Однажды в... СССР Книга 2 Глава 9

    А в это время Глеб Теплов испытывал ненамного меньшие муки. Такого странного романа, как получился у них с Верой, он бы и в страшном сне не мог себе представить.                То в жар, то в холод его бросала рыжеволосая хиппачка, испытывая на прочность его чувства. Прошло уже больше года, а она не  позволяла Глебу ничего, кроме поцелуев, хоть он хотел её безмерно. Причём в разгар самых глубоких, самых страстных поцелуев и объятий могла вдруг отстраниться и с издёвкой выдать:                — И это всё, Глеб? Тебе б на курсы поцелуев записаться не мешает. Прежде, чем на свидание идти с такой, как я. Врубился?                А на другом свидании, когда, кроме холодного презрения, он ничего не ожидал, могла сказать:                — Мне хорошо с тобой, Теплов… Уютно и спокойно. — Чем возносила его вновь на высоту, с которой вскоре приходилось падать. И это было очень больно.                Вера квартировала вместе с подругой Ириной в большой двушке недалеко от своего института, и Глеб давно стал частым гостем, подружившись с Ирой тоже. Ирина отличалась редкой красотой — почти классические благородные черты лица и тонкая фигура.                Она успевала бегать на три свидания в день, но, как и Вера, которая давно в уме держала Глеба, так и она крепко-накрепко привязала к себе своего жениха Ашота, семья которого обладала сказочным богатством. А о её отскоках к кавалерам Ашот, конечно же не знал.               
Однажды Глеб попал в крутую переделку. Они договорились с Верой, что он заберёт её из дому сходить в кино. К указанному времени он прибыл на место и увидел Веру, а рядом плечистого блондина с бульдожьей челюстью, размахивающего руками и что-то с пеной у рта доказывающего Вере.                «Ещё один поклонник?! — Подумал Глеб, зная, что таких у Веры было немало. И хоть уже давно он не боялся драк, но при взгляде на бычью шею незнакомца, внутри зажглась красная лампочка.                Увидев Глеба, Вера оторвалась от блондина и почти бегом уже через мгновенье была рядом:                — Глеб, уходи! Пожалуйста! Потом всё объясню…                — Кто это чучело? —  Сквозь зубы процедил Глеб, наблюдая, как парень медленно движется к ним.                — Глеб, он чемпион Москвы по боксу. Он мне не нужен. Только уходи! Я не хочу, чтобы тебя он изувечил.                По взгляду приближающегося боксёра Глеб понял, разговора с ним не получится. Холодная решимость столько дней внушаемая ему Мишкой на тренировках до упада, в полном смысле этого слова, легла на сердце.                И когда блондин приблизился на расстояние длинны ноги, но не руки, Глеб с криком и с прыжка нанёс любимый удар Яна — справа в голову.  В висок! Боксёр, как подрубленный, грохнулся на асфальт. Глаза его закрылись.                — Глеб! Ты его убил?! — Вскричала Вера в ужасе, но с места не сдвинулась.                Глеб подбежал к упавшему, приложил кончики пальцев к его запястью. Поднял голову и улыбнулся:                — Жив! Но сотрясение, наверно, гарантировано.                — Ну, ты даёшь! — И непонятно было Глебу, то ли упрекает его Вера, то ли восхищается. Схватив его за руку, она потащила его прочь от лежащего на асфальте чемпиона:                — Давай быстрее! В кино опоздаем…                «И что за женщина?! — Спеша за ней, невольно восхитился Глеб. — Что у неё ко мне? То от боксёра увести хотела, то тут же пожалела чемпиона. Ну а сейчас вообще ей наплевать — лишь бы в кино успеть. Загадка… А, впрочем, ведь такой была она всегда…»                И сидя в темноте на заднем ряду полупустого кинотеатра, Глеб, едва опомнившись от целого каскада горячих поцелуев, почувствовал, как рука Веры опустилась на его бедро и медленно поползла вверх. Глеб сразу вытянулся в струнку. Её рука скользнула к змейке джинсов и опустила её вниз.                Ну а потом… Шёлк пальцев Веры был таким приятным, таким неторопливо-нежным, что Глеб закрыл глаза и, мир покинув этот, замер. Буквально на минуту. Затем взорвался наслажденьем и, не помня себя, так сжал её в объятиях, что крик свой не смогла она сдержать.                Потом опустошённый смотрел он на экран, но ничего не видел. И не понимал. «Ну всё! Теперь она моя!» — ликование заливало его с головой, как внезапно поднявшаяся волна морская. И как же был он вновь обескуражен, когда, покинув кинотеатр, спросил, увидятся ли завтра. Она довольно холодно произнесла:                —  Ты что забыл? Суббота же завтра. И мы с Ириной катим на Сиреневый вечер. Сто раз уже я говорила: тебе там места нет! Пока…
                _____________________ 
«Сиреневый вечер! Опять этот чёртов Сиреневый вечер! Все субботы у них Сиреневые вечера!» — Глеба аж трясло от злости.                Он уже знал — Ирина просветила — что по субботам группа Московских хиппи, в которых Вера пользовалась немалым авторитетом, собираются у какой-то дочки дипломата, и чем они там занимаются, один Бог знает.                В его воображении светились картины разнузданных оргий, в которых его Вера, с распущенным огнём волос на голом теле, как королева, как Маргарита на балу у Воланда, летает из комнаты в комнату, совокупляясь то с одним длинноволосым хиппи, то с другим.                А Вера, хоть и высоко всегда ценила Глебов интеллект, но всё равно считала, что в этом элитарном клубе он будет смотреться провинциалом. А значит может бросить тень и на её авторитет.                На этот раз Тепловское упрямство победило, и Глеб после обеда, приодевшись, как любила Вера, направился к ней на квартиру.                Ему открыла Ира:                — О, привет, чувак! Заваливай! А мы тут красоту наводим. Собираемся на Сиреневый вечер.                Глеб тормознул её в коридоре и, наклонившись к самому уху, прошептал:                — Ирочек! Уговори Веру взять меня с вами. Мне так охота посмотреть на сливки общества. Тогда и я на них равняться буду. А Ир?                Ирина на секунду задумалась, а потом утвердительно кивнула головой. И когда Глеб прошёл в комнату, где у зеркала прихорашивалась Вера, Ира сразу взяла ту в оборот:                — Верунь, давай прихватим твоего с собой.                — Ещё чего! — Не поворачиваясь хмыкнула Вера. — Ты что, забыла? Сегодня же будет сам Франк!                О Франке Глеб уже был наслышан. Кумир Московских хиппи.                Глеб вспомнил, как захлёбываясь от восторга, Вера рассказывала ему, что как-то Франк босой и в брюках с одной штаниной белой, другой — оранжевой спокойно продефилировал по Красной площади мимо Спасской башни, за что был арестован и отсидел пятнадцать суток.                — Пркидываешь, Глеб?! — Глаза у Веры полыхали неземным восторгом.                Конечно, Глеб кивал. Но про себя он думал: «И в чём же подвиг? Ну повыпендривался Франк перед ментами. И что?»                И Вера чувствовала его настроение.                — Ты что, не понимаешь? Он выразил протест на весь СССР! Он этим заявил, что молодёжь свободна и хочет жить свободно, а не ходить парадом, строем по указке партии. Врубился?!                И Глеб опять кивал. Не стоит заводиться с ней по пустякам. Ну кто-то ж должен быть умнее.                Задумавшись, он пропустил девчонок диалог, который складывался в пользу Иры.                — Ну, ладно, Глеб. Поедешь с нами. Но при одном условии. В нашей толпе ты новичок. И там народ своеобразный. Поэтому сидеть тихонько и своих Кремнёвских штучек не выкидывать. Ок?                — Как скажешь, Вер, — ответил Глеб смиренно. — Тихонько, так тихонько. Мне, главное, что я с тобой. Другие мне не надо.                Через час они подъехали к высотке на Площади Восстания, и когда вошли в холл, Глеб обомлел: такой мраморно-шикарной красоты он ещё не видел. Ирина что-то сказала швейцару, и тот, кивнув, махнул рукой в сторону лифта.                Они поднялись на восьмой этаж, прошли к квартире с дверью, обитой синим дерматином, и Ира позвонила. Дверь тут же отворилась, как будто их увидели, и на пороге показалась голубоглазая красивая полненькая девушка с копной длинных белых волос, ниспадающих почти до поясницы. Она радостно улыбнулась и бросилась целоваться в щёчку со всеми, включая Глеба, который был сражён таким мгновенным сближением с прекрасной незнакомкой.                — Я Элла! — Представилась она. — А это чей чувак? Твой, Ира или Верин? — И Глеб заметил, как Вера вдруг резко покраснела, пробормотала что-то и, мимо Глеба первая протиснулась в квартиру. Там было аж целых четыре комнаты, и в наступающих сумерках в каждой из этих комнат горели сиреневые торшеры.                «Так вот почему они их называют Сиреневые вечера…» — подумал Глеб.                В квартире было около десятка парней и девчонок — одинаково худощавых и волосатых, в американской джинсе и майках, с надписями на английском. Большинство из них сидели и полулежали на толстых коврах, укрывавших пол всех четырёх комнат. Курили, выпивали, говорили. Какие-то пары целовались.  Из невидимого магнитофона мягко струилась «Мишел» любимых Глебом «Битлов».                Ну ничего особенного. Быть может только большая развязность в общении и матерок, каких на вечеринках у юристов не бывает. Да и ещё запах! Какой-то незнакомый запах от тех, кто курил, передавая сигарету близ сидящим.                Заметив свободное кресло в углу одной из комнат, Глеб бухнулся в него, взяв со стола журнальчик:                «О, Плэйбой»! Откуда он у них?» — подумал Глеб. — А… у Эллы же предки дипломаты. Таскают из загранки. Их не проверяют».                И поскольку Вера исчезла в другой комнате, где её появление было встречено радостными приветствиями, и Ира тоже не была видна, Глеб погрузился в мир моделей в купальниках и топлесс, мир роскоши, который он открывал для себя впервые.                Неслышно появилась Ира:                — Ты не скучаешь? Извини, но Вера запретила тебя с толпой знакомить. — Хмыкнула она. — Не знаю, почему, но не хочу с ней спорить.  Да, кстати, скоро Франк придёт. Он обещал нам принести улётные стихи — русский перевод американских хипарей. Там что-то запредельное! Ты ведь поэт? Мне Вера говорила. Тебе, наверное, вообще всё это будет в кайф?                — Да я… Конечно, интересно… — промямлил Глеб. И в это время раздался резкий требовательный длиннющий звонок.                — Франк! Франк! — ребята и девчонки поднимались с пола, глядя в сторону двери.                                В квартиру стремительно ворвался длинновязый худющий парень лет двадцати пяти с чёрными волосами ниже плеч, в тёмных очках-велосипедах, вельветовых джинсах и невообразимой расцветки футболке.                Сделав рукой общий «привет», он подбежал к буфету, достал бутылку коньяку и, не обращая ни на кого внимания, отхлебнул из горлышка несколько больших глотков:                —  Фух, горло пересохло.                Столпившиеся вокруг него ели глазами своего гуру, а он явно упивался их обожанием.
          —  Франк,  принес ? – спросили сразу несколько голосов.
          —  Принес – и он достал  общую тетрадь.
          —  Давай! Читай!
          Все опустились на ковёр, а Франк, усевшись прямо на стол, открыл тетрадь и неожиданно неприятно-тонким голосом, с повышением тона в конце каждой строчки, завыл.                Это были стихи. Сюрреалистические стихи.
           К тому времени некоторое понятие о сюрреалистической поэзии Глеб уже имел. Читал немного Бертона, Кропивницкого. Да, это было не его.  Но  он прочёл их не без интереса, какой-то отзвук вызвали в душе .                «Стихи» же, которые завывал взгромоздившийся на стол Франк, были настолько слабы, насколько и пусты. Ну просто никакие! Ни уму, ни сердцу. Может неудачный перевод.
          И с каждой прочитанной новой строфой Глебу становилось всё скучнее и скучнее. Он смотрел на Франка, на поклонников, восторженно внимавших его завываниям. И всё его любопытство, весь интерес узнать, что же такое особенное кроется в неизвестном и посему загадочном мире московских хиппи – таяли, как сахар в горячем чае.
          Он смотрел на Веру, не глупую ведь в общем-то девчонку, и у него в голове не укладывалось, как могла она обожать и Франка, и эту тягучую безвкусную жвачку слов и бледных образов, не вызывающих совершенно никаких эмоций.                Внезапно Франк прекратил читать.                Взрыв восторженных возгласов сменился вопросами: а сколько будет стоить переписать эту тетрадку, и когда это можно будет сделать? Сумму Франк назвал приличную, но она была принята без обсуждений. И вдруг — звонкий голос Ирины:
          — Толпа, а  среди нас сегодня есть и живой  поэт. Давайте попросим и ЕГО почитать свои стихи!  Не против, Франк?
          Все резко повернулись к Глебу, будто только что заметили его присутствие, а потом к Франку.
             —  Это кто? – процедил он.
             —  Это Верин друг – поспешно представила Ира. – Он юрист и поэт.
             —   Юрист и поэт — вещи несовместимые! — Безапелляционно заявил всезнающий гуру. Но потом смягчился, — Так говоришь, что Верин друг... — Фрак помолчал. — Интересно… ну пусть задвинет что-нибудь… — совсем смилостивился он.
              Задумка Иры была ясна: Вера рассказывала ей о песнях Глеба. И если он сейчас прочтёт что-то лирическое, реалистическое — авторитет Веры в этой «толпе» серьезно пошатнется. Зависть есть зависть. А к «лучшей подруге» в особенности.
          Глеб взглянул на Веру. Спрятавшись за спинами ребят, она знаками отчаянно показывала ему: только не вздумай ничего читать! Ни в коем случае!
         Конечно, его ничто не обязывало — можно было просто встать и уйти. Но внезапное освобождение от иллюзий и азарт красиво хлопнуть дверью – подкинули идею.
         Еще в школьные годы Глеб с Яном не раз играли в «чепуху». Брали лист бумаги, выбирали тему и определяли ритм стиха. Ян писал первые две строчки, заворачивал верх листа так, чтобы Глеб не видел то, что он написал, и говорил ему последние слова каждой строки, чтобы тот мог подобрать рифму.
Потом Глеб писал свои две строчки, так же заворачивал уже сильнее верхнюю часть листа, а Ян писал первые две строчки уже второго куплета. И т.д.  Один из таких опусов Глеб и вспомнил в тот момент под сиреневым светом торшера.
                Медленно поднимается с кресла.
                Скрещивает на груди руки.
                Не глядя на присутствующих, тяжелым, низким, почти утробным голосом, с длинной паузой после каждого слова, начинает читать:
         
       -     ИЗРАНЕННОЕ
                НЕБО
                ОБЛИВАЯСЬ
                КРОВЬЮ
СОСАЛО
               ЗЕМЛЮ,
                БУДТО
                ГЛЫБУ ЛЬДА.
КРОШИЛИСЬ
             В   РАНАХ
                ЗВЁЗДЫ
                НА СОКРОВИЩА –
БЕЗЗУБЫЙ
               МИР
                ЗАГЛАТЫВАЛ
                УДАРЫ
  И ВДАЛЬ      
                ВЫПЛЁВЫВАЛ
                КУСКАМИ
                БОЛЬ.
              СУХОЙ,
           КОСТЛЯВЫЙ
                ЛЕС
                ОБУГЛЕННЫМ
                КОЛЕНОМ

 В ХРЕБЕТ ГОРЫ
                ВПИВАЛСЯ
                И С МОЛЬБОЙ
           ОРАЛ,
                КАК ГРЕШНОЙ
                ФРАЗОЙ
                ИСКАЛЕЧЕННЫЙ.
              И БЫЛО Б
                ЛЕГЧЕ
                ВОЗВРАТИТЬ
                ЛЮБИМУЮ,
               ЧЕМ РАЗОРВАТЬ
                ОБНЯВШИЕСЯ
                ВЕКИ:
                МОЙ ДРУГ УСНУЛ.
                УСНУЛ НАВЕКИ.
                В мертвой тишине все головы поворачиваются к Франку. Пауза. Минута, другая.
               И вдруг  он спрыгивает со стола, подходит к Глебу и, неожиданно крепко пожимая руку, спрашивает:
                —  Сам написал? Классно, чувак ! И много у тебя  такой макулатуры?
                —   Да пару тетрадок, как твоя, в общаге валяются.
               —  Сколько хочешь за одну ?
                —    Столько же, сколько и ты за свою.
                —    Заметано. Деньги передам через Веру.
              Франк обернулся к ней:
              - А ты чё это от нас такого клёвого чувака скрывала? Да он же поэт от Бога! И как тонко нашу волну поймал! Сечёшь? —   и опять Глебу   —     Ждем тебя в следующую субботу с твоими виршами.
               И тут вся «толпа», как по команде, бросилась знакомиться с Глебом: парни — хлопать по плечу, девчонки — целовать в щечку, задавать вопросы.
               Полный абзац!  Занавес.
               Извинившись и сославшись на дела, он двинулся в прихожую одеваться. Вера мгновенно оказалась рядом:
                —   Я с тобой.
                —   Оставайся, балдей дальше, все твои остались.
                —   Нет. Хочу с тобой.
             Они шли по вечерним московским улицам. И Вера впервые за все время их встреч взяла Глеба под руку, склонила головку к его плечу и всю дорогу нежно и счастливо щебетала ни о чем. Еще бы!  Сам Франк признал её провинциала! Теперь можно и поговорить о будущем. Серьёзно поговорить…
                ———————————————

Кремень соскучился по Яну с Мишкой. Соскучился до того, что аж заплакал, их увидев. Заплакал проливным дождём ноябрьским, струившимся из хмурых туч.                И было от чего заплакать, глядя на их угрюмые задумчивые лица и трезвый вид — в противовес другим солдатам-землякам, счастливым, набравшимся уже по самое «некуда» и горланящим под гитару в который раз одну и ту же песню с ухарским припевом:                «Дембель-дембель! Дембель навсегда!», от которой дрожал весь автобус.                Да и от чего друзьям-то было радоваться?                Разрубленная топором, вернее лёгким пером Оксанки, Мишкина душа всё ещё не срослась, не зажила, саднила болью в воспоминаниях о лучших днях, проведенных с любимой.                Не лучше было настроение и у Яна. Он ехал в родной город, где его никто не ждал. Никто. Ни один живой человек! Одни могилы: дедушки, папы, мамы.                «Да, первым делом надо маме памятник поставить…» — думал Ян.                И то, что у него там было дело — такое нужное ему и тёте Тусе — немного согревало.                Автобус остановился у автовокзала, и Мишка с Яном первыми вышли на мокрый асфальт, за ними сослуживцы-земляки.                — Айда ко мне! — приедложил Мишка. — Мои там наготовили, небось, на встречу долгожданную. И мама, и сеструха тебе обрадуются тоже. Пошли?                Ян размышлял недолго:                «Идти в свою пустую хату, смотреть на фотографии родных людей и скорбеть в одиночестве — нет! Первый день дембеля таким уж точно быть не должен. Пойду к Мишане… Всё-таки, хоть и не в своей, но в семье». — Ян согласно кивнул.                И вот они у Мишкиного дома. Звонят, дверь открывается и оттуда пулей с криком вылетает заметно подросшая сестрёнка, бросается на шею Мишке и, поджав ноги, виснет на нём. А следом мама со слезами- бусинками в уголках глаз.                Наобнимавшись с Мишкой, они тепло приветствовали Яна, и Оксанка, взяв его за руку, повела в комнату к большому обеденному столу, уставленному закусками: винегретом, солёными грибками и холодцом. А в центре — графин домашнего вина.                И то ли потому, что грусть, печаль, уныние — сменилось счастьем встречи, иль оттого, что осознали, наконец, что дембель — это полная свобода, открытый мир, без казармы, муштры и караулов — но птичками-воробышками вдруг полетели в их горло стаканчики гранёные с винцом один за другим, один за другим…                — Ребята, вы хоть закусите! — Пыталась сдержать их темп Мишкина мама, — да куда там!                — Свобода, мам! Прикинь, свобода! — Кричал Мишка, вновь наполняя их стаканы. — Поесть ещё успеем! — А алкоголь уже играл в пустых желудках и затуманивал мозги да так, что начисто стирал все тёмные странницы.                После таких ненастных долгих дней отчаянья и горя в душе у Мишки вдруг поселился праздник: свобода и родные люди! Всё остальное — трын-трава.                Ян тоже захмелел не в меру, и удаль Мишкина передалась ему, заставив позабыть, что он один остался в городе родном.                — Мишаня! Давай за твоих маму и сестрёнку! Нет ничего дороже, чем родные! За их здоровье я — до дна! И ты — до дна! Давай!                — Ян, а теперь, не чокаясь, за твою маму, пусть земля ей будет пухом! До дна!                — За нашу дружбу, Миш! Мы вместе — сила! И армию прошли, как по канату, ни разу не упав. Всё потому, что вместе! По одиночке, заклевали бы нас «деды».                — Давай! За нас! За Глеба! Мы его найдём! Втроём мы горы сдвинем! Да, Ян?! Наливай!                Наскоро закусив и чувствуя, что нынче им и море по колено, вывалились во двор. Дождь кончился, и они не сговариваясь шлёпнулись на мокрую лавку.                — Мишань! — Облезлые сараи во дворе кружились русским хороводом перед глазами Яна. — Давай махнём в ДэКа! Отметим дембель так, чтоб на всю жизнь запомнить! Раз не везёт в любви, так снимем тёлок и ко мне на хату. По полной оторвёмся! Ты со мной?!                — Я ч-что, бросал тебя когда-то? — Заплетающимся языком, икая, в тон Яну ответил Мишка, который раньше крепче пива, ничего не пил. А тут почти графин винища на двоих. — Погнали! Гулять, так гулять! Все бабы — суки! Загуляем, брат!                Они тяжело поднялись с лавки, не обращая внимания на промокшие насквозь сзади брюки, и как были в парадных мундирах без шинелей, так и потопали, качаясь, к автобусной остановке.               
Во Дворце культуры в тот вечер народу — не протолкнуться. Как будто молодёжь со всего города — и парни, и девчонки — все сговорились в этот день прийти. Всё потому, что сегодня играл приглашённый из области ВИА «Червона рута». И ребята действительно играли классно, а пели ещё лучше.                Ян с Мишкой не заметили, что половина пацанов, если не больше, пришли заряженные не меньше их, и тяга к «подвигам» у них в глазах светилась. Друзья удивлялись, что ни одного знакомого лица они не видят. Уже забыли, как в десятом классе их троица держала танцы так, что ни одна душа живая не решалась не то, что задирать, а даже косо посмотреть на них.                Заметив симпатичную блондинку, которую отвёл на место после медляка высокий, как баскетболист, широкоплечий парень, Ян, приложив все силы, чтобы идти ровно, направился к ней.                — Могу тебя пригласить? — протянул он руку.                Девушка сразу почувствовала идущий от него тяжёлый запах алкоголя. Но поскольку трезвых кавалеров особо не наблюдалось, и парадный мундир с блестящими значками резко отличался от привычного прикида местных школьников, она протянула свою тонкую руку и закачалась с Яном под песню «Миллион алых роз».                Они не протанцевали ещё и пару тактов, как сзади Яна послышался насмешливый и громкий голос, перекрывавший звуки песни:                — Салага! Ты что обоср…ся?! — И громкий хохот с десятка пацанов.                Музыка, как по чьей-то команде внезапно прекратилась. Ян повернулся к оскорбителю, тому самому дылде, который перед ним танцевал с блондинкой. С наглой усмешкой он, казалось, показывал на Яна пальцем всей танцплощадке.                Ян и забыл, да, если уж по правде, то и не чувствовал, что сзади после сидения на мокрой лавке на зелёных брюках расползлось большое мокрое и чёрное пятно.                — Это ты мне?! — Ещё не веря в дерзость малолетки, вымолвил Ян.                — Тебе-тебе! Хотя твой кореш тоже обоср…ся! — Палец длинного переместился на Мишку, приблизившегося к ним.                И в тот же миг, как рёв сирены, крик разрезал тишину ДэКа.                Неуловимым движением Мишка рванул палец дылды к тыльной стороне ладони, сломав у основания. И этот жуткий хруст, совпавший с криком, сработал, как сигнал.                С десяток пацанов рванулись к Мишке с Яном, и это их спасло. Толпа только мешала друг другу, а Мишка с Яном, став спина к спине, хоть и не чётко так, как по трезвянке, но всё же первые минуты и отбивали неумелые удары, и отвечали, работая руками и ногами. Уже два-три напавших отвалили, не в силах драку продолжать, но появились новые.                Опасность выветрила хмель, и Мишка, успев непостижимым образом сбросить свой мундир, локтями, кулаками и ногами и отражал, и наносил удары, спиной подталкивая Яна к выходу.               

— Делайте ставки, господа! — Малум сидел на крышке пианино, довольно улыбался и потирал руки. — Ох уж эти драки! Всегда есть неплохая перспектива кого-нибудь грохнуть. Нет, конечно, не намеренно, случайно! — Он засмеялся. — Только случайно! Когда двадцать против двоих — это всегда случайно. Увидев в руке одного из нападавших кастет, он даже захлопал в ладони:                — Ах ты ж симпатяга! Хорошо начинаешь! Давай! Врежь этим зарвавшимся дембелям, чтоб не лезли к нашим девочкам!..

— Ян, надо дёргать! Их слишком много…  — Мишка не успел закончить фразу, как в это время Ян, отбившись от одного, провёл свой коронный удар ногой в солдатском сапоге прямо в голову летевшему на него дылде со сломанным пальцем и кастетом в здоровой руке.                Но, видно, не рассчитал: тот сокрушительный его удар пришёлся прямо… в горло. Там что-то квакнуло, и парень замертво упал на пол.

— Ну, ты молодец, Янчик! Не подвёл! — Малум удовлетворённо щёлкнул пальцами.               

И тут же свет померк в глазах у Яна — удар кастетом сзади вырубил его.  Ещё один дуушераздирающий крик — а это Мишка, весь в крови, ударом пальца в глаз лишил кого-то зрения.                Толпа отхлынула, и в это время в зал вбежал наряд милиции с дубинками и пистолетами в кобурах. За ним ещё один.                Народ, как песок сквозь пальцы, стал проскальзывать сквозь синие шинели и вырываться на улицу. Милиционеры бросились на Мишку, пытавшегося тащить вырубленного с окровавленной головой Яна. Ударами дубинок по рукам они обездвижили его, а потом скрутили и одели наручники.
\
Увидев это, Малум тут же спрыгнул с пианино и быстрым твёрдым шагом направился в их сторону:                — Погодите! Дайте своё забрать! — Он протянул руки к лежавшему на полу дылде и, вроде как, даже напряг их... И вдруг из самой ... из спины убитого белёсая и совсем незаметная струйка дыма или... света устремилась к рукам Малума. Он принял её в ладони, полюбовался и сжал в кулак, навсегда приняв ещё одного бедолагу в своё бесчисленное тёмное войско...
                _____________________               

Яна, бездыханного дылду, парня с выбитым Мишкой глазом и ещё троих изувеченных друзьями пацанов увезла в больницу «Скорая помощь».                А Мишку и ещё пятерых пойманных свидетелей, с двумя девчонками среди них, не церемонясь, грубо запихнули в два Уазика и повезли в отделение милиции.                Им предстояла ночь — врагу не пожелаешь.                Ещё в трясущемся Уазике уже довольно протрезвевший Мишка осознал: если уже два раза рука судьбы в лице Ивана Захаровича Теплова в последнюю минуту вырывала его из  раскрывавшихся объятий тюрьмы — на сей раз не получится, всё будет по-другому.                Он вспомнил рассказы Сани Волкова и его корешей про блатную романтику жизни в тюрьме и на зоне. Про «подвиги» «правильных» пацанов, живущих по понятиям. Вспомнил, с каким восторгом он слушал и внимал улётные байки братвы, и вдруг такое пронзительное отчаяние скрутило его душу:                «Неужто из армии и прямо в тюрьму?! За что? Мы — вдвоём, а их толпа! Чёрт! А Ян? Он живой или труп? Бедный Ян. Это я, я один виноват! Не уберёг побратима. Привёл к себе, напоил… И не отговорил идти в ДэКа. Какого чёрта мы туда попёрлись?! Зачем? За смертью?! За тюрьмой?!» — в душе, как борона пропахала, вырывая с корнем всё то хорошее, что всколыхнула встреча с мамой и сестрой.                И, как и прежде, удушливая чёрная волна накрыла ум и сердце. Теперь надолго.

                Продолжение в Главе 10