БАМ 747 дней у сопки Соболиная часть четвёртая

Став завсегдатаем в третьем отделе штаба бригады, я познакомился, а потом и подружился со своим коллегой из «пятой карамельки». Под этим позывным значился автомобильный батальон, располагавшийся также на склоне Соболиной слева от штаба бригады. Ближайшими соседями к нему были мы, а уже за нами, почти примыкая к строящейся железнодорожной станции Алонка, стоял батальон путейцев, знаменитый ещё и тем, что там располагалась единственная на весь гарнизон баня и солдатская гауптвахта.
И как-то в выходной отправился к соседу почаёвничать: всегда найдётся о чём поговорить, о солдатском ли житье-бытье, о том, что там дома и вокруг него. О чём я думал по пути обратно, кто знает, хотя, когда мороз под пятьдесят и клапан, закрывающий нос, от дыхания обмерзает инеем до самых бровей, думаешь скорее о том, как дышать ровнее, но уж точно тогда ещё не о том, что в жизни бывают мгновения, о которых потом помнишь всегда именно потому, что забыть их невозможно даже при желании. Возвращаясь обратно, идя по обочине пустой в это время дороги, я понятия не имел о том, что происходит за моей спиной, а там разворачивалась целая драма: дорога, ведущая дальше на Воспорухан, в этом месте огибает Соболиную и на изгибе уходит чуть вверх, и вот с этого взлобка и спускался вниз ЗИЛ-157, с откинутым задним бортом, загруженный хлыстами лиственницы. Я не видел предыстории и могу только предполагать, что водитель слишком разогнался на пустой в выходной день дороге, слишком увлёкся и на повороте машину просто поставило поперёк дороги, благо укатанный самосвалами до блеска снег по своей скользкости не уступал льду, а, возможно, даже превосходил его, и в итоге машину вниз, к основанию сопки и очередному повороту несло по колеям боком, а торчащие хлысты лиственниц неслись как раз над обочиной по которой я и шёл. Не знаю, возможно водитель сигналил, хотя мог просто испугаться, да и не видеть меня перед этим, но я был всё равно ничего не услышал, поскольку в такой мороз с завязанными ушами, поднятым меховым воротником бушлата и пристёгнутом клапаном, оставлявшим открытыми только глаза, слышишь только как звенит морозный воздух, да и то, скорее, глазами и дыханием своим. Но голос, поданный мне, то ли молитвами матери, то ли моего ангела-хранителя, поскольку он был извещен Господом, что на мой счёт у него другие планы, был услышан моим сердцем и я оглянулся ровно в тот момент, когда буквально за долю секунды, почти молниеносно, сильно согнувшись, чуть ли не упав на снег, увидел, как надо мной пронеслись эти самые убийственные в данном случае хлысты лиственниц. Не будь этого извещения свыше, от меня в буквальном смысле осталось бы мокрое место…
Едва освоившись на новом месте, я начал примечать и впитывать всё, что происходит вокруг и среди первых моих находок оказалась та, что в бригаде выходит еженедельная газета по типу многотиражки, с громким названием «Вперёд», рассказывающая о самых значительных эпизодах из жизни личного состава подразделений, где кто-то из отличившихся мог увидеть и свой портрет, и рассказ о трудовых буднях, но не на стройке века, не на БАМе, а где-то. Где-то – где-то… просто в тайге, на вечной мерзлоте, где железнодорожные войска тянут куда-то дорогу… В довершение этого цензурного курьёза иногда на страницах многотиражки встречались короткие информации ТАСС или перепечатки из других гражданских изданий, где шла речь, по сути дела, о нас же только другими словами. В выходных данных газеты хотя и значилось «выносить за пределы части запрещено», но нет таких запретов, которые бы не нарушались, как правило, и, солдаты, попавшие на её страницы, конечно же, аккуратно складывали газету небольшого формата и в обычном конверте она спокойно уплывала в любую точку Советского Союза, где родители, любимую девушка, родственники и друзья могли порадоваться за близкого им человека. Знаю это не с чьих-то слов: потом точно также буду отправлять своим родителям номера многотиражки с моими заметками и стихами. Но обо всём по порядку. Получив доступ к информации о происходящем в батальоне и, посчитав один из фактов интересным, свой вариант заметки, идучи по случаю в штаб бригады, занёс в редакцию, располагавшуюся на той же территории, и сразу попал в надёжные руки редактора, подполковника Юрия Дмитриевича Теплова, человека в высшей степени, оправдывавшего свою фамилию, настолько комфортно работалось всем в коллективе рядом с ним. Я не стал исключением – и на меня хватило заботы и внимания, отеческой опеки и мудрых профессиональных советов. Он умел держать себя с нами на равных, но при этом мы сами всегда выдерживали нужную дистанцию, даже слушая его увлечённые рассказы о захватывающей рыбалке на Бурее или на Туюне, а рыбаком Теплов был заядлым и, что самое главное, правильным, в имевшей место охотничье-рыбацкой вольнице советских офицеров участия принципиально не принимавшим.
Юрий Дмитриевич подробно расспросил меня о моём более, чем скромном опыте сотрудничества с районной газетой, узнав, что я пишу стихи, попросил почитать их и что-то взял для печати сразу, а уже конкретно по поводу моей первой заметки разговор был отдельным. У газеты существовала своя специфика: хотя мы и находились в самой гуще событий, связанных со строительством БАМа, обо всем, что делала бригада: о строительстве мостов и притрассовой автодороги, о построенных казармах и клубах, о больших и малых победах над морозами и вечной мерзлотой писалось творчески, с любовью к людям, подробно, но, в то же время отстранённо, так, как будто это происходило в каком-то условном месте, у которого нет адреса на карте. Всё это предстояло усвоить и мне, благо Теплов взял с меня твёрдое обещание, что я буду приносить ровно столько заметок сколько будет поводов для этого и, чем больше – тем лучше.
В первый же приход в редакцию он познакомил меня с её немногочисленным коллективом, помещавшимся в одном кабинете, где, к слову сказать, народ подобрался интересный. Ответственный секретарь старший лейтенант Москаль был из категории армейских щёголей и, кроме явно ушитого и подогнанного строго по фигуре обмундирования, носил на погонах звёздочки, обшитые золотым галуном, что издали выглядело, как звёзды на полковничьих погонах, вероятно, как подсказка несведущим людям о его будущей армейской судьбе. Вероятно, она у него так и сложилась, поскольку не было секретом, что в родне у него есть военные и с ещё большими звёздами на погонах.
Корреспондентом служил молодой лейтенант Евгений Санин, или с лёгкой руки того же Теплова, для всех Женя Санин, кроме статей, пожалуй, всё оставшееся время он писал стихи, иногда даже можно было заглянуть в его творческую кухню, когда он, отрешенно смотрел куда-то, а губы произносили беззвучно будущие рифмованные строки. Третьим человеком был солдат-срочник, по призванию хороший фотограф, с немного странной для меня в ту пору фамилией Гофербер, подписывавший свои короткие заметки-зарисовки ещё более странным псевдонимом Тофик Дадашев. И пара-тройка солдат трудились в располагавшейся в соседней комнате типографии в качестве наборщиков и печатников, где я впервые в жизни столкнулся с наборными кассами и печатным станком, именовавшимся «американкой», где каждый лист требовалось вручную положить и вручную снять с печатной формы. Понятно, что мои публикации не остались незамеченными в части, сослуживцы посматривали чуть уважительнее, что ли, а кому-то ещё и нравились какие-то мои стихи, а моё начальство только поощряло такое занятие, ведь таким образом батальон чаще попадал на страницы многотиражки.
С солдатами из редакции связано и ещё одно моё зимнее приключение: в выходной день, предупредив Теплова, мы отправились в тайгу побродить, а Александр, если повезёт, то и сделать несколько удачных снимков. У таких прогулок есть одна особенность: сопку Соболиная окружают точно такие же сопки. Я не оговорился: с виду они и впрямь все выглядят, как «точно такие же». Особенно чревато это летом, когда, перевалив за соседнюю сопку и покрутившись по тайге, с уверенностью сказать через которую из них нужно перевалить, чтобы вернуться обратно, сможет не всякий и не сразу. Зимой, конечно же, проще – возвращаешься по собственным следам, но в это время года тайга здесь, на вечной мерзлоте, приготовила для любителей пеших прогулок свои сюрпризы и ловушки. В одну из них я и попал. Это такой своеобразный каприз природы: мороз с ноября ниже сорока опускается уже редко, снега, как в том кино, «ну, в общем, вам по пояс будет…» и что под ним, конечно, не видно и не ведомо, а там может оказаться наледь, место, где вода, живущая летом над вечной мерзлотой, продолжает жить и зимой, подмывая лёд и снег. Моя левая нога провалилась моментально и буквально по пояс, а пока меня вытаскивали оттуда бамовский валенок-сапог пропитался водой как губка, которую, увы, на сорокаградусном морозе не отожмешь, как и брюки, и портянку. Понятное дело, мы сразу повернули назад, но, точно также, как мы пробирались по рыхлому снегу сюда, точно также надо было брести обратно, конечно, Соболиная видна, но определять на глаз расстояние в такой местности занятие неблагодарное. Придя в типографию, снять сапог с левой ноги, конечно, уже не удалось – внутри всё замерзло, а ногу я не чувствовал, да и помощница при ходьбе по глубокому снегу она уже стала плохая. В результате в ход пошла паяльная лампа, валенок осторожно, чтобы не сжечь, отогрели, в сухой уже одежде, у батареи, рядом с лампой, нога отошла, но обмороженные пальцы будут бояться холода теперь уже всегда, а ногти на них станут со временем расти примерно такими, как рисуют когти в детских сказках про леших.
Ну а дальше – больше. В одну из поездок с кассиром в Чегдомын я привёз обратно номер районной газеты «Чегдомынский рабочий», внимательно его прочитал и сделал вывод, что тема БАМа для них одна из основных, а значит, подобрав, как мне казалось, наиболее интересные факты, отправил письмо на адрес редакции и скоро получил ответ за подписью заведующего отделом писем Людмилы Стефанович. Она сообщала, что редакция с радостью и с небольшими корректировками возьмёт мою заметку, дала несколько профессиональных советов, соотносящих условия железнодорожных войск и местной печати, а вообще стала моим постоянным адресатом. Более того, случилось то, на что я и не рассчитывал: по мере выхода моих публикаций из районки стали приходить на моё имя почтовые переводы с небольшими суммами гонораров, а, поскольку внештатным авторам гонорар размечает обычно в ведомости завотделом писем, то, полагаю, учитывая мой армейский статус, Людмила явно завышала его на рубль-другой. Для сослуживцев это выглядело не привычно, но добавляло какую-то толику уважения в мою копилку. А чем ближе подходил срок увольнения в запас, тем чаще стали звучать от моего куратора из районки призывы всё хорошо обдумать и оценить возможные перспективы, что означало остаться у них на постоянную работу с перспективой учебы заочно во Владивостокском университете, да и зарплата с учетом надбавок для территории, приравненной к районам Крайнего Севера, выглядела по сравнению, как здесь говорили, «с материком», весьма заманчиво. 
Газету Краснознамённого Дальневосточного военного округа «Суворовский натиск» я увидел первый раз в кабинете замполита части, заинтересовался ею и тут же получил от него разрешение брать подшивку газеты и пользоваться ею, возвращая всякий раз обратно. Насколько хватало тогда моего скромного очень уж опыта в этом отношении, анализ первого же номера посулил надежду, что и тут я могу прийтись ко двору: так оно и вышло, а когда и там стали появляться мои маленькие заметки о жизни батальона, а, если удавалось, то и других частей бригады, когда мне оттуда стали приходить письма с обратным штемпелем редакции газеты, в которых со временем появились не только профессиональные советы, но и, своего рода, редакционные задания, то я вырос не только в собственных глазах – меня стали узнавать и мною интересоваться в политотделе бригады.
По мере течения времени росли и те задачи, и возможности, что предоставляла служба в этом направлении. Летом батальон начал активно готовиться к проведению ТСУ (тактико-специальных учений). Первым делом из сейфа извлекли стандартные для таких случаев карты местности с масштабом два километра, где были обозначены все возможные и подходящие ориентиры на местности. Начальник штаба со своим замом стали колдовать над схемами учений, которые нам потом предстояло копировать, а я, глядя на саму карту, вдруг осознал, что места эти что-то мне сильно напоминают: и впрямь, куда ни глянь в сторону от места предполагаемых учений, везде чернели прямоугольники с надписями «бывшие бараки», а на расположенных совсем недалеко, на северной оконечности Верхне-Буреинского района софийских золотых приисках прошла часть жизни моего отца, изучавшего на своей шкуре географию ГУЛага.
Но вернёмся к учениям. Когда их место было выбрано на карте, мы с моим непосредственным начальником, взяв с собою группу подрывников и кунг (для несведущих – это тип военного грузовика со стандартным крытым деревянно-металлическим кузовом), который должен быть стать нашим временным пристанищем, отправились в назначенный район, расположенный вблизи от карьеров и того участка трассы, где шла самая активная работа. Казалось бы, во всём этом есть какое-то несоответствие, ведь батальон и бригада и так, не покладая рук, в две смены трудилась на стройке, но железнодорожные войска – это, всё-таки, армия, а она живёт по своим законам и некая встряска от привычного ритма жизни и полезна, и необходима. Выбрав место, условно очертив его границы, сначала при помощи бензопил убрали наиболее массивные лиственницы, а потом под пни заложили в шурфы взрывчатку. Отойдя на безопасное расстояние, встали рядом с ГАЗ-66 и взрывник крутанул ручку. Было такое у всех немного мальчишеское настроение посмотреть, как полетят вверх вековые пни, но, когда на кабину машины стали падать первые камни, под «шестьдесят шестой» сумели в мгновение ока забиться все, даже замэнша, с его явно заметным животиком и места всем, как в теремке в детской сказке, хватило. А дальше, мой шеф уехал на Алонку, а меня оставил здесь за старшего, пока солдаты уберут весь мусор и хлам, подготовив места под размещение палаток, полевой кухни, специальных машин и на двое суток мы вернулись на год назад, когда нас здесь ещё не было, в мир мошкары, ночевок в кунге, еды с костра из консервов.
Учения прошли благополучно и слаженно, если не считать одного просто курьёзного случая. Если обычно подъем – это шесть часов утра, то в это утро, о чём я, понятное дело, знал тоже заранее, я встал по будильнику (в это не посвящали даже дневальных, а точнее охранение, выставленное по периметру), потихоньку выбрался из кунга, а дальше предстояло сделать самое простое, но занимательное: разбросать по территории временного лагеря несколько взрывпакетов и дымовых шашек, чтобы устроить подъем по тревоге. Когда все построились, то выяснилось, что нет начальника продовольственной службы. Сначала всполошились, но ларчик открывался просто: он натянул на себя противогаз и продолжал спать в палатке.
В последний день учений провели стрельбы, заранее тоже выбрав место для них, руководителем стрельб решил поехать сам начальник штаба капитан Ляхович, взяв меня в качестве помощника. Для солдат упражнение было стандартным: стоя из автомата и лёжа из пулемёта, а чтобы не создавать толчеи, да и не отрывать лишний транспорт от работы, стрельбы разделили на два потока и в перерыве между ними мы с Ляховичем остались одни. Надо было чем-то себя занять. Пообедав тушёнкой и чаем из термоса, захваченного капитаном из дома, сначала устроили мини-турнир: каждому выбрали по хорошему крепкому пню, и задача стояла, стреляя из пулемёта, выдрать его из земли как можно меньшим количеством патронов. Опыт и выучка начштаба победили, а потом, расстелив плащ-палатки, мы успели и поговорить о жизни, и подремать вполглаза, не забывая, что смотреть за нами могут все два глаза, а то и больше, имея в виду корейцев.
Так вот к чему я всё это веду: на учения, если говорить о бригадной газете, я, как бы, уже выезжал на её страницах, от её имени, как специальный корреспондент, который готовил большой репортаж непосредственно, так сказать, из гущи событий, одновременно, как бы, находясь и на трассе у путейцев, и в карьере, и у полевой кухни, и на штабной тренировке. Откровенно признаться я очень старался, и, по общему мнению, репортаж получился и даже, наверное, с учётом каких-то незаметных, но нужных корректировок со стороны редактора, был похож именно на репортаж, хотя, как я узнаю потом, — это один из самых трудных газетных жанров.
Как бы в довершение всего к нам в бригаду приехала съёмочная группа передачи «Служу Советскому Союзу!» и я стал одним из её участников, где мне предстояло прочитать свои стихи о БАМе. А совсем уж неожиданным стало известие, которое принёс мне всё тот же Теплов в начале семьдесят седьмого года: хабаровская краевая писательская организация проводит очередной семинар-совещание молодых литераторов и на него приглашены, в том числе, и военные с БАМа. От нашей бригады едут двое: Евгений Санин и я, а за компанию с нами сам Юрий Дмитриевич. Не скажу, что для меня внове было само мероприятие по себе: уже дважды до службы в армии, ещё учась в старших классах Пыталовской средней школы, а потом уже работая, я ездил на такие же семинары-совещания в Псков, но тут Хабаровск, армия.
И, конечно, для вчерашнего деревенского паренька мне многое будет внове здесь, начиная с того, что мы живём в гостинице «Амур», а это главная и лучшая гостиница в центре города. У Теплова и Санина один номер на двоих, меня селят с капитаном из соседней бригады, тоже участником семинара. В свободное время прохожусь по гостинице, задерживаясь на время в вестибюле, где многое вижу впервые, надо посмотреть, почитать, запомнить, сколько могу судить и для служащих гостиницы моё появление здесь в новинку: сержант, живущий в двухместном номере «Амура», появляется тут, явно не каждый день, а то и месяц, а, возможно, и реже, ведь такие гостиницы в ту пору по всей стране зовут не иначе, как «обкомовскими».
 Семинар, в который попадаю я, ведёт приехавшая специально из Москвы известная в ту пору советская поэтесса и переводчик Людмила Щипахина, а что-то вроде большой лекции-беседы устраивает для желающих, а желают все, известный дальневосточный писатель Павел Халов. Вечер первого дня тоже расписан: Теплов ведёт нас с Саниным в ресторан «Амура» отметить, так сказать, выход в свет. Здесь сначала впору оглядеться, тем более что такое меню после привычных столовых для меня словно китайская грамота и я полностью отдаю себя в руки редактора. Юрий Дмитриевич раздумывает недолго и, отдавая практически не открытую карту официанту, заказывает по сто граммов коньяка, их фирменный салат, крохотное заливное, которое на тарелочке напоминает кексы из песка, какие лепили в детстве, а на горячее форель и жареные каштаны. Мы не торопимся и заняты разговором о прошедшем насыщенном дне, но замечаем, что с соседнего стола смотрят несколько странно опять по той же причине: подполковник, выпивающий в гостиничном ресторане в компании сержанта, такое увидишь не часто, а я ещё и любуюсь из ресторанного окна панорамой вечернего города и чувствую себя в этой компании вполне по-домашнему, словно мы с Алонки никуда и не уезжали, хотя вечером надо пройтись по Хабаровску окрест ещё раз – завтра в вечерних сумерках уходит наш поезд.
Что же касается извечного солдатского вопроса: а что делать после дембеля? Хотя кто-то так поступал, например, мой предшественник на посту секретаря комсомольской организации батальона, уволившийся полгода назад, работал в Чегдомыне в райкоме комсомола, я пока держу паузу и ничего не пишу в ответ Людмиле о том, что в редакции нашей многотиражки все трое, как сговорившись, подталкивают меня к тому, чтобы отправить документы для поступления на факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища. Правда, аргументация у всех разная: Теплов по-отечески заботлив и трезв, как всегда в своих суждениях, просто указывая на то, что, имея в будущем интересную службу, я вполне смогу сделать здесь свою карьеру – это чуть проще и быстрее, чем в обычных частях. Санин сдержан в вопросе учебы, хотя, подчас, излишне эмоционален в том, что касается поэзии и БАМа, зато ещё один Евгений, Москаль (тут, как специально, все оказались моими тёзками) формулирует всё предельно просто и откровенно: «Ты знаешь, что такое эта служба? Ещё с курсантских лет – это блеск погон и визги женщин!».
Хотя любая служба – это уравнение с большим количеством неизвестных и не все одинаково на неё смотрят. Если бы эту историю не рассказал как-то за чаем в редакции сам Теплов, можно было причислить её к чьему-то больному воображению или удачно придуманному анекдоту, но он называл даже фамилии и город в центре России, очень далёкий от этих мест. В окружной газете служил офицер, который то ли как-то вошёл в конфликт с начальством с неясными последствиями, то ли просто понял в итоге, что попал совсем не туда, где его подлинное призвание, но он поставил своей целью уволиться из армии, а это очень не просто, и заниматься журналистикой уже на гражданке. Что он придумал? В одну из командировок, зайдя в кабинет командира части и даже не представившись, огляделся, ничего не говоря, взял стул, подошёл к окну, снял шторы, положил их к себе в портфель и вышел. Оторопевший командир даже не успел слова сказать, но потом, конечно, позвонил в редакцию. Решили взять паузу и через несколько дней посылкой в части получили шторы с квитанцией из прачечной, подтверждавшей то, что они вычищены и выглажены. Решили ещё подождать, но после повторения подобного предложили лечь в госпиталь на обследование, а там, благо была зима, палата на втором этаже, а прямо под окном большой сугроб снега, наш герой, как только в палату зашли группой врачи на утренний обход, заявив, что он не дастся им в руки, выпрыгнул из окна в сугроб, благополучно вернулся обратно и лёг на свою койку. Решив, что эта овчинка не стоит выделки, от греха подальше его комиссовали, а через полгода он, уже у себя дома, попросил переосвидетельствовать его и благополучно оказался совершенно здоровым и работающим в областной газете.
Несколько сбила меня с толку и журналистка центрального телевидения, записывавшая нашу беседу, которая, с присущим таким барышням апломбом, стала уверять меня, что после демобилизации самый верный путь для меня – это поступать в Литературный институт имени Горького, тем более что с БАМа там точно будет вариант почти без конкурса. Это было тоже очень похоже на правду, поскольку, в преддверие предстоящей Олимпиады в Москве, к нам уже приезжали зазывалы для наших водителей работать на строительстве олимпийской деревни, обещая, по окончании олимпиады, и прописку в Москве и квартиру в той самой деревне. И желающие, как водится, находились,  ведь стать столичным жителем с собственной квартирой – это тебе не пресловутая «лимита». Что пересилило в  итоге, не берусь судить, что прежде и больше всего приняв во внимание, я отправил документы во Львов.
Когда я написал своим домашним о том, что собираюсь поступать учиться на военного журналиста, отец сел и отправил подробный запрос на имя аж генерального прокурора СССР, суть которого можно свести к вопросу, дескать, не помешает ли его десятилетнее странствование по лагерям  сыну, решившему поступать в военно-политическое училища, на что получил ответ, что сын ваш может поступать, как в это, так и в любое другое военное училище, высшее учебное заведение и будет зачислен при условии успешной сдачи вступительных экзаменов. Отец, как я понимаю, искренне переживавший о том, чтобы его прошлое не помешало моему будущему, даже прислал мне этот ответ письмом, на всякий случай, опять же, дескать, вдруг всплывёт, вдруг пригодится, вдруг спросят.