Люська

Первый раз Валентине сказали в роддоме, что дочку она родила красавицу, тут у Вали и покатились крупные слёзы любви…, значит он мне и счастье любви подарил, и дочку красавицу…
 
Прошлым летом, окончив школу, поехала она к родственникам на Алтай, Костя стоял на платформе, в пяти шагах, заметный и смешной, толи от рябиновых взъерошенных волос, толи от небесно-голубых, улыбчивых глаз, на вид он был постарше её, лет на десять.

Нет, он был молодой, просто ей семнадцатилетней девочке, вчера ещё школьнице, он казался постарше…

Их глаза встретились и он, уверенно подойдя к ней, сказал:

- Я тебя встречаю, тётя Нюра попросила, описала тебя точно, и я безошибочно к тебе направился. От станции километров шесть, вроде недалеко, но с сумкой тяжело будет, вот тётя Нюра и попросила тебя подхватить.

- Как подхватить, - не поняла Валя.

И Костя, показав на велосипед, сказал:

- Садись на багажник, жестковато, но мы мигом…

Валя робко села на краешек, но Костя сказал:

- Да так я тебя потеряю, сядь поглубже и ухватись за меня покрепче, а то ветром сдует..., ты же как былинка…

Вале сразу понравился Костя и ещё больше, что сравнил её не со спичкой, а так романтично, с былинкой.

От сильного, порывистого ветра она инстинктивно пригнулась, спрятав своё лицо за его спину и случайно коснувшись щекой…, ощутила тепло незнакомого запаха, какого-то ещё неизведанного, но манящего и в душе, будто проснулась радуга смешанных чувств, и закружила, затуманила, и вдруг оборвалась…

Велосипед резко остановился и Костя громко, нараспев сказал:

- Тётя Нюра, привес я вашу племянницу, встречайте.

Тётя Нюра вышла на крыльцо и находу прокричала:

- Давайте скорее садитесь за стол, все уж заждались вас. 

В зале было шумно, на столе чего только не было; грибочки, огурчики, капуста, а середину стола важно, ещё дыша паром, куполом возвышался румяный курник.

Глаза разбегались от обилия съестного…

- Да, - подумала Валя, - мы с мамой живём куда скромнее.

Тётя Нюра, мамина родная сестра, ещё в детстве родители разошлись и их разъединили, Нюру мой дед отвёз в Алтайские горы, а мама осталась с бабушкой в Пушкино, под Ленинградом, там и я у неё родилась, а теперь вот и Люська у меня родилась, быстро, не хлопотно, только заорала так, что вся больница переполошилась...

- Ну девка, красавица, да и только, рыжая, как апельсин и глаза огромные, смотрите-ка сиреневые, как летняя заря… 

Тут Валя и зарыдала, вспомнив то ранее утро и вправду небо было сиреневое, а рядом, уткнувшись лицом в подушку, рыжий, как апельсин, спал Костя…, спал и не видел её скатившихся хрустальных, счастливых слёз..., не видел мгновенной красоты неба и мгновенного счастья её души…

Но это было после, а пока что, они переглянулись и сели за стол.

Костя вырос в соседнем доме и его все знали, как родного, поэтому он по-свойски положил мне всего понемногу и спросил:

- Валюня, тебе что налить, морсу или квасу…

От того, как он её назвал, в душе прямо благость разлилась, так ведь её ни в школе, ни мама, никто так нежно, прямо шёлково, никогда не называл…

Она посмотрела на него, а он улыбаясь сказал:

- Ну не брагу же тебе наливать, - а потом добавил, - а у тебя и без браги глаза туманные, серые, сумеречные и волосы пепельные, ты самая настоящая серо-пепельная эльфийка…

Больше она несмела на него смотреть, всё думала, сумеречные глаза это  серо-тёмные, как вечернее небо…, или тревожные…

А после обеда он взял её за руку и сказал:

- Пойдём на озеро, а то всё пропустим…

К тому времени она не хотела пропустить и минуты без него.

Лёжа в одинокой небольшой палате, она неотрывно смотрела в окно, где февральская снежная метель, нещадно хлестала двустворчатое мутное окно, старые ставни поминутно вздрагивали и дрожащие стёкла жалобно звенели.

Смотрела в метель, а вспоминала июньскую негу, ленточный бор, будто специально посеянный, сказочный теремок, срубленный из вековых деревьев, бережно хранивший аромат, глубокое удивительное озеро…, волшебную ночь, прозрачное утро и его небесные глаза.

Днём собирали грибы, вечером жарили их на костре, потом парились в бане и тихонько, не нарушая тишину леса, опускались в холодное озеро, опрокинутого звёздного неба.

Я в свою, настежь распахнутую душу, впустила природу и дышала с ней одним дыханием. Дикие гуси подходили ко мне и доверчиво ели с ладони…

Я вернулась через месяц, Кости там уже не было, тётя Нюра мне рассказала, как он просил позволить ему съездить со мной на озеро, показать всю красоту Алтайского края и, обещая при этом, меня не обидеть...

Он меня не обидел, он осчастливил, а то, что с ним произошло потом…, я его судить не стану, как говорят не судите, да не судимы будете…

Как же это всё теперь далеко, все наслаждения жизни; озеро, лодка, тихая красота, всё уплыло неведомо куда…, навсегда и никогда ко мне не вернётся…, позади осталось счастье, радость, любовь…

Никто не назовёт меня больше эльфийкой-духом блаженства, они никогда не спят, а чтобы отдохнуть, грезят наяву.

Кроме того, они умеют общаться мысленно, без слов, как ты…, - говорил Костя.

- Ты моя пепельная эльфийка, стройная, нежная и кроткая…

Никто таких слов никогда не придумает и так не скажет про любовь…

Слёзы капали, размывая воспоминания, метель не унималась, тишину печали нарушила Люська, которую принесла санитарка.

- Ну и орать здорова твоя апельсинка и в кого она у тебя уродилась, такая золотая, - спросила добрая санитарка, посмотрев допрежь в паспорт, в котором кроме того, что мне исполнилось восемнадцать лет, никаких печатей не было…

Мама меня не ругала, на Нюру сердилась, сетовала:

- Свою бы дочь, небось, не пустила б в лес, хоть в ленточный, хоть в полосатый… Но дитё есть дитё и как ты говоришь, не случайное, не чёрт попутал, а любовь в сердце постучала…, значит войдёт Люська в дом желанным ребёнком…

Мама и коляску припасла, и кроватку раздобыла недорогую, алюминиевую, и встретила нас радостно. Приготовила мясной наваристый борщ, рассыпчатую гречневую кашу и винегрет с черносливом, даже песочный тортик с повидлом купила. Она уже не работала и выглядела, да и чувствовала себя куда хуже своей сестры.

Нюра-то огонь, вон какие столы варганила, а мама нет, и слаба была, и пенсия невелика, но всю потратила, чем ещё она могла свою доверчиваю Валюшу порадовать…

Город Пушкин, бывшее Царское село… Валя любила свой город всем сердцем и душой, она прикипела к его красоте, к лебединым прудам, к паркам, дворцам, да один Павильон "Эрмитаж" чего стоит…, сколько не смотришь, наглядеться не можешь, всегда вызывает восторг. Летом город великолепен в своей желтизне дворцов, бирюзового неба и густой зелени…

Но и сейчас, как нельзя лучше эта спокойная и умиротворяющая атмосфера заснеженного Александровского парка со множеством тропинок и аллей, выветривают печаль с души, и наполняют её своей неповторимой красотой, и вечностью… Бродишь по тропинкам и забываешь и о будничной суете, и о сердечных тревогах, только окунуться в эту красоту и печаль отступает…

Вот такие неспешные прогулки по морозному парку вместе с дочкой, и наполнили дни моих раздумий над своей судьбой, покоем, и невзгоды тоже отступили.

- Вдвоём жили не тужили, с Божьей помощью и втроём проживём…

Люська отличалась от всех детей и в яслях, и в садике, и в школе... Она везде чувствовала себя выше других, словом с гонором была. К сердцу никого не подпускала и в особой ласке не нуждалась...

Бабулю не трогала, жалела, а вот мать укоряла:

- Смиренная ты, на всё согласная, с такими-то данными, а жизнь не устроила…, так и живёшь у всех на побегушках… Нет, я так не буду, я для другой жизни родилась… Не хочу жить в бедности, всю жизнь на что-то копить… Одну комнатушку делить ситцевыми перегородками…, продукты в авоськах за окном держать… Нет, такая жизнь мне не по нраву, наверное, мой отец особенный был, и я в него такая своенравная уродилась... Я уже достаточно взрослая, пора мне всё узнать о нём и познакомиться…

- Не с кем знакомиться, - горестно вздохнув, сказала бабуля, - помер он.

- Как это помер, он что старый был..., - не унималась Люська.

В тему вмешалась мать и тихо, повествовательно рассказала, что он был замечательный и добрый, внешне – да, очень с тобой схожий, а душой нет, он тёплый был, ласковый, стихи писал…

- Тереть понятно, почему мы живём, как в сказке, поэтическую жизнь он тебе подарил…

- Он ни в чём не виноват, так сложилось…, драка, тюрьма, а там нелюди, бандиты его убили…

Наступила тревожная тишина, которую нарушила Валя, сказав, что достаточно перемывать мою жизнь, не нравится отец, смени отчество, а плохо о нём я не позволю говорить.

Это было впервые, когда Валя слегка повысила голос на Люсю, которая с некоторых пор запретила так её называть.

- Я вам больше не Люська, и семячками на базаре я не торгую… Людмила, понятно, Людмила моё имя!

И жизнь, как избушка, повернулась другой стороной…

Бабушка отмучилась, последние пару месяцев болели ноги, она не вставала и, как фитилёк, медленно угасала...

Валю, последние пару лет, как повысили в должности и прибавили оклад, так что в квартире, правда в той же маленькой, появился холодильник, и бархатная гардина сменила ситцевую.

Людмила закончила школу и поступила на курсы кройки и шитья, у неё и без курсов замечательно получались шикарные блузки с вырезом из мужских дешёвых футболок…, в сумочке стали водится деньги, духи и сигареты…

Иностранные туристы, особенно итальянцы, увидев её из автобусов кричали - белиссимо, её рыжие, густые локоны, божественно переливались золотым блеском в солнечных лучах, а сиреневые глаза у всех вызывали изумление…, и она знала себе цену, поэтому, старалась, как можно быстрее, уехать из этого села, пусть даже царского когда-то.

Все воскресные дни, она до последней электрички проводила в Петербурге, ходила по магазинам, присматривая модели, которые могла повторить, ходила в дорогие кафе, заказывая чашку кофе и с книгой, всегда одной и той же, прицеливалась к будущему мужу.

Быстрым, взрослым взглядом вешала ярлыки на часы, обувь, галстук и, не находя соответствия со своей планкой, теряла к нему интерес.

Стояла жаркая погода, но Петербург, где-то оставался чопорным городом, поэтому пляжно оголяться себе не позволял, но для Милочки, как она себя сама ласково называла, чопорность была не в приоритете.

Её нежные, ещё полудетские наливные груди, искали свободу от белья и позволяли касаться только нежно-прозрачным маркизетом, который она нашла в бабушкином сундуке на крошечной антресоли. Бабуля пеленки ей сшила из этой ткани, чтобы ножки не прели… Теперь из оставшихся выбеленных пеленок, она себе сшила полупрозрачный сарафан, естественно без подкладки, чтобы и грудь, и ножки по-прежнему чувствовали заботу…

Войдя в прохладный Владимирский Пассаж, она остановилась возле кружевного жакета, обдумывая, что та старинная, гипюровая занавеска, что испокон веку висит в кухне и стирается только перед Пасхой, могла бы и мне послужить… Она уже довольно улыбалась своей жизненной хватке, изворотливости и женской смекалке, чего, увы нет и не было у её мамы, молью пролетевшей над своей жизнью… А я нет, я жар птица и мой Иван Царевич найдет меня...

В это время к ней обратилась дама средних лет, элегантно одета и представилась:

- Мирослава Викентьевна, я консультант и если желаете, порекомендую Вам что-то более подходящее Вашему безупречному сложению…

В этот момент Люське так понравилось, как с ней заговорила седеющая дама – консультант, что даже забыла, что она уже Милочка, но вмиг опомнилась и натянув медленно тетиву представилась:

- Людмила Константиновна Луговая.

Ей нравилась фамилия отца больше, чем мамина Шершнёва и она, получая паспорт, взяла фамилию отца, не без коробки конфет, разумеется…

- Луговая…, помню, помню, стихи вашего папы, в моей молодости они звучали задорно...

Милочка сразу смекнула за кого её приняла дама и поспешила сказать:

- Ну, это было давно…

И Мирослава Викентьевна, зная, что поэт давно умер, соболезнуя, перевела тему…

- Вам, дорогая, ещё рано укрывать себя в гипюровые пиджаки или твидовые костюмы от Шанель. Вы учитесь или уже работаете…

Милочка не ответила на вопрос Мирославы Викентьевны, потому что продумывала, как бы найти работу таким же консультантом…

И пошла маленькими шагами к цели.

- Знаете ли, жизнь непредсказуема и мне пришлось временно прервать образование, а что до таких пиджаков, Вы правы, мне они ни к чему, хотя никакого труда сделать такой пиджак для меня не составляет…

- В таком случае, я могу предложить Вам работу в нашем Пассаже, работа не сложная, что-то подшить, удлинить, дамы капризные, но щедрые. С девяти до девяти, но перерывы постоянно, работы немного, соглашайтесь. Вы далеко живёте от Пассажа?

- Мы летом с мамой в Царском селе…, - ей не нравилось жить в тех условиях, но пафос самого места нравился.

- Ой, какая Вы счастливая, в такой красоте живёте, в таком архитектурном ансамбле…

И Милочка снисходительно улыбнулась.

- У меня двухкомнатная квартира в старом Петербургском доме, на Литейном, можете у меня остановиться, мне деньги не нужны, а в хорошей компании и вишнёвка вкуснее.

- Благодарю Вас, я что-нибудь придумаю…

С одной стороны ей хотелось уже отдохнуть от игры в светскую барышню, а с другой, ей многому можно у неё поучиться.

- Пожалуй, я продлю своё прерванное образование, - усмехнувшись подумала Милочка.

Тем временем, Мирослава Викентьевна позвонила в пошивочный цех и предложила взять на работу её родственницу. Мимолётная тень пала на её слегка подведённые ресницы, но смахнув её, согласилась, подумав, ещё и лучше, а разговор был о том, что место в дамском отделе вчера отдали, осталось только в мужском…

- Я сперва расстроилась, - продолжала Мирослава Викентьевна, но потом решила, что это и лучше, мужчины не так вникают в детали, не такие дотошные.

Милочка промолчала, кивнув головой и поблагодарила за тёплое участие в её жизни.

Вечером, после работы, они, уже как близкие родственницы, пошли на Литейный в старую, уютную, Петербургскую квартиру. 

- У Вас, как в Эрмитаже, - сказала Милочка, - мебель красного дерева, паркет, ковры и картины и тот же уют, уют того времени.

Они вкусно поужинали, выпили по рюмочке вишнёвки, съели бутерброды с голландским сыром и розовой ветчиной и уже зевая, и забыв все реверансы, Люська развязано сказала:   

- А я хочу простор, стекло и солнцем залитый океан…, и на столе фрукты разных стран, французский багет и бри, испанский хамон с острым чили и русскую чёрную икру в хрустале, - и зевая, забыв сказать, спокойной ночи, быстро уснула…

Мирослава Викентьевна была хорошо воспитана, поэтому, не предала значения вчерашней дерзости, подкупала её красота и конечно, фамилия. Пусть Луговой был поэт не первой величины, не Сергей Михалков, конечно, но всё же, детский поэт, и она, априори, к девочке относилась снисходительно…

Недели через две в примерочную зашёл господин средних лет, элегантный, во всём сером, лишь платиновая булавка с сиреневым аметистом, размером в миндаль, приглаживала серый шёлк его галстука и увидев её, мгновенно остановил свой взгляд на цвете её необычайных глаз… 

Она что-то почувствовала в его взгляде, вязкое и влекомое, но взяв у него из рук квитанцию и прочитав, - укоротить манжеты, опустилась на колено.

Он быстрым движение рук приподнял её за локти сказав: 

- Никогда, слышите, никогда, - и посадил её на маленький бархатный диванчик тет-а-тет, который стоял перед входом в примерочную…, - Вы не можете здесь работать, это не Ваше место…, на одном колене перед Вами должен стоять мужчина…   

Он довольно громко возмущался и держал её руки, пока Людмила Константиновна, так к ней обращались на работе, тихо не сказала:

- Давайте не будем собирать народ вокруг нас, я Вам без примерки всё сделаю, потом поговорим перед закрытием пассажа.


Этим вечером она не вернулась к Мирославе Викентьевне, не вернулась и в Царское село, только спустя время, встав с огромной кровати сливочного шёлка, надев заячьи шлёпки и раскрыв бирюзовый бархат стеклянной стены, она взглянула сверху двадцать первого этажа на зеркальную гладь океана, залитого солнцем и зевая, открыв огромный холодильник Миле, наполненный фруктами всех стран и деликатесами, взяла только одно антоновское яблоко и от нечего делать, впервые позвонила маме…


Наташа Петербужская.  @2025. Все права защищены.
Опубликовано в 2025 году в Сан Диего, Калифорния, США