Наблюдатель за пропавшими носками

Я странник между мирами двух корзин, где чистое беседует с грязным. Мой титул стар, мой промысел един: считать носки, не ждущие соседа.

Как много их — осиротевших душ! Один в полоску, красный, вылинявший. Другой — с оленем. Третий весь продут, Четвёртый вяло пахнет бергамотом.

Я знаю тайну Вечного Распада: вещи не исчезают просто так — они уходят в параллельные миры, где существует призрачный кабак, где ложки и портфели пьют забвение, расчёски, ручки, детские колечки и та заколка моей бабушки... Туда же утекли важные словечки, которые говорил мне самый лучший друг, — но я забыл. И он забыл. И вдруг мы стали тише и холоднее.

Смешно ли это? Грустно? Я не знаю. Как философ, размышляющий о ненужных мелочах, сижу в тоске, разбирая носки, и чувствую, что стал ещё

Вот этот шерстяной — с тибетского базара, ему лет двадцать, может, тридцать пять. Владелец мёртв. Осталась только пара Воспоминаний, которые нельзя обнять.

А этот — детский, розовый, с машинкой. Ребёнок вырос, стал солидным мужем, Директором, отцом, седым начальником, — Но этот носок ему по-прежнему нужен. Нужна та безмятежность, когда можно Не думать о налогах и войне, Когда весь мир уютен, безгранично прост, И мама рядом, и судьба несложна...

Я собираю призраки вещей. Мой склад огромен — три вселенских зала, Где пыль веков танцует среди лучей, И где когда-то ликовала любовь, Оставив след — платок, помаду, нить. Здесь бритвы тех, кто больше не брился, Здесь туфли тех, кто перестал ходить, И письма тех, чей адресат забылся.

Я плачу? Да. Смеюсь? Конечно, тоже. Ведь в этом балагане всё смешно: хранить обломки прожитого — можно, а вот вернуть — не суждено.

Луна глядит в пыльное окошко, Освещая мою унылую долю. Я нахожу ещё один носок — Бордовый, шёлковый, немного изысканный. Он помнит женщину. Духи. Отель. Измену? Страсть? Раскаяние? Не знаю. Но чувствую — он прожил больше, чем хотел, И теперь молчит, пропадая в углу.

Как хочется уснуть среди этих гор, Где носки лежат, как альпийские вершины! Закрыть глаза, забыть о разговоре С самим собой — о смысле, о причине.

Но я не сплю. Я — вечный инвентарь Утраченного счастья человечества. Мой крест — хранить бессмысленный словарь Забытых жестов, недосказанных фраз.

И в этом, быть может, есть величие? Или только жалость? Или же призвание? Я смотритель, и больше никем не могу быть. Таков мой путь, мой камень Сизифа.

Медведи спят у пастуха Арктура, А у меня — носки в корзинах. Не менее величественна фигура, Не менее нелепа, впрочем, в наши дни.