Александр Прокофьев. Чем моя Россия красовалась?

 - За рекою, в непокое
Вишня расцвела,
Будто снегом за рекою
Стёжку замела,

Будто лёгкие метели
Мчались во весь дух,
Будто лебеди летели,
Обронили пух…

Когда я решил почитать, что пишут в интернете о поэте Александре Прокофьеве, чей юбилей мы отмечаем в ноябре, то был поражён до глубины души той гадючьей злобой, которой исходят русофобы при его имени. Их раздражает до визга, тот, например, факт, что слово «Россия» в ином его сборнике встречается более 80-ти раз.

- Прокофьев обещал заплатить каждому, кто выдумает новую рифму на слово «Россия»! – хихикают они.

Да уж, слово «Америка» в стихах Прокофьева вряд ли встретишь, - это точно. И это, конечно, непростительно с их точки зрения.

- …Ты Россия! Она за нами,
Там, где ливни, и там, где зной,
В снах весенних и перед снами
Слышен голос её грудной.

 «Ты Россия!» — я запеваю,
«Ты Россия моя!» — пою,
Припадаю к ней, обнимаю
Дорогую песню мою.

В непогоду, в годину злую,
В дни, когда синева густа, —
Обнимаю её, целую
В молодые её уста.

Конечно, непростительным грехом является для них то, что Прокофьев был обласкан Советской властью. «Такое могло случиться только с подхалимом и карьеристом!» Искренне любить Советскую Россию? Такое им и в страшном сне не снилось.
Проходятся даже на счёт его «не поэтической» внешности…

Ну, тут им трудно возразить.

Наш преподаватель в университете, лично знавший Прокофьева говорил так:
- Вот соберите вместе сотню мужчин. И пусть одним из этой сотни будет Прокофьев. А теперь я скажу вам: «Найдите в этой толпе поэта!» Вы, конечно, кинетесь искать такого… с огненным взором… с очами… с вдохновенной шевелюрой… И последним, на кого вы укажете, будет Прокофьев – человек полноватый, лысоватый, с маленькими глазами и толстыми губами… Обычный мужик, каких сотнями встречаешь на заводах или в колхозах. А он ещё любил эдак набычиться – совсем уж не поэтически… И вместе с тем это был великий поэт! Пронзительный, тонкий, певучий!

…Когда был убит Сергей Есенин, многим, наверное, казалось, что вместе с ним убита и русская поэзия, что остались на Руси одни пастернаки, да мандельштамы (это, в данном случае, образ собирательный). Но нет: прошло совсем немного лет, и в России поднялись такие продолжатели (но не подражатели!) есенинской песни, как Твардовский, Исаковский, Рыленков… Встал бурный и буйный гений - Павел Васильев, про которого говорят порой (в запальчивости, конечно), что он был выше Есенина. Встал сумрачный и хмельной гений - Борис Корнилов. И Александр Прокофьев, конечно.

Кто он – Прокофьев? Деревенский поэт? Да можно и так сказать, но это будет чрезмерным умалением широты его таланта. Он никогда не был простым балалаечником, он умел пролетать сквозь такие тёмные тучи, опускаться в такие глубины, что дух захватывало. Он – особенно по молодости – любил щегольнуть таким оборотцем, что и заправским сюрреалистам не мечталось.

- …И вот вдалеке от родного дома,
За тысячу полных вёрст,
Я видел рожденье и гибель грома,
Рожденье и гибель звёзд:

Мосты, переулки, дороги и тропы,
Страданья такой высоты,
Когда открывается только пропасть
И в пропасти только ты,

Когда останавливаются моторы
И ветер кричит: «Умри!»
Я видел бурю, перед которой
Бледнеют бури земли!

Ну, может быть, это ещё не самый безумный из его стихов. Были и покруче, поверьте мне.

Но не в безумии дело. Может быть, в том захлёбывающемся, заговаривающемся, летящем напеве, которым проникнуты его песни. Вот, например, его стих, посвящённый простой гармошке:

- Вот свистнула — повиснула
На узеньком ремне,
Вся синяя, вся близкая
И вся кругом в огне.

Звени, звени, гори, гори,
Веселая, — лети,
Поговори, поговори,
Прости, озолоти!

И вот она, и вот она,
От почестей зардясь,
Идёт себе вольным-вольна,
И плача и смеясь…

…Так пела и так плакала
Про горести свои,
Как бы за каждым клапаном
Гнездились соловьи.

И рвётся ночи кружево,
Она, как день, — красна,
Все яблони разбужены,
И клёнам не до сна!

Прости меня, прости меня,
Подольше погости,
Вся близкая, вся синяя,
Вся алая — прости!

Павел Васильев и Борис Корнилов были раздавлены безжалостным колесом истории. Александр Прокофьев остался цел и даже почитаем. Это ему пытались поставить в вину. Дескать, поэт в России обязан умирать молодым. А Прокофьев вот дожил до старости, - и что теперь? А если бы он исчез, кто бы за него написал:

- Знаем всё. Сокрушили
Злобу, ненависть, гнёт.
Как Россию душили!
А Россия живёт!

Как её ни сгибали,
Чтоб сломилась, сдалась.
Ей могилу копали,
А она поднялась!

И увидела звёзды
Ближе всех, раньше всех,
И услышала в вёснах
Свой над недругом смех.

Мы её заслонили
От несчётных невзгод.
В топях вороги сгнили,
А Россия живёт!

А Россия гордится
Не на час, а на век,
А Россия глядится
В зеркала светлых рек.

Видит: синью по сини
Красит небо восток,
Видит: солнце России
Надевает венок…

Я, может быть, слегка пристрастен: мы с Прокофьевым почти земляки - он на Ладоге, я на Онеге. Такую славную речку, как Оять, - тонкую красавицу, прячущуюся в наших вепсских лесах, речку моего детства, - мало кто в мире знает, а вот Прокофьев всю её прошёл: «По угорью, по заречью, где течёт река Оять…» «Тяжёлый шелонник не бросит гулять. Тяжёлые парни идут на Оять…»

Но дело всё-таки не в этом.

Борис Корнилов – молодой и никому ещё не известный – ехал в Питер, чтобы показать свои стихи Есенину. Приехал, - а Есенина уже нет на свете… Может быть, именно эта боль утраты встряхнула Корнилова, заставила самостоятельно встать на ноги, запеть, подхватить ту песню, что не допел Есенин. Так было у него, так было у Павла Васильева, так было у Александра Прокофьева. Весь ХХ век освещён их песнями, - именно они в эти годы несли русский дух. Где теперь певцы, подобные им?

Они есть. Они воюют на Донбассе и, никому не ведомые, записывают свои стихи в каких-нибудь соцсетях. Они издают тоненькие сборники тиражом в сотню экземпляров где-нибудь в Вологде или Костроме. Они учатся в школах, читают – по программе! – «Архипелаг ГУЛАГ» и «Доктора Живаго» и, морщась от тягостной дурноты, вызываемой этими опусами, мечтают о собственном голосе, чтобы воспеть свою настоящую страну. Конечно, им нужно дать воздух, дать простор и великую цель, - как это было дано поэтам, пришедшим в русскую литературу в 20-е годы ХХ века. Сто лет прошло, сейчас на дворе снова 20-е годы. Васильев, Корнилов и Прокофьев по-настоящему оперились только в 30-е. Вот и мы – доживём до наших 30-х и посмотрим, чьи там крылья раскинулись над Россией.