Зеркало тьмы глава шестая

Каждую мышцу Иннокентия пронзил ток абсолютного, животного ужаса. По щеке, смешиваясь с потом, скатилась слеза — не печали, а горького, окончательного прозрения. Он рухнул на колени, и в его глазах, уставившихся в гниющую грязь переулка, не осталось ничего. Ни надежды, ни фанатизма. Лишь пустота, густая и бездонная, как смола.

И тут из чёрного провала подъезда, словно демон из щели в мире, выпорхнула тень. Лёгким, прыгающим шагом, с широкой, неестественной улыбкой, растянувшей губы до ушей. Маньяк присел перед ним на корточки, взял его за плечи — почти по-дружески.

— Ну что, привет, червяк, — прошептал он, и его дыхание пахло медью и сладкой черникой.

Улыбка с его лица исчезла мгновенно, как будто её и не было. В глазах вспыхнула плоская, безжизненная жестокость. Легкое движение блестящей полоски стали — и горло Иннокентия расползлось алым ртом.

— Ты даже не достоин стать подношением для Бога, — каждое слово маньяка было пропитано не ядом, а леденящей констатацией факта, словно он сообщал погоду.

Он встал, отступил на шаг, наблюдая, как Иннокентий, с пустыми глазами и тихим бульканьем в глотке, оседает на землю. И в тот же миг его лицо вновь озарила невинная, детская улыбка, сияющая и радостная.

— Только я, — прошептал он, поворачиваясь к умирающему спиной. — Только я достоин быть рядом с ним.

И он засеменил прочь, легко и бесшумно, как радостный ребёнок, бегущий навстречу своей самой желанной игре.

Паша закончил осмотр. Его руки были исполосованы острым краем мусора, штанина порвана, а форма испачкана не только грязью, но и тёмными пятнами собственной крови. Он смотрел на эти пятна не с отвращением, а с благоговением. Они... они знак. Знак того, что я старался для Него. Что я пролил кровь. Я буду нужным.

Он побрёл обратно к Дмитрию, волоча раненую ногу, и предстал перед ним, как грешник перед судиёй.
—Я... я не нашёл ничего, — его голос дрожал, выдавая смесь страха и постыдного ожидания.

Дмитрий медленно провёл рукой по лицу, смазывая усталость, и глубоко, с присвистом, выдохнул.
—Ладно. Где второй?

Паша задрожал сильнее. Предвкушение вспышки, того очищающего гнева, заставило его сердце биться чаще.
—Я... я не знаю.

Дмитрий бросил на него короткий, раздражённый взгляд, в котором не было ни капли интереса, и перевёл его на толпящихся рядом рядовых.
—Быстро найти этого червя! — рявкнул он, и оперативники бросились в переулок.

Сам же Дмитрий развернулся и направился к служебной машине. Он лёг на её капот, раскинувшись с той же небрежной грацией, с какой лежит на солнце упитанный кот. Его взгляд, пустой и тяжёлый, уставился в проплывающие по небу облака, будто ища в их бесформенных очертаниях ответы на вопросы, которые не могла дать земля.

Стая журналистов тут же навела на Дмитрия свои камеры, словно дула. Он лежал на капоте, не шелохнувшись, его безразличие было плотнее любой брони. Ему было плевать.

Рядовые, получив приказ, рванули в переулок, оставив Пашу и Дмитрия в одиночестве. Едва скрывшись за углом, первый из них, коренастый детектив с лицом, прожжённым всеми мыслимыми стрессами, прислонился к шершавой, облупленной стене и, дрожащей рукой, прикурил сигарету.

— Грёбаный Дмитрий, — выдохнул он струёй едкого дыма. — Он слишком... — он не нашёл нужного слова, просто махнул рукой, словно отмахиваясь от мошкары.

Второй, молодой и ещё не утративший блеск в глазах, нервно оглянулся.
—Мне кажется, не стоит такого говорить. Он... он может слышать. Он страшнее этого маньяка.

Первый рядовой горько усмехнулся и кивнул, указывая сигаретой в сторону улицы.
—Да. Маньяк — он безумец. Его логику, в принципе, можно понять. А он... — он снова запнулся. — Мне даже интересно, не он ли и есть маньяк? Может, он сам себя ищет?

Он бросил окурок под ноги и с силой раздавил его каблуком.
—Ладно, пошли искать этого чёртова червя. А то он нам не головы открутит... Он их просто оторвёт и даже не заметит.

Они ушли вглубь переулка, оставив за собой неразрешённый вопрос, повисший в воздухе вместе с запахом табака и страха.

Паша прислонился к стене в тени, подальше от назойливых объективов, но в такой точке, чтобы Дмитрий оставался в поле его зрения. Он бормотал себе под нос, и всё его тело мелко дрожало: «Не снимайте меня... нет, только не снимайте...»

Вдруг он заметил, как одна из журналисток, самоуверенная и улыбчивая, о чём-то быстро договорилась с полицейскими у оцепления. Те пропустили её с хищными ухмылками — все они в предвкушении ждали, как Дмитрий размажет её напористость о стену своего равнодушия.

Девушка подошла к машине, загородив Дмитрию вид на небо.
—Здравствуйте! Я бы хотела узнать, что здесь произошло? — она широко улыбнулась, демонстрирую идеальную карьеру. — С вашими личными подробностями, конечно.

Дмитрий повернул к ней голову с таким запозданием, будто сигнал до его мозга шёл несколько световых лет. Он лениво зевнул, потянулся, кошачьим движением разминая плечи. Девушка уже приготовилась записывать, ожидая хоть какой-то реакции, пусть даже грубой.

Но он просто перевернулся на бок, спиной к ней, и продолжил разглядывать облака, как будто её — с микрофоном, улыбкой и амбициями — просто не существовало.

Воздух вокруг сгустился от унижения. Сзади донёсься сдержанный хохот тех, кто её пропустил. Её лицо пылало.

И в этот момент из переулка, как снаряд, вылетел один из рядовых. Его форма была в грязи, волосы всклокочены, а зрачки расширены до бездны.
—Иннокентий... — он захлёбывался, пытаясь поймать воздух. — МЁРТВ!

Слово повисло в воздухе, разбивая все насмешки, все амбиции и всё равнодушие. Игра снова изменилась. Теперь в ней была кровь своего.