Воспоминание

Эта ночь была бархатная, словно волшебник бережно накинул на небо тёмно-синее покрывало, сохранив каким-то образом сияние рассыпанных серебряных звёзд, сопутствующих моим воспоминаниям. Неподвижные звёзды освещали то далёкое детство, которое лежало себе смирно на дне души, а поверх неё дышала книга жизни… Что-то недозволенное приоткрыло створку души и уже не просто бархатная, а какая-то колдовская ночь затащила меня в лабиринт воспоминаний...

Я уснула, как мне казалось, ближе к полуночи, зашторив стеклянную веранду, выходящую в сад, жёсткой парчовой гардиной, оставив вечно зелёный сад ночной прохладе… Сперва коварная ночь погрузила меня в мучительное воспоминание, в знакомый до боли запах, в запах белоснежно цветущей черёмухи, хотя в моём саду, такие запахи меня не радовали, ни запах горькой рябины, ни яблони в шифоновом мареве, и уж тем более, черёмухи…

В моём саду карликовые пальмы в расписных вазонах безрадостно стояли круглый год на железных пьедесталах, как говорится не Богу свечка, ни чёрту кочерга… Ни тебе аромата, ни аленького цветочка…

Этой ночью непрошенная гостья разбудила меня запахом белой черёмухи, что цвела в саду моего детства… Ярко включились в сон любопытные небесные звёзды, освещая длинный путь моим воспоминаниям… 

Это было не просто в каком-то году, это было в другом веке, в другой стране, родной и уже теперь далёкой, с той страной меня связывало детство и трогательное переживание проснувшегося чувства, а с этой - круглая, длинная жизнь, полная незначительных переживаний и невыносимо трудных побед.

В прошлое заглядывать страшно, тем более погружаться в детство, в аромат черёмухи. И страшно было идти в безвозвратное детство, в детство безграничной веры и радости, когда всё твоё окружение — это колодезный серый двор, а войдёшь в него и радуешься. Он и сейчас, верно, стоит серо, одиноко, с узким пролётом в неизбежно серое небо…

Вот ведь как получается, вроде гостья из прошлого предлагает тебе встречу, а ты не готова её принять, хочется, конечно, но необъяснимая боль идёт с гостьей в ногу…

Вспоминаю Фонтанку, её свинцово неприветливой цвет воды и пронизывающий ветер в спину, он всегда норовил забраться поглубже, аж в душу, уже смеркалось, когда я возвращалась из дворца пионеров в сопровождении чернильных длинных облаков… 

Пройду через Чернышев мост и залюбуюсь, особенный он, не похожий на другие, с четырьмя часовенками, соединёнными тяжелыми цепями, нравились мне и его подвесные фонари под каждым куполом, и их голубовато-туманный свет, и дрожащее отражение в невозмутимо бурой воде, нравился мне этот короткий мост своей непохожестью на другие, и казался он мне забытым и печальным…

Вот погружаешься в воспоминания и испытываешь боль, которой раньше не было, там, от отсутствия необходимого, была простая, необъяснимая радость, как от пьянящего воздуха летнего или зимнего. Радость с годами выцвела и высохла, как проходит праздная весёлость и понимаешь, что необъяснимая радость бывает только в детстве…

Начертишь на тротуаре, найденным кусочком расколотого мелка клеточки-классики и скачешь спотыкаясь, на одной ноге, а радость, как лужица летнего, торопливого дождика, разливается по душе…

Или зимними лиловыми сумерками прикоснёшься, бывало, к сизому, седому инею детской горячей ладонью и счастье разливается в душе от оставленного тёмно-вишнёвого следа… 

Душа, неведомо зачем, сберегла эту память, а нынешняя, звёздами усеянная ночь, осветила её, вызывая боль разлуки и тоскливую улыбку. 

В одном из лабиринтов, воскресла неожиданно речка, летний пионерский лагерь и я не умея плавать, надувала воздухом наволочку и радовалась, смеялась и радовалась, что всё таки плыву…

В нежном возрасте радость покрывала всё, даже ночные очереди за недозрелыми помидорами, считались интересным приключением…

Почему дети жевали вар, жевали приговаривая, - зубы будут белые, как у негров. Чёрный кусок вара был, несомненно, грязным и вредным, но никто не задумывался, радостно было его достать и не жалко поделиться.

Сейчас есть жвачка всех видом, сладкая и пряная, и выдыхая, можно надуть полупрозрачный шарик, но вырастая из детских распашонок, я старалась поскорее сменить белые кружевные гольфы с кисточками на телесные прозрачные чулки.

И как хотелось поскорее сказать, - мне скоро исполнится шестнадцать…

Неловкость испытывала только от одной мысли о нём и краснела, гадая на ромашках…, сейчас, хоть румяны положи, от мыслей о нём ни одна девочка не покраснеет, да, что и говорить, подчас не распознать в нём его, может быть это вообще она…

Как говорил писатель Л. Н. Толстой:

- Всё смешалось в доме Облонских…

Эта ночь-чародейка, водит меня прямо хороводом воспоминаний… Воскресный, солнечный день, небо в розовом перламутре, стоит августовская жара, яблоня густая, ветки опустились низко, словно яблоня опустила свои измученные плечи, настолько тяжелы нынче её штрифельные яблоки. Вроде и яблочко-то не особо и велико, но кожица тонкая, жёлтая, с оранжево-красными полосками и вкус кисло- сладкий…

Руку протяни, чуть дотронешься и сама в ладонь ложится, а укусишь… и сочные брызги фонтаном разлетаются, а про хруст и аромат, говорить не приходится, за версту слышится… Не антоновка, конечно, так той равных нет…

Вот под этой раскидистой яблоней, полной наливных румяных яблок, сижу я и вся испереживалась, читая “Воскресенье” Толстого и благодать этого воскресного дня уж никак не вяжется с тем Воскресеньем, с тем настроением, с несчастной Катей Масловой, с соблазнителем Нехлюдовым, зато в моё душевное состояние и настроение, роман вписывался, мне же казалось, что и у меня пробуждение любви…

Я же читала в его глазах, что-то похожее на интерес ко мне, когда подойдя ко мне поближе, он как-то, понизив голос спросил:

- Тебе сколько лет?

Я, краснея каждой клеточкой своей невинной кожи, но всё же улыбаясь, сказала:

- Скоро шестнадцать…

Я втайне ждала ещё чего-то, какого-то продолжения, правда не знаю, чего я ждала, но только не того, что он меня спросит:

- А маме, маме сколько лет?

И дальше он продолжил:

- Видишь, ты уже взрослая девочка и я могу тебе доверить свою тайну, мне очень нравится твоя мама… Я понимаю, она старше меня, но это совершенно неважно… Я видел, ты же была на прошлой неделе с мамой в театре, я оставлял для неё билеты и специально в первом ряду, чтобы смотреть на неё, и петь только ей… Она тебе ничего не говорила…, обо мне…

Ревность к маме не возникла, она мне самой нравилась, она была очень красивая и весёлая, гостеприимная и радостная…, да и на него я не обижалась, он был смешной, маленький, толстенький армянин с каштановым венчиком вьющихся, набриолининых кудряшек, у него были озорные, весёлые, рыжие глазки, но когда он пел, внутри что-то сжималось и это состояние души мне нравилось, я об этом думала, что-то дорисовывала…

Наш дом всегда был полон радости, смеха и длинных застолий, кто-то привёл его к нам в гости, так он и влился в мамину компанию…, влился и влюбился… В ту пору он был солистом популярного оркестра под управлением Эди Рознера и гастролировал в Ленинграде, у женщин пользовался неизменным успехом, потому что романсы - это прихоть женщин, как он говорил, а прихоть надо ублажать, влюбленные дамы заваливали его букетами, иногда по десять раз вызывали на бис…

Почему моя память заглянула в этот забытый уголок лабиринта… Потому, что в тот вечер, когда Мартик Аванесьян пел знаменитое танго "Караван"-одну из самых известных композиций Дюка Эллингтона. Эдди Рознер с успехом включил этот блюз в свой репертуар и “Караван” — стал одним из наиболее знаменитых шлягеров джазовой музыки двадцатого столетия. Так Мартик Аванесьян, приглашённый Э. Рознером, покорял дамские сердца, его голос звучал так, что каждая женщина чувствовала себя любимой и каждой казалось, что он пел для неё. И моему, наполненному радостью юному сердцу, показалось, что он весь вечер не сводил с меня глаз, так в моей душе прозвучали первые струны пробуждения…

А оторвать глаз своих он не мог, оказывается, от мамы…

- Музыка была на свете очень давно и будет после меня, - повторял он слова Рэя Чарльза, и продолжал, - я просто старался оставить свой след…

Я не знаю, удалось ли ему оставить в музыке свой след, Рэю Чарлзу удалось, а Мартику, неожиданно удалось оставить влюблённый след в моей душе.

Август выдался жарким, солнце, казалось, передумало отдыхать и погружаться в прохладу финского залива. Считай, прошла неделя, как мы отдыхаем… Мама в соседском саду собирает смородину, я в белом ситцевом платье в мелкий горошек сижу под яблоней и читаю пресловутое “Воскресенье”, вдруг вижу приехал Мартик, смущаясь говорит: 

— Вот соскучился, решил навестить…

У меня душа в пятках, а он говорит:

- Давай я тебя сфотографирую…

Я, улыбаясь, встаю со скамейки, иду в горницу и надеваю на голову косыночку, мне казалось, надо себя чем-нибудь украсить, я тогда не понимала, что юность краше любой косынки, быстро уходящее украшение…

Он сфотографировал, а потом таинственно спросил, почти что шёпотом:

- Сколько тебе лет?

Как же мне хотелось быть старше и ему нравиться…

Ну, а потом…, а что потом, пока мама собирала смородину, весь разговор был о ней…, о том, как он в неё влюблён…

Безудержная ночь вернула меня в тот день, день душевного совершеннолетия…

А фотография осталась, только горошек выцвел и платье обернулось многоточием…



Наташа Петербужская.  @2025. Все права защищены.
Опубликовано в 2025 году в Сан Диего, Калифорния, США.