Чешуйчатые мутации

I

В милый городок Куролесинск меня занесло случайно. Грант фонда «Наше благополучие» выделили на изучение так называемых жаберов, или, по-научному, Homo branchialis mutatus. Это рыбно-жаберная ветвь человеческого рода, возникшая из-за хронического истощения генофонда.

Стояла прелестная осень; прелая листва ковром лежала на асфальте, пахло керосином. Под окнами гостиницы, по главной площади, тянулась похоронная процессия с духовым оркестром. Слева кособочился бревенчатый терем питейного заведения. Неподалеку грозил кулаком памятник Петру Первому с лицом, подозрительно похожим на Леди Гагу. За крохотным храмом мрачной глыбой торчал ангар похоронного концерна «Покатый и сыновья». На гербе города парила курица с камбалой в когтях. Дальше, до самого горизонта, выстроились кирпичные хрущёвки с ядовитым зелёным налётом по фасадам.

— Где мне найти жаберов? — спросил я горничную Нюру, которая пришла с ведром и тряпкой протереть пол.
— Да вон они, у фонтана сидят, — показала она в окно.

И правда: у фонтана расположились несколько фигур в камуфляжных куртках. Серебристая селёдочная чешуя придавала их лицам невыразимую скорбь. В губастых пастях дымились папироски. Чешуя была устроена странно: под каким углом ни падал свет, головы жаберов с причудливыми гребешками не отсвечивали и не привлекали внимания. В неподвижности мутантов было что-то тревожно-завораживающее. Нюра заметила мой испуг и поспешила успокоить:

— Не бойтесь, они тихие. У воды собираются, курят часами. Зимой рыбу в проруби ловят.

Для первого знакомства я купил в буфете рижские шпроты. Нюра посоветовала зайти ещё в аптеку за настойкой боярышника — отличное средство, чтобы подогреть метаболизм хладнокровным организмам.

К зиме мой алюминиевый чемоданчик потяжелел от коллекции. В пробирках лежали образцы чешуи, срезанные бородавки, редкие пресноводные червячки и даже засушенные караси, пойманные на совместной с жаберами зимней рыбалке.

Дружба моя с жаберами крепла. Было что-то трогательное в их натуре, какая-то покорность и упрямая неподвижность мысли. Но сердце мне всё чаще жгла досада. В социальной иерархии мутанты занимали самые нижние ступени. Если везло — их пускали разгружать вагоны с удобрениями на сортировочной. Женщины собирали стеклотару, расклеивали объявления или просили подаяние у рынка.

Нелепые законы урезали права жаберов: им запрещалось публично высказывать мнение, подключать мобильный интернет и выезжать за границу. Разговоры о приюте давно заглохли. Чиновники так и не решили, как создать для мутантов «естественную среду обитания»: то ли построить океанариум, то ли аквапарк, то ли просто бассейн. В бюджете зияла дыра астрономических масштабов, и всё ограничилось вялой полемикой.
С морозами жаберы перебрались в ангар похоронной конторы — ночевать среди гробов, венков и могильных плит. Город давно спал под снегом. Только из труб химкомбината тянулся сизый дым. Глядя на этого престарелого монстра советской индустрии, я невольно подумал: не отсюда ли пошли генетические проблемы? Социальная биология знает занятные аксиомы. Одна из них гласит: власть утверждается, когда чрезвычайное становится регулярным. Ничто так не сплачивает людей, как систематические катастрофы.

Действительно, в подшивке газеты «Труд» за 1986 год был кое-какой материал:
«Путевые обходчики В. Бедокур и М. Кутерьма по обыкновению забыли подложить тормозные башмаки. Товарный состав покатился под уклон и на большой скорости столкнулся с цистернами с ракетным топливом…»
Взрыв был такой, что, по словам очевидцев, «к чертям собачьим разворотил крыши хрущёвок аж до горизонта». Он совпал с испытаниями на химкомбинате сверхсекретного вещества «Х-42».

Газета, впрочем, успокаивала население:
«После детонации зафиксирован незначительный выброс продуктов реакции в атмосферу. Состав воздуха признан безвредным для здоровья…»
Про безвредность, конечно, врали. В родильных домах города появились младенцы с жаберными щелями и чешуёй на коже. Взрослых охватила меланхолия, и они потянулись к водоёмам.

Сильнее всех пострадала птицефабрика имени лётчика Гастелло, где откармливали отборных индеек для сельскохозяйственных выставок. Тонны нефтехимии обрушились на цеха. Птицы, насквозь пропитанные горючим и смазкой, в ужасе вспорхнули в небо. С тех пор над Куролесинском летают мутанты. Их мясо, по распоряжению мэрии, добавляют в рацион малоимущих семей. С точки зрения пожарной безопасности нефтяные индейки с рубероидными крыльями — сущий кошмар. Эти пернатые чудовища и стали причиной новой беды…

II

Все новогодние праздники питейное заведение у гостиницы сотрясалось от жутких звуков. Казалось, терем разлетится на брёвнышки: внутри будто работал десяток дизельных генераторов. Нюра объяснила:
— Это детишки господина Покатого шабаш устроили… Напьются, накурятся — и мордобой начнётся.

Оказалось, между законными и внебрачными детьми похоронного магната давно тлела вражда. Как всякий доминантный самец, Гордей Сидорович Покатый нежностью к внебрачным не страдал и звал их «бандой бесславных ублюдков».
На пятый день праздников из терема донеслись выстрелы и рычание бензопилы, со звоном полетели окна. Рядом маячил патрульный УАЗ, но экипаж сохранял олимпийское спокойствие. К ночи разгорячённые наследники высыпали на площадь, и конфликт внезапно перешёл в катарсис. Начались объятия, рыдания, хоровые вопли «мы же одна семья!»
— Слава богу, помирились, — перекрестилась Нюра.

Радоваться было рано. Развесёлая молодёжь распахнула багажники иномарок и достала петарды, фейерверки, ракеты. Скоро над площадью раскололось зимнее небо: зелёные, красные, синие вспышки отражались в окнах и заливали всё балаганным великолепием.
Одна из дочерей магната вытащила из «Гелендвагена» ракету размером с берёзовое бревно. Она шагала по снегу, как на амбразуру: шубка нараспашку, юбка потеряна в бою, блузка порвана, на лице помада вперемешку со слезами и соплями. Девушка подожгла фитиль и крикнула:

— За Родину!

Ракета описала спираль и ударила в одну из индеек-переростков, которые со времён птицефабрики облюбовали высоковольтные линии. Птица вспыхнула, как облитая бензином, и, хлопая крыльями, шаровой молнией унеслась во мрак.
Через час я увидел, что над городской больницей поднимается огонь. Пламя быстро перекинулось на храм, потом на ангар похоронной конторы. Храм затрещал, как стог соломы: строители, видимо, сэкономили и налепили дешёвого пластика. Из ангара выскакивали несчастные жаберы. Камуфляжные куртки дымились, лица почернели от копоти, чешуя сыпалась на снег. Испуганной стаей мутанты бросились к сортировочной, где в ночи стояли пустые пассажирские вагоны.

Горожане остались равнодушны к беде почти братского им подвида. Без особого распоряжения начальства милосердие, похоже, не пробивалось в каменное сердце обывателя.Жажда справедливости привела меня в редакцию газеты «Голос Куролесинска». Она ютилась в бывшем Доме быта, где стены до сих пор пахли советской химчисткой. В тесной приёмной три кофеварки с фырканьем изрыгали прогорклый кофе. Главный редактор Марат Мухоморов оказался человеком со свекольным лицом и зловонным дыханием. Держался он по-дружески, но оттенком провинциального высокомерия.

— Понимаешь, брат, — сказал он, откинувшись в скрипучем кресле, — некогда мне пустяками заниматься. Я тут статейку ко Дню города сочиняю. Главное — навести тень на плетень, расписать духовные традиции. Лохи клюют на мифы, как караси на мотыля. Вот, зацени начало.

Он протянул мне черновик. Я с ужасом прочёл первый абзац:

«Куролесинск — древняя цитадель славян, спасавшая наших предков от набегов хазар и печенегов ещё тысячу лет назад. Город раскинулся в устье двух великих рек. В средние века здесь промышлял Вещий Олег. Ныне здесь процветают народные ремёсла, а в упоительном воздухе будто гремят литавры истории…»

— Это правда, что Вещий Олег промышлял? — спросил я.
— Туфта, конечно, — осклабился Мухоморов. — Про «великие реки» и «литавры истории» — это я для пафоса приплёл. Видел нашу речушку-вонючку? Там разве что выпь в камышах от безысходности ревёт…

Он засмеялся сипло, и от смеха затрясся шаткий стол.

— А как же народные ремёсла? — спросил я.
— При Советах ОБХСС накрыл на камвольной фабрике подпольный цех, — оживился Мухоморов. — Джинсы варили в чанах. Вот тебе и все ремёсла.

С жаберами, впрочем, редактор обещал помочь. Он поручил тему молодой журналистке из кулинарного отдела Марине Чалых. Юное дарование только училось и ошибок допускало немало. Последняя её работа называлась «Скока сахарной пудры ложить в пасхальный кулич».

Мухоморов развёл руками:

— А где прикажешь кадры искать? У вас в столицах профи, а у нас сплошной человеческий материал. Половина моих олухов дипломы на рынке купила, в рыбном ряду. Ништяк. Вот врач если купит диплом — пациент под скальпелем помрёт. А с журналюги что взять? Меньше знает — крепче спит.

Возразить мне было нечего, я пригласил Марину в ресторан «Звёздный». Мы сели у окна, под жестяным коробом вентиляции, который дребезжал под потолком, и я завёл разговор об основах гуманистической этики в рыбно-жаберном аспекте.Марина выпила две бутылки молдавского вина и выдала двусмысленность:

— Сам Гордей Сидорович говорил, что языком я владею в совершенстве.

Молдавское вино плохо сказалось на сообразительности девушки. Оставалось надавить на христианское человеколюбие. Я процитировал Писание: «Блаженны нищие духом».
Марина нервно хихикнула.

— Вот и батюшка наш, отец Евлампий, в проповеди то же говорил, — сказала она.
Знай я, в каком ключе шла проповедь, прикусил бы язык. Кому могло прийти в голову, что в блаженные запишут господина Покатого? На том основании, что он «имеет тридцать семь наград и внёс зримый вклад в благоустройство скверов»? По чудовищной случайности Маринину статью перепечатал столичный журнал. С этого началась цепочка нелепых, почти мистических событий.

III

Как я уже говорил, горничная Нюра, мой бесценный информант, охотно пересказывала городские легенды. Одна из них была о царице — вдове патриота и второй по значимости фигуре в городе. Звали её Люба Ивановна Плешакова, и с господином Покатым она находилась в конфликте.

— Неизвестно, кто первый приревновал, — рассуждала Нюра, отжимая тряпку в ведро, — то ли старый греховодник, то ли наша красавица Люба. Только так поругались, что искры летели.

Грех было не воспользоваться такой особенностью местного политического ландшафта. Придав голосу обаяние, я напросился к Любе Ивановне в гости — якобы на интервью.
В заповедном лесу раскинулась усадьба Плешаковой в викторианском стиле. По снежным дорожкам неслись тройки с бубенцами. Лакеи в панталонах, ботфортах и треуголках напоминали целый полк суетливых клонов Кутузова с музейных полотен. Гостям, как заморское чудо, показывали легендарное золотое биде с сапфировыми кранами. Меня провели в зал, где сияние люстр спорило с блеском венецианских зеркал. Картины на стенах изображали грозные силуэты заполярных нефтяных платформ при луне. На кленовый паркет полагалось ступать только в войлочных бахилах.

На кушетке екатерининской эпохи полулежала Люба Ивановна — не женщина, а живая метафора постсоветского ренессанса: бриллианты, породистые собачки, кружевные накидки и непоколебимая уверенность в праве на лидерство. Собачьи костюмчики, отмечу, превосходили дизайном и тканями убогие наряды жён местных чиновников.
Вдова вскинула сросшиеся брови, и мне показалось, что у неё на лбу вспорхнула мохнатая ласточка. Пухлые губы, которым позавидовал бы речной сом, вытянулись в трубочку.

— Садись, милок, чаёвничать будем, — сказала она. — Только скажи честно: не старый ли козёл Гордей тебя послал? Ах, паршивец, отродье Вельзевула! Всё бесится, что я в любовницы не пошла! Мало ему двух жён, мало эскортниц. Полгорода похоронил, подлец, а банду ублюдков наплодил. Он же, строго между нами, в анатомическом смысле микроб.

Я осторожно опустился в бархатное кресло. Лакей подал хрупкую, как скорлупа, чашку мне и золотое блюдечко с печеньем для черного пуделя в рубиновом ошейнике. Я вспомнил компромат на вдову, который выложил в интернет кудрявый либеральный блогер: «Люба наша из семейки потомственных вертухаев и с пионерских лет тренировалась работать на подвале». Так или иначе, Люба перепорхнула из лагерной экосистемы в заповедник столичных элит, где прошла через фазу биологически избыточного совокупления. Блогер приводил любопытную деталь: в столичной газете «Из рук в руки» вышло объявление «Люба. Недорого. Без комплексов».

Дальше всё шло по классическому сценарию. Благородный армянский зять высокопоставленного тестя увлёкся Любой и, перед тем как уйти по этапу за хищения, отписал любовнице горно-обогатительный комбинат, судостроительные верфи, торговый центр в Москве и стадион в Сочи, набитый под крышу валютой. Так дама вернулась в Куролесинск, но уже королевной, способной выбирать самцов для сохранения генофонда. Потом она вышла за немощного патриота и сразу овдовела, что только умножило её капиталы.

Пока мы пили чай и делили профитроли, я прикидывал, что при должной дипломатии Любу Ивановну можно склонить к меценатству: основать, например, приют для жаберов или хотя бы биолабораторию для изучения местной воблы.

— Правильно, родной! — мурлыкала вдова, угадывая мои мысли. — Дружи со мной, а Гордеюшку презирай. Он недомерок паршивый!

Вышел я из поместья в бодром расположении духа, однако «массовую долбанутость» не стоило недооценивать. Московские начальники увидели в статье Марины «добротную инициативу дальних провинций», и ревизионная комиссия тут же выехала в Куролесинск поездом. В городе начался переполох. Марат Мухоморов метался по редакции и орал на Марину:

— Ты что ж это, сучка драная, учудила?! Нас теперь всех в котловане океанариума забетонируют!

Ревизоров в городах средней полосы боялись пуще чумы. Но и порядок навести духу не хватало. Расследовать январский пожар никто, разумеется, не собирался. Прокурор обвинил во всём «незаконно упавшую с проводов пернатую дичь». Ограничились профилактикой: задержали нескольких студентов, которые часто ходили в библиотеку. В панике искали источник с запаха керосина. Нашли канализационный люк, где лопнула труба. Откуда взялось ценное топливо в канализации, выяснять не стали, а люк залили бетоном. Бронзового Петра Первого демонтировали, чтобы не плодить кривотолки о сходстве с иностранными дивами. Срочно открыли курсы плетения маскировочных сетей для бывших эскортниц, а для школьников — кружок моделирование сверхзвуковых ракет.

В моду вошла эсхатология. Чиновники записывались к батюшке Евлампию на исповедь на дому. Грехи фиксировали письменно, в двух экземплярах, с приложением платёжек и смет. В предместьях взбунтовалась Дружина суеверных старух Куролесинска. Эти бестии, как гигантские вороны, облепили чугунную ограду усадьбы Покатого, требовали справедливости и грызли прутья зубными протезами.
Для стабилизации ситуации объявили конкурс «Первые среди нищих духом». К участию допускались «инвесторы духовного профиля» — лица, готовые вложить федеральные деньги в приют для «обездоленных слоёв населения», то есть жаберов. К мероприятию подошли основательно. Вызвали телевизионную бригаду Известная телеведущая Алёна Брумстик так волновалась, что слегла с менингитом.

В день дебатов два жабера забрались на чердак Дома культуры железнодорожников и устроили там кавардак. В потолке актового зала образовалась дыра, из неё свисали клочья стекловаты. Часть колючего материала упала прямо в аквариум, и редкие рыбки погибли. Публика в зал набилось под завязку. Под гул аплодисментов на сцену вышел господин Покатый. В городе как раз вошло в моду одеваться «под жабера», и магнат явился в пятнистом худи от французского дизайнера; под курткой, впрочем, виднелся привычный кислотно-синий костюм. Оратор был нетрезв.

— Жаберы, господа, — это, если позволите, промежуточное звено… — он икнул, — между честными водоплавающими и сухопутным отребьем. Звено, к тому же… э-э… покрытое чешуёй. Тогда как наша держава, сверхдержава, если хотите… ещё со времён Рюрика…
Он пошатнулся, ухватился за стойку микрофона и стал опасно раскачиваться у края сцены, как манекен на верёвке.

— О чём бишь я?.. Ах да, — выдохнул он. — Со времён Рюрика… Видит Бог! Наш народ-кормилец, народ-страдалец умел размножаться и терпеть любые муки ради величия страны. Но кто, позвольте спросить, молчит красноречивее рыбы?

Покатый выдержал долгую паузу и вдруг начал тревожно озираться, будто искал Рюрика в переполненном зале. Двое охранников переглянулись и вышли на сцену. Они осторожно подкрадывались к оратору, а тот отмахивался от них, как от мух. Речь продолжалась:

— Это, господа, тонкий политический вопрос! Рыба — эталон дисциплины. Рыба не спорит, не перечит, не бузит. Рыба живёт в воде, где нет ни шума, ни склок, ни митингов! Но с безмолвием наших усопших предков, господа, не сравнится даже рыба… Поверьте мне, ибо в вопросах загробных я имею богатый опыт…

В дальних рядах затрещали заказные аплодисменты. Докладчик смачно рыгнул, вытер подбородок рукавом и, скривившись, будто проглотил живую лягушку, возопил:

— Со времён Рюрика, господа, мы делим граждан на наших и ваших! На тех, кто поддерживает власть, и на прочий сомнительный контингент, чьи гнусные поползновения мы пресекаем калёным железом!

Он вскинул руку в сторону галёрки, где в свете софитов едва проглядывали чешуйчатые лица жаберов.

— Рыбно-жаберную часть населения, господа, при должных усилиях впишем в планы по укреплению обороноспособности! Понадобится — каждого поставим в строй, и каждый рабочий, отрастив жабры, пополнит отряд боевых пловцов в новом, государственном океанариуме!

Он ослепительно улыбнулся.

— А если кто вздумает возражать — привлечём по статье. Был бы повод, а статья найдётся! Таковы наши устои, господа. На этом я кончил. Что касается бюджетных ассигнований, считаю целесообразным аккумулировать их в моих руках…

После этих слов он медленно завалился на бок, свернулся калачиком и захрапел. Охрана бережно подняла его и унесла за кулисы под недовольный гул публики.
Любе Ивановне пришлось выходить сразу после блистательного шоу Покатого. Вдова расправила грудь, подёргала микрофон и дрожащим контральто начала, воздев палец к дыре в потолке, откуда клочьями свисала вата:

— В дни напастей, в годину невзгод и неурожая, когда на наш город обрушился падеж пернатых, мы все сплотились в единую шеренгу, в стальную когорту, где ни один член не дрогнет.

У некоторых стариков в первых рядах заметно задёргались челюсти.

— Уважаемые члены комиссии, — продолжала Люба Ивановна, — следует признать: не у всех граждан пока прорезалось самосознание… Но нельзя не отметить крепнущий суверенитет. Слишком долго нас раскрепощали в девяностые, навязывали демократию и плавающий курс рубля. Не пора ли, товарищи, разумно закрепоститься в чешуе и свете мудрых решений руководства?

В зале зашевелились. Послышались гул, свист, стук каблуков, истерический женский смех: видимо, провокаторы, нанятые конкурентами, приступили к работе. Люба Ивановна на миг растерялась, но набрала воздуха и попыталась перекричать шум:

— На безрыбье и рак рыба, так гласит пословица… В этой связи считаю разумным ввести подушевой налог… Тунеядства мы не потерпим. Думаю, каждый уважающий себя пенсионер, школьник и домохозяйка способны перечислить в бюджет тысяч пятьдесят юаней в год на благое дело… Ибо истинный патриотизм, с большой буквы «И», должен быть активным и деятельным…

Топот перерос в бурю. Сидевшие ближе всех к трибуне заметили, что по щекам вдовы текут слёзы. Люба Ивановна окончательно потеряла нить, выудила из сумочки смятую бумажку и, как в бреду, принялась читать:

— Стоимость разработанного мной проекта… пока неизвестна, — пискнула она. — В городе с вычислительной техникой туго… Но каждый седьмой юань мы соберём, не побоюсь этого слова, краудфандингом… Куда пойдут средства? Мы наконец построим чудесный аквапарк, питающийся энергией экологически чистых источников…
Зал замер. Микрофон потрескивал. Секретарша в столбняке едва удерживала поднос на полпути к сцене, чайная ложечка нервно звякала о стакан. Люба Ивановна поняла, какую нелепость произнесла, и побледнела.

На сцену стремительно поднялся коротышка во фраке. Он бережно, но уверенно выдернул микрофон из скрюченных пальцев вдовы и нервно проговорил:
— Благодарим… э-э… глубокоуважаемую Любу Ивановну за вдохновенный доклад… Мы все верим в процветание… э-э… зелёной энергетики нашего города… Технический перерыв. Просьба не расходиться. Далее — премьера документального фильма «Жаберы и мы».

IV

Весной, когда на улицах Куролесинска белой плесенью зацвел борщевик, я стоял на перроне в ожидании московского поезда. Исследование подходило к концу, грант был истрачен до копейки. Марина Чалых провожала меня с печальной, чуть усталой улыбкой. Подвижный язык помог ей сделать стремительную карьеру. После рандеву с чиновником в номере люкс Марина прошла путь от автора кулинарной рубрики до акулы пера в отделе политики.

Перед отъездом я ещё раз зашёл на центральную площадь. На первый взгляд, жизнь текла как обычно: таджики разбирали на металлолом трансформаторную подстанцию, суеверные старухи устроили траурное шествие с портретами усопших предков. Но под маской обыденности чувствовалась тревога.

Чешуйчатые мутанты по-прежнему толпились у фонтана. Вытянутые морды выражали скорбь, дешёвые папиросы испускали сизый дым, мутные глаза следили за брызгами воды. Жаберов, казалось, стало заметно больше. Администрация из гуманизма начала подкармливать их консервами. Пустые банки из-под местного деликатеса «печень трески в собственном соку» валялись повсюду, как метки грядущих перемен.
Смельчаки-социологи пытались подсчитать мутантов, но статистика не сходилась. Если химкомбинат и дальше будет одаривать атмосферу непредсказуемыми выбросами, баланс рано или поздно сместится не в пользу обычных людей.

После легендарных дебатов к жаберам стали относиться лучше. В «Голосе Куролесинска» вышла статья о том, что граница между нормой и мутацией куда тоньше, чем принято считать. Жаберы, дескать, — полезная для общества «петля эволюции». У них нет амбиций и страха перед будущим. У них нет субъектности и свободы воли, что идеально отвечает новой политике суверенного человеколюбия.

Зазвучали призывы подумать об «адаптации населения к неизбежному будущему».
История города входила в фазу тихой, но неотвратимой селекции. Тех, кто не был готов обзавестись чешуёй, о планах на жизнь уже не спрашивали. Их судьбы растворялись в графе «естественная убыль», а господин Покатый наживался на захоронениях. Древняя камбала на гербе города обрела зловещий смысл.Куролесинск нащупал в темноте веков свою уникальную модель развития. Впереди маячила эра стабильности. Жёлтая пресса откровенно ехидничала:

«Кто не жабер, тот против нас!»

Для мутантов начали строить приют: то ли океанариум, то ли аквапарк — не разобрать. На окраине вырыли глубокий, почти бездонный котлован, похожий на братскую могилу для всей области. Проект увяз в бюрократии и был заморожен под предлогом ухудшения международной обстановки. Бюджетные деньги исчезли.
Люба Ивановна, однако, не прогадала, получив медаль «Первая среди нищих»: медалью весом в двести граммов чистого золота — продукт Геленджикской фабрики ритуальных изделий. В парадном зале поместья награда повисла рядом с сарафаном княгини Ольги.