвёрка качков, а с ними и вся камера зашлись громким гоготом. А когда он утих, Мишка, подошёл к упавшему и, как учил Циклоп, произнёс:                — Струны настрой! — и ногой подвинул к неудачнику упавший веник.                Послышался одобрительный гул, а затем неожиданно низкий голос худощавого мужичка:                — Или сюда, Спецназ! Прописочку прошёл, всё правильно. Кидай вещи… —  Он показал на верхнее свободное место на третьих от угла нарах.  — А сам подгребай к нам, перекусим, чем Бог послал.                И опять приглушённый гул, как ветерок пронёсся по камере — такого ещё не бывало, чтоб новичка, да ещё и азиата, позвали разделить трапезу с Первой семьёй в хате. Да и не абы кто, а сам авторитет позвал.                Мишка присел за стол, на котором уже красовались на постеленной вощённой бумаге колбаса, чеснок, лук и белый хлеб.                — Я — Седой, — представился мужик в белом свитере. — Это — Штырь, — указал он на высокого белобрысого парня.                — А это Босяк, — широкоплечий, с красным, как помидор, лицом и кулаками каждый, как пудовая гиря, сидевший рядом с ним парень лет двадцати пяти, внимательно, но без враждебности, посмотрел на Мишку и кивнул.                — Это Валет и Кацо, — продолжил представление Седой, — кивнув на симпатичного худощавого с руками в наколках русого парня, игравшего в нарды со смуглым, кавказского вида партнёром.                — Все четверо — Первая семья в хате.                — А это, — с усмешкой кивнул Седой на Мишку, — Спецназ. Циклоп вчера мне за него прикалывал. Он только с армии пришёл и на танцульках в свалке одного замочил, а другому устроил на глаз меньше. Да, и рыжего Шизика позавчера на части разобрал. А Шизик бугай ещё тот, я с ним на пересылке в одной хате был. При мне двоих, шутя, так покалечил, что на больничку увезли с концами.                Все головы повернулись к Мишке. Теперь в глазах качков сквозил неподдельный интерес. Они прикидывали, как же это Мишка — ни роста, ни веса — с таким громилой справился.                — Так ты… это…— Седой посмотрел на Мишку, — моих ребят… своим приёмчикам научишь? Им сроки светят не по пару лет, и там твоя наука пригодится. И хавать будешь с ними. Короче, падаешь в эту семью.                У Мишки даже дух перехватило. От Сани Волкова он слышал, что и в тюрьме, и в зоне зэки живут семьями, объединяясь, чтобы легче было выжить.                В семье всё делят: мысли, чувства, передачи с воли и что в неволе повезёт достать. В семье стоят и в драке друг за друга, и перед зэками, да и перед ментами.                «И вот меня, ещё и без минуты в хате, уже зовут в семью!  В Первую семью!» — Ликующая радость охватила Мишку и отразилась на его лице. Так что повторять Седому не пришлось.                Штырь быстрыми уверенными движениями заточенным черенком ложки порезал хлеб, колбасу и лук, пока Босяк чеснок почистил. Парни с жадностью накинулись на еду, но Мишка не спешил. Он подождал, пока Седой положит колбасу на хлеб и откусит первый кусок, и только потом сделал то же самое. И это не укрылось от взгляда Седого, чуть прикрывшего веки в знак одобрения.                «Ох и как же пригодилась мне наука Сани Волкова, — подумал Мишка, — и не раз ещё пригодится...»
                ————————————               
И потекли неспешные тюремные деньки. Мишка довольно быстро разобрался, кто в камере есть — кто. Узнал, что Штырь, Валет, Кацо и Босяк из двух соперничающих банд из областного центра, но здесь они в одной семье. Так их связал авторитет «Седого» — вора в законе.                Узнал, что «петухи» были опущены ещё до захода в эту камеру, и по тюремной почте по ним пришёл подробненький отчёт.                Узнал, что шестеро «бакланов»-хулиганов — Вторая семья в камере — попробовали устроить бунт Первой семье, но получили по «рогам» так, что теперь все передачи с воли половинят, и половину отдают, как контрибуцию за бунт.                На третий вечер Валет шепнул Мишке:                — После отбоя спускайся в угол к Седому.                И когда подошло время, он спустился вниз и подошёл к Седому. Лежавший рядом с Седым Босяк подвинулся, показав Мишке прилечь. А через минуту в руках Седого появилась вручную скрученная сигарета. Тот затянулся, выпустил дым под нары и передал сигарету Мишке.                — Я не курю, — шепнул тот Босяку.                — Я тоже, — так же шёпотом ответил тот. — Попробуй, это травка.                Мишка затянулся, и передал сигарету дальше. Она пошла по кругу: Седой, Мишка, Босяк, Валет, Кацо и обратно. Через несколько минут Мишка почувствовал необыкновенную лёгкость, а настроение стало таким бесшабашным, что, казалось, стены камеры раздвинулись безмерно, и никакой неволи нет.                — Ну как зашла? — спросил Босяк? Мишка блаженно усмехнулся:                — Как дети в школу! — И тут Босяк захохотал, за ним Валет, Кацо и Мишка.                Полночи словно не бывало — приколы-разговоры, а после сон, как провалился в яму.                И этот первый опыт — кайф от курения марихуаны — понравился потомку самурая. Весь следующий день он отсыпался, как и его семья. Зато потом он начал тренировки.                По приказу Седого то один «баклан», то другой, став спинами напротив двери, прикрывали глазок так, чтоб контролёру был незаметен участок камеры, где четверо качков под руководством Мишки приседали, растягивались, отжимались аж до седьмого пота.                Ну а потом он ставил им удары руками и ногами, учил защите блоками, учил проскальзывать и уклоняться, учил тому, что дед его учил когда-то.                Тому, чему он научил своих друзей: Глеба и Яна, и это пригодилось им не раз.                Другие сокамерники в своих углах пытались повторять движения бойцов, но после рыка Седого прекратили — не хватало ещё чтобы вертухаи их засекли, а Мишка получил бы карцер.
Он с интересом наблюдал за человеком, который «коронован» был вором в законе. Седой действительно был не простой уголовник. Во-первых, он был невероятно начитан, считал себя интеллигентом, и здесь в камере проглатывал книги из тюремной библиотеки, как горячие пирожки.                Во-вторых, он, даже находясь в СИЗО, решал и разруливал проблемы, возникающие между «братками» на воле, по справедливости, и слушались его беспрекословно. С такой степенью уважения и повиновения Мишка ещё не сталкивался.
А между тем его собственный авторитет рос не по дням, а по часам.                Но вот реально он взлетел после первого шмона — так зэки называют обыск.                Его и раньше проводили в камере, когда всех строили вокруг стола, а контролёры проверяли все матрасы и подушки, пытаясь найти предметы, запрещенные в СИЗО.                Но в этот раз шмон был особенный: когда сидельцы окружили стол, вошли не только контролёры, но и немецкая овчарка — красивый сильный пёс.                Мишка увидел, как побледнел Седой. Ещё бы, в его подушке, которая, не в пример другим, была перьевой пухлой и мягкой, в самой её середине был зашит пакет с марихуаной, который доставался иногда, и снова зашивался. Он не был ощутим на ощупь, но ясно, что собака враз унюхает его.                «Наверняка нас кто-то сдал… — шепнул Мишке Седой, стоявший рядом — сдал — сто пудов! Ни разу шмон не делали с собакой!»                «Труба! — Подумал Мишка. — Найдут — раскрутят Седого за наркоту. А это лично мне никак не надо. Я за ним, как у Христа за пазухой…» — И тут он вспомнил дедову науку, который взглядом усмирял собак, таких, что рвали цепь от злости.                Чуть повернувшись и оказавшись прямо напротив морды овчарки, которую охранник отпустил после команды «Ищи!», Мишка издал почти неслышный звук. Морда собаки поднялась, и её взгляд упёрся в Мишку. А тот уже сверлил её своим убийственно тяжёлым взглядом, хоть и стоял за спинами других.                И тут произошло невиданное: огромный сильный пёс вдруг опустился на лапы и, не сводя глаз с Мишки, жалобно скуля, он медленно пополз назад к двери. Все взгляды были прикованы к удаляющемуся псу, на Мишку глядел только Седой. Глаза его расширились до предела.                Ошалелый от удивления охранник скомандовал: «Джульбарс, ко мне!» — куда там! Пёс будто бы оглох. Добравшись до двери, он вылез в коридор, тявкнул и исчез.                Охранник выбежал за ним и через несколько минут почти втащил его обратно в камеру, но пёс, увидев Мишку, выступившего чуть вперёд из-за спин сокамерников, рванулся так, что вырвал поводок и вновь умчался в коридор.                Шмон с псом не получился, и кроме разных мелочей, типа заточенной ложки или серебряного колечка, бог весть как очутившегося в камере, блюстители порядка так ничего и не нашли — не будешь же вспарывать двадцать матрасов и двадцать подушек.                Краска вернулась в лицо Седого. Кивком он собрал семью и, обращаясь к Мишке, сказал:                — Ну ты, Спецназ, даёшь! Такого фокуса я и представить себе не мог. Ты что? Гипнотизёр собачий? Да если бы не ты, мне  бы сейчас уже червонец шили за траву. Да… это дорого стоит! Кацо, — обратился он к кавказцу, — там рядом с тобой на нарах… мужичка наверх подними. Спецназ теперь внизу спать будет. Он заслужил. — И снова обращаясь к Мишке. — Держись меня… Я прослежу, чтобы тебя и в зоне встретили достойно. Тебе же тут с твоей статьёй только усиленный режим и светит. А у меня там, на усиленном, Кеша Сибирский в корешах. Под ним вся зона. Жить будешь правильно — и будет жизнь малина. Сечёшь? Да и семья, считай у тебя есть. Кроме Кацо, все на усиленный пойдут:  Валет, и Штырь, и Босяк. Ты только это… маякни домой, чтоб перекинули тебе с гражданки шмотки. Мундир подальше спрячь. Ни тебе, ни никому из нас это не надо. Погоны в зоне не в чести!                Но то ли кто-то разговор подслушал этот, то ли по другой причине уже на следующий день Мишка был вызван в оперчасть и там уже допрошен был с пристрастием. Огромный толстый с покрытым мертвенной бледностью лицом с маленькими, глубоко посаженными глазками, капитан Быков, всей тюрьмой именуемый «Бык», сидел за столом, укрытым красной скатертью, и неотрывно буравил Мишку обжигающим взглядом.                Один вопрос: «Ты колдовал собаку?» — наталкивался на один ответ: «Не знаю, о чём вы говорите!»  Второй вопрос: «Где наркота?» — Ответ — аналогичный первому.                А поскольку других улик против него не было, по знаку Быка вертухаи просто отходили его дубинками по почкам, да так, что он потом ещё три дня мочился кровью. Зато забота пацанов была безмерной. Все тренировки отложили, пока не оклемается.                — Ничего, Спецназ, потерпи малёхо. Ты хлопец крепкий, заживёт, как на собаке. Ну, а Бык… ему я не прощу… — успокаивал Седой.                «И что ты ему сделаешь?» — тогда подумал Мишка. — «Где мы, а где он… Власть, она всегда власть. И на свободе, и в зоне. И с ней не повоюешь, Ладно, проехали…»                А вскоре Мишка получил передачу от мамы. Гражданскую одежду, фуфайку и ботинки, а также сало, лук, любимые конфеты. Циклоп по его просьбе передал в Кремень, что Мишке это нужно, и обеспечил, чтобы дошло всё в целости и сохранности.                — Ну вот, теперь ты на бродягу стал похож, — подкалывал Седой, — а то не врубишься: ты вертухай или ты — зэк в мундире, да и ещё с погонами...
                ——————————————–                А через пару дней случилось то, что улетучило Мишкино благодушие, как сигаретный дым в открытое окно. К ним в камеру вошёл красивый и светловолосый паренёк лет восемнадцати не больше, в помятой грязной одежонке, худой и измождённый, с кругами черными вокруг зелёных глаз.                Он сел за наркоту и залетел к ним в камеру аж из России — тут земляков его не наблюдалось.                Прописку парень не прошёл и был определён на верхние и ближние к параше нары. Мишка заметил, как пристально смотрел на новичка Кацо, но мыслей никаких в то время не возникло, и он вернулся к игре в нарды с Босяком.                А вечером после отбоя, когда со всех сторон послышалось сопенье, Мишка услышал, как Кацо приподнялся с соседних нар и не спеша пошлёпал в другой угол. Какая-то неведомая сила снесла Мишку с нар и заставила проследовать за Кацо, держась на расстоянии. Он увидел, как тот подошёл к нарам, где лежал новенький, сдёрнул с того одеяло и приказал спуститься вниз.                Рядом с внушительным Кацо паренёк казался почти ребёнком.                — Слышь, землячок, — услышал Мишка шёпот Кацо, — в ротик возьмёшь?                Мишка увидел, как затрясся паренек.                — Я… я не хочу… — наконец, набравшись смелости проговорил несчастный, но в это время волосатый кулак Кацо врубился в солнечное сплетение пацана так, что казалось он вышел с другой стороны тела. Тот сложился пополам, из глаз брызнули слёзы.                — Не надо… Не бейте…. — проскулил он глядя, как Кацо расстегивает  брюки. Одной рукой кавказец поймал шею паренька и стал нагибать его голову к расстёгнутой ширинке.                — Кацо! — позвал неслышно подошедший Мишка. — Тебе не кажется, что это беспредел?! За пацаном нет косяков, за что ты его опускаешь?                Кацо, будто ошпаренный отскочил:                — Спецназ, ты кто? Ты воспитатель? Так тут не детский сад. С каких ты дел в мои дела суёшься? Или самому чуханчик понравился?                — Кацо! А может у Седого спросим? Вообще-то он авторитет, и не тебе решать, кого казнить, а кого миловать.                Глаза кавказца пылали бешенством. Он отпустил несчастного, отвернулся от Мишки, застегнул ширинку, и вдруг с крутого разворота — раз — молниеносный крюк! Но Мишка, поднырнув под руку, поймал её и вывернул назад, не до предела, так, до острой боли. Кацо скривился, но сдержался, голос не подал.                Мишка бросил его руку, которая повисла плетью.                — Ничего, Спецназ! Я этого тебе не забуду! — зло прошептал Кацо. — Ночей спокойных у тебя не будет больше. Заточка плачет по тебе…                — Заточка?! — Сзади прозвучал знакомый голос. — Кацо, ты в моей хате кто?  Ты — вор? — Кацо мгновенно сник. — О чём у вас разборки? — Спросил незаметно подошедший к ним Седой, увидевший на нижних нарах два пустые места и поспешивший выяснить, что происходит. — А ну пошли в мой угол!                Собралась вся семья. Сначала говорил Кацо, потом уж Мишка.                Штырь неуверенно, но поддержал Кацо.  Босяк — довольно резко— Мишку. Теперь все смотрели на Седого.                — Я тут вообще-то для того, чтоб по понятиям всё было. Это ясно? И если заслужил кто — ну малолетку там снасильничал, товарища ментам сдал, проигрался и долг вертать не думает — базара нет. Но чтобы только за бессилие одно, за трусость опускать — конечно, беспредел, Спецназ тут прав! — Седой помолчал.                — Кацо, я не въезжаю. — Продолжил он. — Ты на тюрьме не новичок, законы наши знаешь. И с каких дел ты к пацану полез по беспределу? Ну, отвечай?! Ты обещал Спецназа завалить за что?                Кацо молчал. Он исподлобья зыркал то на Седого, то на Штыря, как бы ища поддержку, но не нашёл. Теперь и Штырь смотрел куда угодно, но не на кента.                — Ну, я смотрю, чухан зачумленный. Прописку не прошёл. Хотел пробить его на вшивость. Ну а он… он сам мне к члену потянулся, — вдруг осмелел Кацо.                — Неправда, — крикнул Мишка. — Ты вырубил его, схватил за шею, пригнул и так хотел заставить, я всё видел!                — Твоё слово против моего. И ты за слово отвечаешь?— вдруг взбеленился Кацо.                — Я — отвечаю! А ты?                — И я отвечаю! — упорствовал Кацо.                — Короче, кто проотвечается, тот задницей ответит. Такой мой приговор, — проговорил Седой.                — Ты начал! Докажи! Ну! Чем докажешь?! — Кацо старался всё ещё кричать, но голос потерял былую силу после слов Седого.                — Доказать?  — Мишка вихрем слетел с нар и через полминуты притащил ополоумевшего от страха паренька.                — Я что тебя ломал? — Наехал на него Кацо мгновенно, и вперив полный ненависти взгляд своих жестоких глаз, он крикнул ещё громче:                — Ну говори, ломал?!                Мальчишка испугался ещё больше. От страха он втянул голову в плечи, скользя взглядом по Мишке, Босяку, Штырю туда и обратно, как будто ища поддержку и защиту. Пальцы рук его непрерывно двигались, как будто что-то перетирая в ладонях. Он было уже хотел пойти в отрицание, но тут:                — Сынок, — раздался тихий голос Седого, на которого бедняга даже не обратил внимания, такими огромными и страшными казались ему молодые бандиты, сидевшие перед ним, а особенно Кацо, — ты не впадай в мандраж, ты успокойся. Тебя никто тут не обидит. А просто правду нам скажи: тебя Кацо обидел, или ты сам хотел ему сосать? Ты раньше этим занимался?                Частично успокоенный пацан вытянул голову из шеи и резко замахал ею из стороны в сторону:                — Вы что, дядя? Да я — нормальный. И чтобы с мужиком?! Да никогда! И у меня девчонка есть, мы с ней учились в одном классе. Я травку для неё и нёс, когда меня поймали. А этот, — парень уже почти совсем осмелел, понимая, что на этом судилище он может сказать правду, — он мне, как зарядит в живот, так, что я дышать не мог — думал — помру, а потом своей лапой схватил и давай мне шею ломать, к своим штанам голову тянуть…                Повисла тишина.                Побледневший, как смерть, Кацо ожесточённо кусал губы, не глядя ни на кого. Мишка был внутренне собран, ожидая любого взрыва от непредсказуемого кавказца. Босяк и Штырь смотрели на Седого. Тот поворотом головы указал мальчику идти на своё место.                — Ну что, допрыгался, грузин?!  И что теперь с тобою делать? Лишь только опустить… или законтачить… — задумчиво сказал Седой, вонзив в кавказца взгляд такой, что сердце у того так застучало, так забилось — вот-вот прорвётся из груди наружу.                — И если мы тебя не тронем, тогда опустят нас. В какую хату или зону мы б не попали. Как скоро по тюрьме, в дороге или в зоне ползёт инфа — не мне вам говорить. Вы сами знаете. За каждый чих придётся отвечать.                И в сторону его кентов Седой сквозь зубы бросил:                — Вы… отодвиньтесь от него подальше…                Босяк, Валет и Штырь одновременно вскочили на ноги, образовав мгновенно пустоту вокруг Кацо.               
А тот вдруг осознав, в какую пропасть рухнет, тоже хотел вскочить, но тело не слушалось. Вытаращив свои глаза-маслины, он с ужасающим акцентом плаксивым голосом заговорил:                — Седой… и вы все пацаны… простите… я … бес попутал… я готов… Седой, скажи, что надо сделать? Ну чтоб… я не смогу жить петухом, уж замочите лучше сразу! — отчаяние придало ему силы и голос зазвучал так искренне и глубоко, что даже у Мишки резонуло по душе.                — Кацо, ты не ответил за базар! Проотвечался! Босяк, тащи мыло!                — Нет-нет! — и тут Кацо упал на колени и, подняв руки, как в молитве, закричал:                — Седой! Ну я на всё готов! — неуловимым движением руки он выхватил заточку и протянул её Седому, — кончай меня!                Коротким, резким ударом по руке грузина Седой выбил у него заточку:                — Заткнись, падла! Об тебя руки марать, а потом ещё на червонец по зонам чалиться! Мне своего пятерика хватит, и дел на воле не переделать. — Седой помолчал, насупился ещё больше. Задумался...                — Ладно. Короче, мразь… Завтра Бык будет делать обход. Он, как всегда, ну, каждую неделю, часов так в десять к нам завалит. Ты проследи, чтоб тот, кто на парашу сходит перед этим, говно не смыл. И как только зайдёт к нам кум, так ты своё полотенце затолкай в парашу и враз ему на голову накинь. Врубился?                У всех и в том числе у Мишки отпали челюсти. Вот это поворот…                Все понимали смысл будущей акции. Почти все контролёры, да и офицеры следственного изолятора за годы своей службы так проникались жизнью, правилами и понятиями своих подопечных зэков, что в какой-то мере сами начинали ею жить: в разговорах между собой и с зэками употребляли «феню», и чифирьнуть могли, и к «петухам» не скрывали презрения. Поэтому жуткая акция, изобретённая Седым, могла обрушится на Быкова таким позором, который в отличии от испачкавшего его дерьма смыть уже никогда не удастся.                — Седой, так я же сам себя так законтачу? — Кацо чуть не заплакал.                — Ну ты дятел! — Искренне удивился Седой. — Три месяца сидишь и ни чему не научился?! Ты полотенце веником засунешь и им же вынешь! Потом на голову Быку наденешь. Ве-ни-ком! Понял?!                — Понял! — обрадовано закивал Кацо.                — Да ты не радуйся заранее! — как бич, хлестнул его тонкий голос Седого. — Ты больше не в семье! Давай, шмотки в лапы, и дуй на верхнюю шконку, что рядом с чуханом, которого ты чуть не опустил. Пошёл! — Прикрикнул он внезапно так, что изгоняемый пулей метнулся к своим нарам, сгрёб всю постель и сгинул в другом конце камеры.                Все улеглись. И настроение у каждого, включая Седого было ниже некуда.                «И правду говорят, чужая душа — потёмки… — лёжа с открытыми глазами, размышлял Мишка. — И что там бродит в потёмках этих, ни сам человек, а тем более кто-то другой не знает и не узнает никогда. Как будто был нормальным дружбаном Кацо. Про дом свой в Грузии, в горах, рассказывал, про батю, про семью. Казалось, правильный пацан… И вот тебе — на чём сломался. Ещё и повезло, другой бы уже кукарекал. Да… тут не семь, а сорок раз отмерить надо, прежде, чем сделать что-то или сказать. За слово надо отвечать. Или головой своей, или… ещё похуже».                Глаза слипались, и ко второму часу ночи он погрузился в беспокойный сон.
                ——————————

               
                Продолжение в Главе 11